Текст книги "Шествие императрицы, или Ворота в Византию"

Автор книги: Руфин Гордин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)

Что ж, он готов все вынести, и эту с каждым днем накаляющуюся злобность. Только вот за детей боязно. Надо бы их отправить в Россию, пристроить получше. Князь Григорий обещал, и придется ему нынче напомнить.

Словно бы не вовремя он сюда явился. Государыня занята императором Иосифом, иностранными министрами, всей этой суетой, коя окружает шествие. Но ведь не напрасно его сюда истребовали. Стало быть, нечто важное задумано. Иначе с курьером бы бумагу прислали.

И стал Яков Иванович дожидаться, когда же наконец дойдет и до него черед. Случилось это нескоро. И день, и два, и три минули, а ее величество все была занята императором. И разговорами, и прогулками, и катанием по заливу, чье лоно приманчиво голубело и было покойно.

Ждал-ждал, а всего-то разговору было на полчаса.

– Какое твое мнение, Яков Иваныч, – обратилась к нему государыня, – замышляет турок противу нас нечто злостное?

– Беспременно замышляет, ваше величество. Жаждет отмщения за все свои протори. Более всего духовенство ихнее злобствует, простой народ распаляет. Крым-де был мусульманский, а стал христианский. Сколь я ни старался доказать их везирам, что Крым все едино в татарах, что их осталось более всего, не хотят и слушать. Порушили-де мы их веру и закон, исконную землю пророка захватили и сего терпеть они долее не могут.

– Как ты думаешь, пойдут они на нас войною?

– Могут, всемилостивая государыня, простой народ шумит, бунтует, худо ему живется, вот муллы и винят во всем русских, неверных. А народ по своей темноте верит: святые люди не могут-де обмануть.

Екатерина поморщилась. Надо во что бы то ни стало повременить с войной. Сейчас. Хотя быть ей неизбежно. Однако еще рано, рано, повременить бы год-другой. Самая малость осталась – довооружить войско, флот, собрать в казне поболе денег… В победе над турком она, как женщина, нимало не сомневалась. При таковых-то полководцах, как Потемкин, как Румянцев-Задунайский, как Суворов, как Репнин, как Кутузов… мудрено не одержать генеральную викторию над вековечным врагом креста и Христа.

– Потщись, Яков Иваныч, умирить турка, – сказала она. – Нам не время еще воевать. Надобно со всех сторон быть готову, дабы крови христианской поменее пролилось. Год-другой миру надобен. Мы рескрипт тебе дадим со многими мирными и увещевательными словами. Авось подействует.

– Бельмо у них на глазу – Крым. Только и талдычат: Крым-де обманом заполучили, неможно ему быть под Россией. Ежели бы не Крым, угомонились бы на время. Остальное – мелочишка. А так очень им досадительно. Опять же француз баламутит.

– Только ли?

– Нет, всемилостивая государыня, там комплот сплелся: Франция, Голландия да Англия. Не ведаю, кто еще к оным прилепится, но охочие есть. Опасаются могущества России, весьма опасаются.

– Ты, Яков Иваныч, всю свою мочь приложи, дабы отвратить войну. Коли надобны дачи везиру и министрам его деньгами, мягкой ли рухлядью либо еще чем, князь тебе выделит сверх уже отпущенного. Жалеть ничего не станем: жадность дороже обойдется.

– Дачи потребны, верно – ихние первые люди да и сам султан весьма любят мошну набивать. Ни одно дело без сего не обходится. Все продают: должности, людей, землю, суд. Лихоимство, можно сказать, у чиновного турка в крови. Малый – по-малому, большой – по-большому.

– Не жалей, а коли недостанет, посули еще, мы отошлем. Понял?

– Понял, милостивица наша, – склонился Булгаков, ломая спину.

– Ну, спасибо тебе за службу, награжденье не заставит ждать. – И Екатерина протянула ему пухлую белую руку, к которой он благоговейно приложился. – Езжай с Богом, важно, чтобы ты у турка под рукой был и все его замыслы вовремя проницал. И нам отписывал почаще.

Булгаков вышел с Потемкиным.

