Текст книги "Шествие императрицы, или Ворота в Византию"

Автор книги: Руфин Гордин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)

– Не все от везиров их зависит. Султана следует опасаться.

– Будто султан неподкупен.

– Трудно, матушка. Яше до него не достичь. Слишком высоко.

– Пусть ход ищет. Не может того быть, что хода к султану нету.

– Он изворотлив, сам знает, где что лежит, что в действо привесть.

– Как думаешь, граф Петр Александрович Румянцев, герой Кагула и Ларги, еще в силе?

– Устарел он, матушка. Я так думаю – из ума выжил. Тиранит своих дворовых, за пустяк приказывает в смерть запороть. Много душ погубил зазря. А что касается Кагула да Ларги… Бог да случай выручили.

– Неужли? Не одними теми викториями славен. Задунайский ведь.

– Так-то оно так. Однако с того времени без малого двадцать годков минуло. На крайний случай можно испробовать. Есть воины покрепче.

– Кто ж такие?

– Один Суворов Александр Васильич многого стоит. Будто тебе неведомо!

– Знаю, славен. А еще кто?

– Князь Репнин, Голенищев Михайла…

– Это который? Кутузов, что ли?

– Он самый.

– Мало, князь Григорий, мало.

– Поскребем по сусекам, еще отыщем. Флот зато талантами богат.

– Это кто же? Кого числишь в талантах?

– Ушаков Федор Федорович – главная моя надежа. Там еще немало: граф Войнович, Дерибас, Мордвинов, молодой Сенявин…

– Людей надобно готовить, офицерский корпус. В них главная сила.

– Не оплошаю, государыня-матушка. Сам понимаю, где ключ лежит.

– Ох, боюсь, боюсь, – вздохнула государыня. – За семью печатями тот ключ. Доберешься ли?

– Ты мне поможешь, матушка, никто, кроме тебя, не в силах…

На том разошлись. Оставались последние часы до отбытия графа Фалькенштейна. Он настоятельно просил не устраивать торжественных проводов. Более того, он собирался отбыть незаметно, как бы не насовсем, дабы круг провожающих был как можно уже.

Екатерина лучше поняла императора в этот его приезд, она стала трезвей его оценивать. Однако понимала: он и в этот раз всего лишь приоткрылся. Подходила к нему и так, и эдак, прощупывала то с одного боку, то с другого. И все-таки чувствовала: нет меж ними полного единения, он сам по себе, а она сама по себе. Союзничество было шатким, а ей хотелось прочности и незыблемости.

Приступила к нему с последним разговором. Все о том же, что у нее наболело. Сознает ли император, что война вот-вот разразится? Да, он сознавал. И даже полагал, что никак не позже, чем в будущем году.

– Мир меж нас с турком держится на нитке. Она вот-вот порвется, – сказала она, стараясь говорить спокойно, – и в этот раз мною владеет решимость закончить войну в Константинополе. Да, только так. Вот это будет высшая справедливость. То, что было некогда захвачено разбойником, будет у него отобрано силой. Вы, государь, разделяете ли мое мнение?

Иосиф молчал. Эта женщина с ее напористостью хочет во что бы то ни стало добиться своего. Она не понимает: у нее будет не один противник в этой войне, не только турок. Но и француз, пруссак, англичанин и еще много других. Как внушить ей это?

– Я разделяю ваше мнение в той его части, которая касается справедливости. Да, справедливо отнять у разбойника его добычу. Особенно если он отдает ее без сопротивления. Но если он ожесточенно сопротивляется, считая ее по истечении веков своей законной добычей, если, наконец, не он один так полагает, а целое сообщество, в данном случае сообщество европейских народов, то цель ваша становится едва ли достижимой. Я желаю, мадам, чтобы мы оба трезво смотрели на вещи и обстоятельства. Я не отказываюсь и никогда не откажусь от моих союзнических обязательств. Но я призываю вас: трезвость, трезвость и еще раз трезвость!

– Вы считаете, что я слишком увлечена, что во мне говорит идеалистка, обуреваемая навязчивой идеей? – Екатерина впилась глазами в своего собеседника, они источали пламя, токи неведомой силы.

Он попробовал отшутиться:

– Да, вы увлечены, мадам. Но это естественно: ведь вы все-таки женщина и ничто женское вам не должно быть чуждо. А увлеченность – черта всякой женщины.

