Текст книги "Фарцовщик (СИ)"

Автор книги: Руслан Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Я вышел от него в темноту, в мороз, который к вечеру усилился настолько, что дыхание застывало клубами прямо перед лицом, и шёл к станции пешком, думая одновременно о сером пальто в дворе Кузьмича, о том оценщике из пятьдесят восьмого, чьё имя Соломин так и не назвал, и о Лене, чей смех этих последних дней казался мне единственной реальной, не отравленной ничем частью моей жизни, а теперь вдруг стал казаться чем-то, что нужно немедленно защитить от всего остального, что я только что услышал.

Я не знал ещё, пойду ли я на то, что предложил Соломин. Но я знал, что впервые за весь этот кошмар с Резником у меня появилось не просто ощущение опасности, а слово для того, что нужно было сделать, и слово это было тяжёлым, некрасивым и, кажется, неизбежным.

На следующий день я всё-таки поехал в библиотеку, хотя было ещё утро и до закрытия оставалось часов семь. Лена удивилась, увидев меня в такое время, но ничего не спросила: просто вышла из-за стойки, накинула пальто поверх халата, никому не сказав ни слова, и мы полчаса гуляли вокруг библиотеки по кругу, пока не замёрзли окончательно.

– Вы сегодня какой-то потерянный, – сказала она наконец. – Что-то случилось?

– Случилось, – сказал я. – Но я пока не готов рассказать что. Просто хотел вас увидеть. Убедиться, что вы есть.

Она посмотрела на меня внимательно, и я видел, как она хочет спросить дальше, но сдерживается, помня вчерашний разговор на остановке.

– Я есть, Виктор, – сказала она просто. – И буду, пока вы сами всё не испортите молчанием. Так что не тяните слишком долго.

Я кивнул, и мы пошли обратно к библиотеке, и я думал, что если мне действительно придётся сделать то, что предложил Соломин, я хочу успеть сделать это раньше, чем закончится время, которое она мне так великодушно дала.

Глава 26. Донос

Три дня я обдумывал слово, которое произнёс Соломин, и все три дня оно менялось у меня в голове, как монета, которую крутишь на столе: то ложилось одной стороной – необходимость, единственный работающий рычаг, то переворачивалось другой – предательство, самое обычное, без всяких оправданий предательство человека, который сам живёт нарушением закона, но почему-то решил, что его нарушение чище чужого.

Я не рассказал об этом ни Лене, ни Сашке, ни даже Кузьмичу, хотя именно Кузьмич первым произнёс вслух мысль про «сделай что-то раньше, чем сделают с тобой». Мне казалось, что если я скажу это вслух ещё раз, кому-то ещё, оно станет окончательным раньше, чем я сам буду готов к тому, что оно означает.

На четвёртый день я перестал обдумывать и поехал к Пахомову.

Он сидел в своей комнате при сельсовете, той же самой, где однажды разворачивал тряпочку с часами, и что-то писал в толстом линованном журнале, придавливая страницы локтем, чтобы не заворачивались от сквозняка. Увидев меня, он не удивился – за последние месяцы я приучил его к тому, что мои визиты редко бывают случайными.

– Виктор. Что на этот раз? Опять кому-то часы вернули?

– Мне нужен серьёзный разговор, Александр Николаевич. Не участковый, а человеческий.

Он отложил ручку и посмотрел на меня внимательнее, чем обычно смотрел на людей, приходящих с проблемами, – так смотрят, когда чувствуют, что дело выходит за пределы обычной компетенции.

– Садись.

Я сел напротив, на тот же табурет, на котором сидел, когда он выяснял правду про часы бабки Поли, и понял, что второй раз в этой комнате чувствую себя точно так же – на грани между тем, чтобы сказать всё, и тем, чтобы промолчать и уйти.

– Помните человека, который приходил ко мне спрашивать про мой канал? Резника?

– Ты про него уже рассказывал, – сказал Пахомов, хотя я точно помнил, что никогда не называл ему это имя прямо – видимо, слухи в этом районе действительно расходились быстрее, чем я успевал их контролировать. – Дальше что?

– За ним стоят люди серьёзнее, чем он сам. Валюта, золото, не мелочь вроде джинсов. И эти люди начали интересоваться мной напрямую. К моему знакомому уже приходил человек – не с угрозами, просто с вопросами, и от этих вопросов у всех, кто в курсе, кровь стынет сильнее, чем от угроз.

Пахомов молчал, и я видел, как у него в голове что-то быстро складывается, будто он раскладывает пасьянс, в котором каждая карта означает не масть, а последствие.