– Ты, Григорий, сулился мне о ребятишках моих позаботиться: боязно мне их тамо при себе держать.

– Будь покоен, Яша, определю их в кадетский корпус, когда прибудут. А ты, как сказано, за турком надзирай, подкупай чиновников, мне пиши особо. Войны, вестимо, не миновать, но, как наказала государыня, отдалить ее надобно хотя на год-полтора. Старайся.

– Ужо постараюсь, князь Григорий.

Севастополь произвел на всех огромное впечатление. К нему присовокупилось все увиденное в Екатеринославе, Херсоне, Бахчисарае. Потемкина славили на все лады. Заслуги его были неоспоримы. Даже скупившийся на похвалы император Иосиф нашел нужным восславить князя.

– Севастополь – это великое приобретение России на вечные времена. Поздравляю вас, князь, вы сделали государству поистине царский подарок. Отныне он будет навечно связан с вашим именем.

«Топтать будут мое имя, – с горечью подумал Потемкин. – Топтать и всяко изничтожать – так уж у нас ведется. Либо вовсе забудут, изгладят из памяти. По мне. Бог с ним, со славою, лишь бы возрос мой посев, лишь бы дал плоды, коими и я успел сполна насладиться. Небось не захиреют они после меня. А там – Бог с ним, там уж мне все едино. В рай не сподоблюсь, а в ад… Много грехов на мне, верно, не отмолить. Но и добро должно зачесться, было его немало».

Промолчал, ничего не сказал, лишь наклонил голову в знак благодарности. С трудом подавил в себе желание бежать от этой суеты, забиться в один из своих углов и предаться мучительным казням. «Покаяния отверзи ми двери…» Кто ведал доподлинно, что с ним бывало во дни приступов хандры? Каялся истово за все свои прегрешения, бил поклоны пред чтимыми иконами, случалось, всерьез подумывал о пострижении… И все затем, чтобы с новой силой предаться греху.

Оглядывался округ себя: а кто чист перед Господом? Не было таких в его кругу. Он был как все, но только куда выше – выше натурою, а следовательно, и желаниями. Жил на широчайшую ногу, вокруг него крутились сотни слуг, певчих, музыкантов. Музыка была его отрадой, отдохновением. Были и другие прихоти – по женской части. Кто осудит? Земной человек. Господь вложил в желания иной, раз сверх меры. Ему надобно было разряжаться, он и разряжался с благословения Божия.

Но зато и служил, не щадя себя! И власть ему нужна была более для дела, нежели ради собственной прихоти. Кто поймет, кто оценит, но не пустою хвалой, развеваемой, яко дым? Разве что государыня? Да, она знает ему истинную цену, только она…

На этой мысли умягчился. Отошло!

На северной стороне с великой поспешностью строили деревянную крепость. Участь ее была заранее предопределена: она должна была пасть под бомбами и ядрами учебной атаки. К приезду государынина кортежа полагалось ей быть готовою, но захлопотались, завозились и теперь поспешали.

Для обозрения картины штурма князь предназначил флагманский корабль «Слава Екатерины», так пока и не переименованный. С его высокого борта все будет видно, как на ладони. А для штурмования крепости, с общего согласия морских чинов, отвели фрегат «Страшный». Его команда, как сказывали, была всех искусней в стрельбах.

Дни стояли на диво ясные, по утрам легкая сиреневая дымка окутывала горы, воздух был живителен и чист. Вода в заливе была той же голубизны, что и небо, а когда на солнце наползали облака, она темнела.

– Экая благодать! – сощурилась Екатерина, блаженно потягиваясь на солнце. – И угораздило же тебя, князь, в такую-то погоду устраивать грохотанье и штурмованье. Не думаю, что картина эта станет тешить взоры.

– Никак нельзя сего экзерциса миновать. Флоту надлежит быть в полной готовности, благо турок вот он, под носом.

Князь имел в виду Очаков, где швартовался турецкий флот и угрожающе маневрировал близ крымских берегов. Очаков был бельмом на глазу. Агенты доносили: турки усиливают гарнизон, укрепляют крепостные сооружения.