– Но я все-таки буду в Константинополе! И при мне на храмах воздымут святые кресты вместо ненавистных полумесяцев. Кресты будут возвышаться там, где они стояли прежде! Это будет акт величайшей справедливости. А справедливость должна торжествовать в этом мире насилия! – Екатерина произнесла этот монолог, рубя краем ладони по ломберному столику, отчего он стал шататься.

Иосиф никогда не видел ее столь возбужденной. И его обычная уравновешенность тоже пошатнулась. Он сказал:

– Успокойтесь, мадам. И помните: я всегда на вашей стороне, как бы ни развивались события.

– То-то же! – победоносно произнесла Екатерина. – Не все вам класть женщин на обе лопатки. Иной раз и женщина способна взять верх. – И потом примирительно добавила: – Весь этот разговор к тому, ваше величество, что и вам надо готовиться к войне, как делаем это мы. Самым энергическим образом. Полагаю, война разразится раньше, нежели предрекали вы, ибо нить до предела натянулась, и я чувствую это натяжение. Роковое натяжение. Я, как вы поняли, настроена весьма решительно: эта война должна стать последней меж нашими империями и Оттоманской Турцией. Мы должны разбить ее на куски, которые будут существовать самостоятельно, как и было когда-то. Оттоманская империя не будет больше никому угрожать, этот вселенский разбойник должен прекратить свое существование. Народы Европы будут нам только благодарны, они увидят в нас своих избавителей.

На лице Иосифа застыло напряженное выражение. Он понял, что возражать Екатерине бессмысленно, что она одушевлена своей идеей и никакая сила не способна ее поколебать. «Надо попрощаться по-хорошему, – думал он. – Она непоколебима, и, быть может, таким и должен быть истинный монарх в своем стремлении достигать цели. Но мы – в разных условиях и обстоятельствах. Она – повелительница полудиких народов, я же стою на вершине государства, народы которого представляют старейшие цивилизации. Екатерина не может постичь этой разницы».

Он достал из кармана панталон луковицу часов, щелкнул крышкой, раздался едва уловимый звон – напоминание. Иосиф поднялся и, стараясь придать своему голосу как можно больше теплоты, произнес:

– Мадам, мне пора. Я не могу в полной мере выразить вам все чувства признательности, благодарности и удовольствия, которые я имел счастье испытать, общаясь с вами на протяжении многих дней. Они осветили мне вас, повелительницу огромной и мощной империи, ярким светом. Я многое понял и прочувствовал. Прошу вас не сомневаться во мне. Прошу также передать мою благодарность всем тем, кто сопровождал меня в этом путешествии.

Карета, запряженная шестерней, давно дожидалась у заднего крыльца. Там же находился спешенный казачий эскадрон: почетный эскорт и надежный охранитель. Провожающие были заранее оповещены: Потемкин, Безбородко, Сегюр, Кобенцль, де Линь и некоторые другие, числом не более десятка.

– Будет дождь, – сказал Потемкин, взглянув на небо. Там, медленно сгущаясь, ползли стаи кучевых облаков, уже затемняя солнце. – Это счастливая примета, граф Фалькенштейн, ваше величество.

– Нас сопровождало множество счастливых примет, – торопливо отвечал Иосиф. – Я вижу в этом не случайность, а закономерность: счастливое царствование всегда сопровождается счастливыми приметами. Прощайте, господа, и да пребудет над вами Всевышний.

Он уже занес ногу на ступеньку кареты, как вдруг, словно спохватившись, стукнул себя по лбу, резво повернулся и в несколько шагов очутился возле Екатерины. Взяв ее руки в свои, он прижал их к сердцу, а затем к губам.

– Еще раз прощайте, мадам. Я никогда не забуду дней, проведенных с вами!

Екатерина приподнялась и поцеловала его в лоб. Глаза ее увлажнились. Это была уже не решительная монархиня, а чувствительная женщина, всего только.

Два экипажа в сопровождении казачьего эскорта выкатились в степь. Небо над нею все понижалось и понижалось, словно бы желая слиться. Пыльные смерчики вихрились по сторонам дороги. И сразу в двух местах на землю пали огненные языки молний. Отдаленный гром проворчал и умолк. Это все еще была прелюдия. Но вот первые крупные капли застучали по сухому былью, приминая пыль. Их подхватил ветер и унесся вместе с ними. И тотчас с небес сорвались потоки, перед которыми ветер был бессилен. Они занавесили даль, в которой исчезла кавалькада, уносившая императора Священной Римской империи германской нации Иосифа II.

Провожавшие тотчас укрылись под крышей. Князь Потемкин, ничуть не заботившийся о приличии, бросил:

– Слава Богу, император с возу… Легче будет, право слово.