– И ты пришёл ко мне зачем? – спросил он наконец. – Пожаловаться? Я, Виктор, участковый, у меня велосипед казённый и одна камера в кабинете, и та с делами про кражи из сельпо. Валюта – это не моя епархия, это уже совсем другой этаж, туда меня даже на порог не пустят.

– Я знаю. Мне нужно, чтобы вы помогли донести это до тех, кто пустит.

Он замолчал надолго, и в этом молчании было больше, чем в любом ответе, – я видел, как он взвешивает не столько мою просьбу, сколько то, что она значит для него самого, для его собственного положения, зажатого между желанием выслужиться и страхом привлечь к себе внимание такого масштаба, с которым он раньше не сталкивался.

– Ты понимаешь, что просишь? – сказал он наконец, тихо, почти не разжимая губ. – Ты просишь меня, чтобы я, рядовой участковый из деревни, где даже отделения нет, поднял вопрос о золотой контрабанде на уровень, до которого я лично никогда не дотягивался. Это не рапорт про кражу мотоцикла, Виктор. Это уровень, на котором меня саму первым делом спросят: а откуда ты, товарищ Пахомов, вообще про это узнал? И что мне отвечать? Что мне сдал информацию человек, который сам полгода возит вещи неизвестного происхождения и вась-вась с половиной района?

Я почувствовал, как земля снова уходит из-под ног – теперь уже не от страха перед Резником или его хозяевами, а от простой, отрезвляющей логики Пахомова: чтобы разоблачить одну сеть, мне нужно было пройти через человека, который сам мог оказаться заинтересован в том, чтобы разоблачение задело и меня заодно.

– Значит, вы мне не поможете?

– Я этого не сказал. – Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна, за которым шёл мелкий, редкий снег. – Я сказал, что тебе нужно понимать цену. Если я это подниму – а я, возможно, подниму, потому что то, что ты рассказываешь, действительно серьёзно, и я не хочу потом, когда всё раскроется без меня, объяснять начальству, почему знал и молчал, – так вот, если я это подниму, дело не останется маленьким. Начнут искать всех, кто соприкасался. А ты, Виктор, соприкасался больше всех в этом районе, кроме, может быть, самого Резника.

– Что со мной будет?

– Не знаю, – сказал он честно, и эта честность напугала меня больше, чем любая гарантированная угроза. – Может, тебя оставят в покое, потому что ты дал наводку, а доносчиков, как ни крути, не любят трогать без крайней нужды – плохой пример для будущих доносчиков. А может, наоборот, решат, что раз ты знал столько подробностей, значит, был не наблюдателем, а участником, и тогда придут за тобой раньше, чем за Резником.

– А если я не пойду на это? Если просто буду сидеть тихо?

Пахомов посмотрел на меня долго, и в этом взгляде было что-то от того самого разговора, что случился между нами в мою первую осень, когда он спрашивал, почему в кусте два заготовителя вместо одного.

– Тогда рано или поздно они придут к тебе сами, без всякого твоего участия в решении, – сказал он. – И тогда у тебя вообще не будет права голоса в том, как это произойдёт. Донос – это, Виктор, не способ остаться чистым. Это способ хотя бы отчасти управлять тем, как тебя испачкают. Невелика разница, если по совести, но она есть.

Я сидел и думал про мужа Клавдии, который отказался стучать на заводе и, по её словам, до конца жизни этим гордился, и про то, что я собирался сделать нечто прямо противоположное тому, чем он гордился, – и в то же время понимал, что его ситуация и моя не были похожи ровно настолько, чтобы простое зеркальное отражение не работало. Он отказывался доносить на товарищей по цеху за мелкие провинности – на людей, которые воровали гвозди или опаздывали на смену. Я собирался доносить на сеть, которая торговала золотом и, судя по всему, была причастна к тому, что случилось с Митричем в шестьдесят третьем и с оценщиком Соломина в пятьдесят восьмом. Разница была не в форме поступка, а в том, что стояло за ним, – но легче от этого понимания мне не становилось нисколько.

– Александр Николаевич, – сказал я. – А вы бы как поступили на моём месте?

Он долго молчал, глядя в окно, и когда ответил, голос у него был тише, чем за весь предыдущий разговор.

– Я бы, наверное, тоже пошёл доносить, – сказал он. – Не потому что это правильно в каком-то высоком смысле, а потому что я двадцать два года смотрю, как люди в этом районе исчезают тихо, без суда, без объяснений, просто потому что оказались слишком близко к тому, до чего кому-то было дело. Лучше уж исчезнуть с каким-то смыслом, чем просто так.