С другой стороны Днепровского лимана, на Кинбурнской косе, стоял Суворов со своими чудо-богатырями. Турки то и дело покушались на этот клочок земли. Он представлял собою зримую опасность для Очакова. Они ждали вылазки. И сами норовили напасть. Противостояние это напрягалось, грозя сорваться. И всем флотским было ясно, что вот именно здесь начнется, и равновесие рухнет.

А Потемкин неистовствовал: Очаков был ему ненавистен. Если бы он мог, то разгрыз бы его зубами. Турки устроились под носом, под самым носом, и ничего нельзя было поделать. В случае войны Очакову должно было пасть первым. И он представлял себе, что вот эта деревянная крепостца – прообраз Очакова. На его глазах она будет сокрушена.

Избранные взошли на борт «Славы Екатерины». Взвился кейсер-флаг. Корабль при частично распущенных парусах медленно выплыл на середину залива и бросил якорь.

Благословенная тишина стояла над водами. Чайки безмятежно покачивались на волне. Иная из них, пронзительно вскрикнув, вспархивала и, держа в клюве рыбешку, уносилась куда-то за холмы.

Вдалеке показался фрегат. Он плыл неторопливо, на зарифленных парусах, медленно приближаясь к крепостце. И казалось, так же медленно минует ее и удалится восвояси, не решившись нарушить эту благостную тишину.

Но нет. Вдруг громыхнул правый борт, белые дымки повисли над кораблем, и в тот же миг ядра с грохотом расщепили бревна. Еще один залп, на этот раз брандкугелями, и дерево занялось. Пламя сначала нерешительно, а потом все жадней и жадней начало пожирать крепостцу.

Фрегат продолжал палить. Горящие бревна с треском рушились. Иные из них скатывались в залив и с шипением гасли.

– А где же князь? – неожиданно спохватился Иосиф.

Екатерина усмехнулась:

– Попросил дозволения быть на фрегате. Воистину «Страшный». Эк разметал. Молодцы артиллеристы! Небось и князь не удержался – самолично наводил да пальник прикладывал. Мнил перед собою Очаков, знаю я его.

Крепость обратилась в груду горящих бревен. Пушки фрегата замолкли, и слышен был лишь треск горящего дерева. На борт флагмана поднялись новоиспеченные контр-адмиралы Ушаков, Мордвинов и граф Войнович – они были на «Страшном». Явился и князь: как видно, он разрядился на фрегате, вид у него был довольный.

– Благодарю вас, господа, – обратилась к ним Екатерина, – вы стреляли метко, наверно, князь Потемкин немало тому способствовал.

– А как же, – вразнобой откликнулись моряки, – самолично наводил и стрелял, даже прислуга была довольна.

– А? Что я вам говорила! – торжествующе воскликнула Екатерина. – Разве ж он устоит? – И после паузы прибавила: – А ежели бы крепость не молчала, а отвечала? Да столь же метко, сколь и вы? – И, видя, что моряки замялись, с чисто женским лукавством закончила: – Тогда я бы, опасаясь за вас, направила мой корабль вам на помощь. Не то турок вас зажег. И остались бы от вашего фрегата одни головешки. Как от этой крепости.

Сквозь магический кристалл…

Ветвь семнадцатая: май 1453 года

Итак, 14 мая султан повелел перебросить батареи через наплавной мост к Влахернской стене, решив, что его флот, столь хитроумно проникший в Золотой Рог, находится в безопасности и более не нуждается в защите. Участок же стены, поднимавшийся на холм, казался ему уязвимым.

Турецкие хумбараджи открыли яростную пальбу. Они обстреливали этот участок стены на протяжении двух дней. Но разрушения были незначительны.

Султан гневался. Усилия его артиллеристов ни к чему не приводили. И он не мог их винить. И тогда он решил сосредоточить огневую мощь своих пушек на участке стены у реки Ликоса. К тому времени он был разрушен более всего и наспех заделан защитниками великого города.