Он сел обратно за стол, взял ручку, покрутил её в пальцах, не записывая ничего, будто сам ещё не был готов превратить наш разговор в официальную бумагу.

– Дай мне неделю, – сказал он. – Я знаю человека в области, с которым можно поговорить неофициально, не через рапорт, а просто как знакомый знакомому. Он служил в органах раньше, теперь на пенсии, но связи остались. Я через него узнаю, куда лучше обратиться, чтобы твоё имя, по возможности, осталось за скобками. Обещать ничего не могу, Виктор. Но постараюсь.

– Спасибо.

– Не благодари, – сказал он резко. – Я это делаю не для тебя, а потому что не хочу потом всю жизнь думать, что мог остановить что-то серьёзное и не остановил. Это, если хочешь знать, единственная разница между мной и тем начальником, который третий год не даёт мне машину и повышение, – я хотя бы иногда делаю что-то не ради галочки в отчёте.

Я вышел от него в темноту, и на улице снег усилился настолько, что фонарь у сельсовета едва пробивался сквозь белую пелену, и я шёл к люку пешком, потому что не мог заставить себя сесть за руль в таком состоянии.

По дороге я думал о том, что впервые за всю эту историю совершил поступок, обратной силы которого не было. Штаны Сашке я мог, теоретически, попробовать не отдавать – не отдал бы, и что-то изменилось. Товар Гарику я мог продать или не продать. Даже с холстом Сотникова, при всей его предрешённости, я хотя бы формально сохранял иллюзию выбора до самого момента исполнения. А это – этот разговор, эти слова, сказанные Пахомову, – было уже сделано, необратимо, и жернова, которые я привёл в движение, теперь будут крутиться независимо от того, передумаю я или нет.

Дома – то есть у деда – свет уже не горел, было поздно, и я не стал заходить, побоявшись, что не смогу скрыть на лице то, что только что сделал. Вместо этого я сел на порог бани, той самой, где нашёл когда-то жестянку с надписью «Витьке», и долго сидел в темноте, чувствуя, как снег понемногу забивается за воротник, и думал, что где-то там, наверху, в моей лавке на Сретенке, лежит спокойно и безучастно антикварный подстаканник, которому совершенно нет дела до того, чем занимается его владелец здесь, внизу, в чужом декабре сорок семь лет назад.

На следующий день я поехал в Талдом – не по расписанию, не под предлогом, а просто потому, что мне нужно было сказать хоть кому-то хотя бы часть правды, и Лена оказалась единственным человеком, с которым эта часть казалась возможной без того, чтобы утянуть её на самое дно того, что я знал.

Она сидела за стойкой, увидела моё лицо и, прежде чем я успел сказать хоть слово, встала и заперла дверь библиотеки изнутри, хотя до закрытия оставался ещё час.

– Рассказывайте, – сказала она. – Всё, что можете. Я жду достаточно долго.

Я рассказал – не про люк, не про Гарика, не про сорок семь лет разницы, но про Резника, про серого человека, про Соломина и его слова, и про то, что я только что сделал, сидя напротив Пахомова. Она слушала, не перебивая, и лицо у неё менялось от любопытства к чему-то куда более серьёзному, ближе к концу – почти к страху, хотя старалась она этот страх не показывать.

– Вы боитесь? – спросила она, когда я закончил.

– Да.

– Хорошо, – сказала она неожиданно. – Значит, вы не совсем дурак. Дураки в такой ситуации не боятся, они либо ничего не понимают, либо слишком много о себе думают.

Она подошла и, впервые за всё наше знакомство, обняла меня – не так, как обнимала бы случайного знакомого, а по-настоящему, крепко, будто хотела удержать на месте что-то, что грозило рассыпаться.

– Что бы ни случилось дальше, – сказала она в плечо, – приходите. Не обязательно с хорошими новостями. Просто приходите.

Я стоял, обнимая её в закрытой на замок библиотеке, за окном которой шёл снег, и думал, что если Соломин был прав насчёт того, что дела никогда не заканчиваются вовремя, а люди заканчивают ждать, то я, кажется, только что нашёл единственную причину, ради которой стоило бы поторопиться закончить всё это как можно быстрее, – не ради собственной безопасности, а ради права стоять вот так, обнимая кого-то, не думая одновременно о жерновах, которые сам же и запустил.

Глава 27. Осложнение

Неделя, которую просил Пахомов, растянулась на десять дней, и каждый из этих дней я проживал так, будто он мог оказаться последним спокойным днём моей жизни, – не драматизируя специально, а просто потому, что реальность вокруг меня перестала выглядеть надёжной хоть в чём-то.