Теперь обстрел начался с удвоенной силой. Он возобновлялся с первыми лучами солнца и длился от зари до зари. Чудовищная пушка Урбана могла стрелять с большими перерывами, нужными для того, чтобы ее зарядить. Зато массивные ядра ее наносили наибольшие разрушения.

Однако неутомимые защитники напряженно трудились каждую ночь. И к утру успевали заделать бреши. Так что туркам приходилось начинать все сначала.

В один из дней султану пришла в голову мысль подвести подкоп под одну из стен. Он приказал отыскать опытных землекопов и такой участок, где земля была податливей.

Землекопы нашлись, это были сербы из серебряных рудников. После долгих проб, которые велись по ночам, выбрали участок возле Харисийских ворот. Работа была адова – ее пришлось начать издалека, ход подвигался медленно, казалось, его никогда не окончить. В конце концов подкоп пришлось бросить: цель все еще была слишком далека.

Заганос-паша, правая рука султана, решил возобновить попытку на другом участке, близ Калигарийских ворот. Там стена была одинарной. И подкоп стал продвигаться быстрей.

Когда туркам казалось, что они уже близки к цели, греки обнаружили их тайную работу. Немедля сыскали специалиста-рудокопа. Его звали Иоганн Грант, он был из немцев. С его помощью удалось прорыть контрподкоп. И днем, когда турки спали после ночной работы, Грант зажег деревянные стойки, подпиравшие кровлю. Земля обвалилась, похоронив под собой спавших турецких землекопов.

Однако турки не оставляли своих попыток. Еще и еще раз подрывались они под стену у тех же Калигарийских ворот. Но теперь защитники были уже бдительны. Они обнаруживали подкопы с помощью мастера Гранта, умевшего, как он говорил, «слушать землю». Они выкуривали турок дымом и огнем из их нор, заливали водою из цистерн, предназначенных для заполнения рва.

Меж тем, видя, что все их попытки проникнуть в город с суши не приводят к успеху, турки предприняли новую атаку с моря. 16-го и 17 мая главные силы флота атаковали заградительную цепь в надежде разрушить ее. С кораблей был поднят оглушительный шум: гремели барабаны, хрипло ревели трубы, палили пушки.

В стане защитников города поднялся переполох. Забили во все колокола. По тревоге поднялись все те, кто оборонял цепь с моря и с суши. И атака была отбита.

Глава семнадцатая
Из цепких объятий Крыма

Афанасий Нагой был послом в Крыму и многое претерпевал от наглостей Крымских, хотя выбиваем был Ханом из Крыма, чувствуя нужду его пребывания в сем полуострове, объявил, что он разве связанный будет выведен из Крыма, а без того не поедет, хотя бы ему смерть претерпеть.

Князь Щербатов

Голоса

– Я не соглашусь на новые завоевания. Достаточно Крыма. Я не допущу Екатерину утвердиться в Константинополе: для меня безопасней иметь соседей в чалмах, нежели в шапках. Этот замысел, возникший в пламенном воображении Екатерины, – короновать внука Константина в Константинополе – неосуществим.

– Это не устраивает и Францию. Но я вижу опасность в распространении России до Днестра.

– Вот тут, пожалуй, туркам придется уступить.

– Здесь более блеска, чем прочности. За все берутся, но ничего не завершают. Потемкин увлекается и бросает. Я знаю Потемкина: занавес опустится – и все исчезнет.

Диалог Иосиф – Сегюр

Я твердо убеждена, имея безграничное доверие к Вашему Императорскому Величеству, что, если бы наши удачи в этой войне дали нам возможность освободить Европу от врагов рода христианского, изгнав их из Константинополя, Ваше Императорское Величество не отказали бы мне в содействии для восстановления древней греческой монархии на развалинах варварского правительства, господствующего там теперь, с непременным условием с моей стороны сохранить этой обновленной монархии полную независимость от моей и возвести на ее престол моего младшего внука, великого князя Константина.