На одиннадцатый день Пахомов сам нашёл меня на дороге между Спасским и Заозерьем – редкий случай, когда он ехал куда-то на мотоцикле не по своим обычным делам, а специально, судя по тому, как резко он затормозил, увидев меня.

– Сел, – сказал он вместо приветствия, кивнув на заднее сиденье.

Я сел, и мы проехали молча минут пять, пока он не остановился у обочины, вдалеке от любых домов, в чистом поле, засыпанном снегом до самого горизонта.

– Мой человек из области вышел на нужных людей, – сказал он, не оборачиваясь, продолжая смотреть вперёд, на дорогу. – Не КГБ напрямую – это было бы слишком заметно и слишком опасно для нас обоих, – а через ОБХСС, у них есть смежное направление, работают вместе с органами по таким делам, когда дело касается золота и валюты в товарных объёмах. Он передал наводку так, будто она пришла от анонимного источника, без имён, без привязки к тебе или ко мне.

– И что дальше?

– Дальше они начнут проверять, аккуратно, без шума. Соберут информацию, установят, кто на самом деле стоит за Резником, и когда наберут достаточно, придут с обыском и арестами. Это может занять недели, может месяц. Такие дела не делаются быстро, если делать их правильно.

– А если Резник почувствует, что что-то не так?

– Тогда он либо залечёт на дно, либо, что хуже, начнёт искать источник утечки, – сказал Пахомов, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то похожее на тревогу за меня, не только за дело. – Виктор, отсюда и дальше тебе нужно вести себя так, будто ничего не происходит. Никаких резких движений, никаких попыток самому что-то ускорить или проверить. Просто жди.

Ждать оказалось хуже, чем действовать. Я вернулся к своей обычной жизни – тряпьё, Гарик, редкие визиты к деду, – но каждый звук, каждая незнакомая машина на дороге заставляли меня внутренне сжиматься, как сжимается человек, ожидающий удара, о котором знает, что он придёт, но не знает откуда.

Единственным местом, где это напряжение немного отпускало, была библиотека в Талдоме.

Я приезжал к Лене теперь через день, иногда чаще, и мы гуляли по вечернему городу или сидели в её маленькой комнатке за читальным залом, где она держала электрический чайник и банку с сушками, и разговаривали обо всём, кроме того, что на самом деле занимало мои мысли постоянно. Это было хрупкое, искусственное спокойствие, но я цеплялся за него так, как цепляются за последний островок суши посреди наводнения.

– Вы сегодня опять не в себе, – сказала она однажды, наливая чай в две разномастные кружки. – Что-то происходит, а вы молчите.

– Идёт процесс, – сказал я осторожно. – Не могу рассказать подробности, но что-то движется. Просто нужно ждать.

– Ждать я умею, – сказала она, садясь напротив. – У библиотекарей отлично получается ждать, у нас работа такая – сидеть и ждать, пока кто-то придёт и что-то попросит. Но вы, Виктор, выглядите так, будто ждёте не результата, а самой беды.

Она была права, и от того, насколько точно она это увидела, мне стало и легче, и страшнее одновременно – легче, потому что кто-то видел меня насквозь, страшнее, потому что это означало, что скрывать становится всё труднее, а прятать её от последствий – если они придут – будет ещё труднее.

Осложнение пришло оттуда, откуда я меньше всего его ждал, – не через Резника, не через Пахомова, а через саму библиотеку.

Я приехал в четверг, как обычно, но застал Лену не за стойкой, а в коридоре, бледную, с руками, которые она нервно потирала одна о другую, будто пытаясь согреться, хотя в помещении было тепло.

– Что случилось?

– Приходил человек, – сказала она тихо, оглядываясь, будто боялась, что её услышат, хотя в библиотеке, кроме нас, никого не было. – Сегодня утром. В сером пальто, вежливый, представился инспектором из районо, сказал, что проверяет комплектование фондов.

У меня внутри всё оборвалось – серое пальто было слишком точным совпадением, чтобы оказаться случайностью.

– И что он спрашивал?

– Сначала правда про книги, про то, какие журналы мы выписываем, – сказала Лена. – А потом, между делом, как бы невзначай, спросил, не заходит ли ко мне молодой человек по имени Виктор, и что мы с ним обсуждаем, когда он заходит.

Я почувствовал, как земля под ногами исчезает окончательно – не просто уходит, а именно исчезает, оставляя меня в свободном падении.

– Что вы ответили?