Екатерина – Иосифу

Всемилостивейшая государыня благоволили выехать из Севастополя… Граф Фалькенштейн был в Балаклаве и, оттуда возвратившись, встретил Ея Величество на дороге к Скели… потом, продолжая путь в одном экипаже, проехали долину Байдарскую, где каждый шаг являл зрению различные виды, составленные из живых картин в приятном смешении высоких гор, обиталищ, плодоносных дерев и неподражаемых неравностей местоположения. При окончании сей долины в урочище Скели, принадлежащем генерал-фельдмаршалу князю Григорию Александровичу Потемкину, Всемилостивейшая Государыня и граф Фалькенштейн изволили иметь обед и осматривали ближния окрестности текущей тут речки Биюк-Узень, изображающей водоскат в крутом падении на камни.

Из Журнала Высочайшего путешествия…

Согласитесь, что 12 тысяч татар могли запросто наделать переполоху на всю Европу: пленить Екатерину и Иосифа, посадить на суда и увезти в Константинополь к Абдул-Хамиду.

Принц де Линь – Потемкину

Потемкин желает овладеть Очаковым; очевидно, существуют самые широкие планы относительно Турции, и эти планы доходят до таких размеров, что императрице приходится сдерживать пылкое воображение Потемкина…

Харрис – английский дипломат, из донесения своему двору

Крым обладал некоей магнитной силой. От него трудно было оторваться. Он был переменчив и разнообразен. На этом малом пространстве земли странным образом уместились горы и долы, леса и степи, солончаки и болота – словом, здесь было все, чем разнообразится земная твердь.

И здесь было море! Море! Тоже разнообразное в своих проявлениях: нежное и гневное, теплое и холодное, соленое и пресное…

Передвигались не торопясь. Жаль было торопиться в эту лучшую пору года. Вспоминался дождливый и холодный Петербург – столица Российской империи, далекая от гостеприимства, куда в конце концов придется возвращаться.

С сожалением покинули Севастополь. Он был вершиною шествия ее императорского величества и его императорского величества, монархини и монарха. От Севастополя, который привел всех в неподдельный восторг своим местоположением, начался счет обратных верст.

В предвидении скорого расставания Екатерина и Иосиф старались наговориться всласть, дабы меж них не осталось ничего недосказанного. Наступило короткое время освобождения для ближних. Для графа Александра Андреевича Безбородко, ведавшего иностранными делами, для личного секретаря государыни Александра Васильевича Храповицкого и для других приближенных особ.

Так получилось, что Безбородко и Храповицкий оказались в одной коляске. Оба были в давней приязни, близки домами, хоть граф Александр Андреевич был холост и, следовательно, бездетен. И оба были в государыниных шорах, а потому не могли всласть наговориться.

И вот ведь как прекрасно очутиться наконец вдвоем, без послухов, на живописной дороге, время от времени принуждающей к созерцанию: ведь уже более не придется побывать в этих палестинах и надо бы запечатлеть их в памяти.

Однако что может быть прекрасней дружеского тет-а-тет, к тому же столь редко выпадаемого в свите государыни, где, как правило, день забит поручениями и проходит на людях.

Оба наслаждались с откровенностью и откровенностью. Редкая возможность перемыть косточки императору, находясь от него в непосредственной близости.

– Так что вы думаете, граф? Можно ли доверять нашему союзнику?

Александр Андреевич был тончайший дипломат. Откуда это в нем – один Бог ведает. Казацкого роду, из малороссийской старшины, он, можно сказать, обтесался сам по себе, будучи необычайно переимчив и схватывая все на лету. За эту переимчивость и памятливость его заметил и приблизил к себе Петр Александрович Румянцев-Задунайский, а затем уж государыня. Она его способности сполна оценила и поставила в секретарской должности. А уж потом удостоила чести утвердить ежедневным докладчиком, плененная ясностью суждений и выразительностью слога.

Вот на слоге оба Александра, можно сказать, и сошлись, ибо по воле государыни, оценившей их способности, стали главными сочинителями государственных бумаг, а граф – актов с иностранными державами. Екатерина вполне надеялась на него, знала: не даст промашки и непременно явит пункты к выгоде России. Он был холодно расчетлив и трезв в этих случаях, и ничто не могло сбить его с позиции.

– Можно ли доверять нашему союзнику? – переспросил граф. – Сказать по правде, я бы не стал. У него свое на уме. Но, увы, наша государыня им весьма обнадежена и слушать не хочет об умеренности чувств. Знай твердит свое: у него глаза орла. Эти глаза не способны-де двоедушничать. Очень даже способны. У него свой интерес, и он станет жестко его отстаивать. И нас предаст.

– У нашей государыни пылкая натура, – заметил Храповицкий, – она склонна чувствовать сердцем.

– Да, да, именно сердцем. А в политике сердцу решительно нету места. В политике надобен жесткий расчет и никаких сантиментов. Боже от них упаси! – Безбородко был саркастичен и непреклонен. – Между нами говоря, я убежден, что женщине в политике делать нечего. Даже такой мозговитой, как наша государыня. Разве что ежли ее плотно обступят советники и не дадут ходу. Так ведь выдернется и начнет воротить по-своему.

– Тотчас видно, граф, что вы холосты и не жалуете женский пол, – с улыбкой подкольнул Храповицкий.

– Э, мое счастие! Свобода, друг мой, ничем заменима быть не может. Я на том стою.

Кортеж тем временем приблизился к Судаку. Дорога шла по-над морем. Далекий парус, словно парящая чайка, недвижимо стоял у границы моря и неба. А впереди подобно сказочному видению высился утес, обрамленный крепостными стенами. На самой его вершине гордо утвердился замок.

– Экая красота! – воскликнул Храповицкий. – Кто же сие соорудил? Ну не татары же, в самом деле!

– Ну уж верно, нет. Сколько мне известно, сей замок сочинен генуэзцами, торговыми людьми, для охранения товаров, кои они ввозили и вывозили. Благо разбойных племен тут во все времена хватало. Ныне, как я понимаю, он вряд ли обитаем и чему-нибудь служит. Впрочем, мы сможем вскоре все доподлинно вызнать.

– Сколько много в Тавриде достопримечательностей и живописных мест! – восхищенно заметил Храповицкий. – И как все располагались! Сам Господь позаботился об их неприступности: княжество Феодоро, Чембало тех же генуэзцев, Чуфут-Кале… А мы, как говорят, много чего миновали.

– Всюду не побываешь, всего не переглядишь, – философски изрек Безбородко. – Как можно было понять, татары не строили, а все больше разрушали.

Генуэзцев, как можно было предположить, и след простыл. А слава Генуи давным-давно умалилась. Остались лишь крепости-фактории на побережье и на торговых реках – Дону, Днепре и Днестре – свидетелями ее былого могущества.

– Государыня возложила на меня поручение вызнать все касательно начала, а особливо конца Византийской империи, – сказал Безбородко. – И, сверх того, о проникновении христиан на берега Черного моря, какова была их власть и когда она скончалась. Узнал я, что города генуэзцев были богаты и процветали: Кафа, ныне Феодосия, Боспоро, ныне Керчь, Солдайя, ныне Судак, Чембало, ныне Балаклава; были и другие, помельче. Они стали хиреть, как только турок сокрушил Византию и ее столицу Константинополь. А потом наступил и их черед, они пали под ударами турок и татар. Да и не могло быть иначе: пал оплот христианства, пали и его города. Тому уж как триста с лишним лет.

Разговаривая, они медленно поднимались вдоль крепостной стены. Широкая тропа шла в гору. Она была протоптана множеством ног.

– Свято место пусто не бывает: эвон, мечеть ихняя, – кивнул Храповицкий.

Они вошли в прохладный полумрак, надевши шляпы – так было положено по мусульманскому закону. Их встретил мулла. В его глазах читалось удивление. Мечеть была пуста; верно, час неурочный – решили оба.

– Что угодно беям в доме Аллаха?

– Не скажет ли почтеннейший мулла, кто содержит сейчас эту крепость? И мечеть?

– Прежде здесь, по ту сторону моря, стоял гарнизон наших единоверцев, сильный гарнизон. Теперь же за порядком следят двенадцать воинов Аллаха. Прихожане несут мне, муэдзину и служке сколько могут еды. Вот и все.

– А деньги?