– Что вы иногда берёте подшивки для какого-то своего интереса, – сказала она. – Больше ничего не сказала, честно. Но, Виктор, он не поверил, что это просто библиотечный визит. Я видела это по его глазам. Он смотрел на меня так, будто уже знал ответ и просто проверял, совпадёт ли то, что я скажу, с тем, что ему уже известно.

Это было ровно то же самое ощущение, которое я испытал сам, разговаривая с человеком в сером пальто у Кузьмича, – ощущение, что тебя не допрашивают, а сверяют, как сверяют показания прибора с уже известным результатом.

– Лена, – сказал я, и голос у меня дрогнул сильнее, чем мне хотелось бы. – Мне нужно, чтобы вы очень внимательно меня выслушали. Это не просто проверка фондов. Это те самые люди, о которых я вам рассказывал. И если они пришли к вам, значит, они уже знают о нас с вами больше, чем я думал, и это меняет всё.

– Меняет как?

– Раньше вы были человеком, о котором они, возможно, не подозревали. Теперь вы – рычаг. Способ добраться до меня через кого-то, кто мне дорог, точно так же, как они уже пытались добраться до меня через других.

Она побледнела ещё сильнее, и я видел, как в ней борются страх и злость – не на меня, а на саму ситуацию, в которую она оказалась втянута помимо собственной воли.

– Что мне делать?

– Ничего не менять, – сказал я, хотя сам не был уверен, что это правильный совет. – Продолжайте работать, продолжайте вести себя обычно. Если вы вдруг замкнётесь или начнёте вести себя странно, это будет выглядеть подозрительнее, чем что-либо ещё. Но, Лена… может быть, нам стоит какое-то время не видеться так часто. Пока это не закончится.

Она посмотрела на меня с таким выражением, что мне на секунду показалось, будто я ударил её физически.

– Вы серьёзно предлагаете мне спрятаться от вас, чтобы защититься от людей, которые уже про меня знают? – спросила она резко. – Виктор, это не работает так. Если они уже пришли ко мне один раз, наше расставание их не остановит, оно просто оставит меня один на один с этим без вас рядом. По-моему, это худший вариант из всех возможных.

Я понял, что она права, и от этого понимания стало ещё тяжелее – потому что единственный вариант, который казался мне защитой, на самом деле оказывался предательством, а единственный вариант, который казался верностью, увеличивал риск для неё же самой.

– Тогда что вы предлагаете?

– Быть рядом, – сказала она просто. – Открыто, честно, чтобы, если что-то случится, случилось с нами обоими вместе, а не с каждым порознь и в неведении друг о друге. Я взрослый человек, Виктор. Я сама выбрала во что впутаться, когда решила задавать вам вопросы после закрытия библиотеки. Не отбирайте у меня теперь право самой решать, чем рисковать.

Я не нашёл, что возразить, и, кажется, именно в этот момент понял, что люблю её – не в романтическом, книжном смысле этого слова, а в самом простом, практическом: настолько, что готов был рискнуть собственной безопасностью, лишь бы не рисковать её доверием ко мне.

В тот же вечер я поехал к Пахомову, нарушив его собственный совет не делать резких движений, потому что резкое движение только что сделали за меня.

– Они вышли на Лену, – сказал я, как только он открыл дверь. – На девушку, с которой я встречаюсь в Талдоме. Приходили в библиотеку, спрашивали про меня напрямую.

Пахомов выругался – впервые за всё наше знакомство я услышал от него настоящее ругательство, не служебное, а искреннее, человеческое.

– Значит, дело двигается быстрее, чем я думал, – сказал он, впустив меня и садясь тяжело на табурет. – Либо мой человек из области кому-то проговорился, либо, что вероятнее, сеть Резника сама забеспокоилась и начала проверять всех, кто рядом с тобой, на всякий случай, даже без прямой связи с нашей наводкой.

– Что теперь делать?

– Молиться, чтобы наши раньше добрались до Резника, чем его люди – до твоей девушки, – сказал он мрачно. – И готовиться к тому, что времени у нас меньше, чем мы рассчитывали.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось не осуждение, а что-то похожее на сочувствие человека, который сам давно понял, что в этой жизни хорошие решения редко бывают безопасными, а безопасные решения редко бывают хорошими.

– Держись, Виктор, – сказал он. – Осталось недолго. Так или иначе.

Я вышел от него в темноту, зная, что «так или иначе» может означать две совершенно разные вещи, и что я, при всём своём знании будущего в целом, понятия не имею, какая из них ждёт меня и Лену в частности.