– А зачем нам деньги, если вдоволь еды? У нас бедный приход, совсем мало молящихся. Власть ханов пришла к концу, и народ стал разбредаться, кто куда. Те, кто прикован к земле по ту сторону стены, остались. Но там у них своя мечеть и свой мулла. Слава Аллаху и его пророку – они не допустили разрушения уклада: люди по-старому трудятся на земле и пять раз в день встают на молитву, почитают законы шариата. Русский закон – закон другой веры, он нам не годится.

– Но почему? – удивился Безбородко. – Разве в нашем законе есть что-нибудь противоречащее вашему? Наши законы так же гласят: не укради, не убий, не прелюбодействуй, не обманывай…

Мулла замотал головой:

– Нет, нет, нет, так же, как луна не упадет на землю, так же, как звездам не сойти с небосвода, так и нашей вере не сойтись с вашей. У нас есть законы, они созданы только для тех, кто уверовал в Аллаха, и уверовавшие чтут их. Аллах, творец всего сущего, создал всех людей разными. И так будет до скончания веку. Мы не приживемся на вашей земле, а вы…

– Договаривай, святой человек. А мы – на вашей? Так?

– С соизволения Аллаха, – наклонил голову мулла.

Они вышли. После прохладного сумрака день показался им ослепительным. Неспешно побрели наверх, туда, где, по словам муллы, обитал святой человек – дервиш. Под ногами хрустело пересохшее былье.

– Вот видите, – сказал Храповицкий, – они фанатики, они упорны в своих заблуждениях, и переделать их невозможно.

– Кто знает, заблуждения ли это, – отозвался Безбородко. – Не нам судить об этом. Кто может сказать, чей бог истинней?

– Я могу! – смело заявил Храповицкий. – Тот, кто старее, тот и истинный. Исламская религия появилась спустя шестьсот лет после Рождества Христова.

– Пустое, друг мой, – усмехнулся Безбородко. – Еврейский бог Яхве существовал задолго до Христа. Да и до него были предшественники. Нам бы сойтись на том, что бог един. Да разве с ними столкуешься!

– Вот и я о чем! – горячо произнес Храповицкий. – Нам с этими фанатиками не по дороге. Это непокорное стадо, ему надобен железный пастух.

– Это какой же? Граф Румянцев-Задунайский? – Безбородко хихикнул. – Либо Потемкин, князь Тавриды? Государыня, слышно, собирается увенчать его этим титулом.

– Было говорено. Мол, по возвращении надобно будет сочинить указ Сенату, дабы увенчали Потемкина титулом светлейшего князя Тавриды во ознаменование его великих заслуг по присоединению сего благословенного края, равно и по управлению Новороссиею.

– О Господи! – Безбородко широко зевнул и мелко-мелко перекрестил рот. – На все Твоя воля, и Ты един истину веси. Вразуми же рабов своих.

Храповицкий промолчал, не решаясь спросить, кого именно должен вразумить Господь. Впрочем, человечество во все времена было неразумно, и Всевышний, как видно, отчаялся: все его попытки вразумить его оставались безуспешны.

Неспешно шагая, они взошли на самый гребень холма, на который за много веков до них всползла крепостная стена генуэзцев. Она топорщилась там как гребень исполинского ящера, угрожая невидимому супостату.

С высоты открывалось море. Синее внизу, оно выцветало к горизонту и там совершенно сливалось с небом. Море было пустынно. Ни паруса, ни лодки рыбаря. Эту величественную тишину и пустоту нарушали лишь чайки своими немолчными криками. Она оказалась бездонной и безграничной. Где-то там, за сотни верст, лежала противная страна, желавшая во что бы то ни стало вернуть себе то, что ей некогда принадлежало. Не по праву наследственности, а по праву силы. Но дряхлеют государства точно так же, как люди, ибо государство тоже живое существо, оно бывает молодо, потом старится и наконец умирает, чтобы на обломках своих дать жизнь новому образованию. И некогда грозная и великая Оттоманская империя истощила свои жизненные силы, одряхлела, как и ее султан, и жизнь ее подвигалась к закату.

Жизнь человека измеряется годами и десятилетиями, жизнь же государства – веками и тысячелетиями. Страны-хищники умирают быстрей: известно, что и в природе век хищников недолог. Сколько осталось жить каждой из двух империй? Никто из них не пытался заглянуть за край неведомого и невидимого – ни Храповицкий, ни Безбородко. Хотя сейчас, когда они стояли на краю голубой бездны, им в головы поневоле стучались мысли о вечном и бесконечном.

– Если плыть отсюда все время на юг, – нарушил молчание Безбородко, – то через полтора суток окажешься в Царьграде.

– Через двое, – поправил его Храповицкий.

– Таврический князь говорил о тридцати часах.

– На самом-то деле все не так просто.

– Вот с этим я согласен, – кивнул Безбородко. – Море иной раз страшней целой армии. И с ним нету сладу. Между тем князь в своих безумных планах уповает на мощный флот. Но без сухопутного войска виктории не одержишь. А ему не двое суток – ему месяцы, а может, годы шагать и шагать. Чрез горы и долы.

– Государыня, однако, всецело на стороне князя в его завоевательных планах. Она его поддерживает.

– Знаю, – наклонил голову Безбородко, – знаю и все-таки уповаю на ее всегдашнее благодушие. Она трезва, а князь хмелен.

– Не навестить ли нам дервиша? – предложил Храповицкий.

– Пожалуй, – согласился Безбородко, – хотя я не особый охотник до юродивых.

С этими словами он оглянулся. По пологому склону, приминая травы, словно овцы бродили придворные.

– Экое стадо, – заметил он. – Однако челядь уж потекла к экипажам. Где он, этот убогий?

– Как видно, вон в той сторожевой либо дозорной башне.

Когда-то вход в башню преграждала массивная железная дверь.

Теперь она валялась на земле, продырявленная ржавчиной, и сквозь ее дыры проросла трава и мелкий кустарничек. Они беспрепятственно вошли внутрь. И, поднявшись по полутора десяткам ступеней, очутились на смотровой площадке.

Там на ворохе сухой травы возлежал волосатый грязный человек, закутанный в овечью шкуру. Он не повернул головы в их сторону.

Они потоптались возле, наконец Безбородко, потеряв терпение, воскликнул:

– Эй, святой человек!

Дервиш повернул голову и уставил на них красные, воспаленные глаза безумного.

– У-у-у… – завыл он. – Ау-ау-ау…

То был голос зверя и вид у него был скорей зверя, нежели человека.

Храповицкий махнул рукой:

– Напрасно мы сюда пришли.

– Надо возвращаться, – согласился Безбородко. – Он дик и безумен. Однако его не забывают. Эвон лепешки и кувшин с водой.

И когда они вышли, он продолжил:

– Нет, сударь, мы вовсе не напрасно посетили святого человека. Вся его святость в том, что он непонятен простонародью, и в его вое людям чудится голос высшей силы. Вот с таким народом нам и придется иметь дело – с народом темным и фанатичным, для которого этот дервиш – святой человек.

– Но ведь и у нас на Руси исстари почитали юродивых.

– Скорей не почитали, а жалели, как убогеньких, то есть обделенных Богом. Все-таки наш русский холоп здраворассудителен.

– А что мы знаем о холопе турецком? Да ничего. Может, он тоже здрав и рассудителен, – возразил Храповицкий, и это был голос трезвого человека, который хочет быть справедлив.

Они стали медленно спускаться к выходу. Из-за стены доносился конский топот и ржание, говор людей, гул от движения экипажей. Огромный кортеж готовился тронуться в дальнейший путь после недолгой проминки. Любопытство было удовлетворено.

Снова потянулись версты, на этот раз вдоль берега моря. Глаз уставал не от однообразия, а, напротив, от разнородных видов. Все было прекрасно, но ни у одного из Александров – Безбородко и Храповицкого – не было столь протяженного опыта походной, бивачной жизни. Оба чувствовали утомление. Оба хотели наконец привычной оседлости. Чтобы можно было справить нужду по-человечески, а не по-солдатски либо, того хуже, по-собачьи.