Екатерина погрозила ему пальцем. Она тоже почувствовала нечто вроде облегчения. Все меж них было сказано, заверения были даны, оставалось ждать развития событий и надеяться на лучшее. Что уж там говорить: присутствие императора сковывало и налагало обязательства даже на Екатерину, не говоря уже о всех прочих.

Потоки затопили степь. Днепр вздулся и понес на своей волне вымытые с корнем ветлы, островки рогоза, разный мусор и вместе с ним не успевших переправиться тарпанов и зверей помельче.

Небо постепенно разряжалось. И вскоре в мрачной серой пелене замелькали просветы. Они росли и ширились. Ливень недолго ярился, теперь он проливался степенным дождем. А спустя три часа из-за рваных закраин нерешительно выглянуло солнце. И все живое, обрадовавшись ему, тоже стало выглядывать из своих укрытий.

Дороги размокли. Пришлось ждать, когда их подсушит солнце. Нетерпение, таившееся до поры до времени, с отъездом императора бурно вырвалось наружу, «Ехать, ехать, ехать!» – в один голос твердили все, не исключая и самой государыни. Но как ехать, когда колеса вязнут в раскисшей земле…

– Не попытать ли по целине? – озадачил всех Безбородко. – Она ровно гать выдержит экипажи.

Решено было испробовать. Ожившие травы переплелись корнями и держали. Движение было медленным – кони пробивали копытами девственную дернину, однако же тянули.

Солнце меж тем усердствовало. Оно выпаривало землю. Оно словно бы разделяло нетерпение измученных долгой ездою людей.

Наконец-то началась дорога к дому, к покою, к привычному быту. Сколько ж можно колесить!

Сквозь магический кристалл…

Ветвь двадцатая: май 1453 года

Итак, зловещие предвестья омрачили дух защитников великого города. Меж них все больше и сильней воцарялось уныние.

И тогда все знатные люди Константинополя подступили к императору. Они в самых решительных выражениях потребовали от него, чтобы он покинул город и отправился к христианским государям за помощью. Лишь тогда, когда он предстанет пред ними своею особой, тогда у них откроются глаза на грозную опасность, которая нависла не только над Константинополем, над Византией, но и над всем христианским миром. Ибо ненасытные турки не удовольствуются одною только Византией. Их воинственные полчища начнут движение все дальше и дальше на запад.

Император пребывал в великом смятении. Потрясение его было столь велико, что он на мгновение лишился сознания. А когда наконец пришел в себя, то дух его воспарил.

– Нет, – промолвил он. – Нет и еще раз нет! Я не покину город. И если враг ворвется в него, от чего спаси Господь, то я умру вместе со всеми, защищая его.

Пали духом не только греки, но и турки. Шел к концу второй месяц осады, а город, взятый в кольцо, с его ничтожным гарнизоном продолжал мужественно сопротивляться. И все усилия огромной султанской армии и флота были пока тщетны: ни один турецкий солдат не проник за стены Константинополя.

Меж тем султану доносили, что венецианский флот уже готов к отплытию. И что авангард его уже укрылся в бухте острова Хиос, откуда он вот-вот направится к Золотому Рогу.

В турецкий лагерь прибыли послы правителя Венгерского королевства Яноша Хуньяди. Он был великий воитель, а потому султан имел основание его опасаться и заключил с ним договор о трехлетием перемирии. Так вот, послы объявили, что их повелитель расторг договор и отныне считает свои руки развязанными.

– Я предупреждал тебя, о великий падишах, – осмелился напомнить султану Мехмеду старый везир Халил. – Тебе не следовало начинать эту войну. Теперь ты видишь, что она неугодна Аллаху. Против нас может ополчиться весь мир неверных. И что тогда?

Султан молчал. Он вовсе не желал отступать: Константинополь должен принадлежать ему! Что бы ни произошло, он добьется своего!

Мехмед решил отправить в город нового парламентера с условиями сдачи. Его выбор пал на сына вассального князя Синопа, в прошлом грека-ренегата, по имени Измаил.

Этот Измаил хорошо говорил по-гречески, к тому же у него были друзья за стенами города. Он употребил все свое красноречие на то, чтобы убедить императора и горожан принять условия султана.

– Каковы же эти условия? – спросил император.

– Я не знаю, – чистосердечно отвечал Измаил. – Великий султан ждет знатного переговорщика для того, чтобы сообщить ему их. Но я знаю лишь одно: город должен добровольно пасть к ногам повелителя правоверных.

Император и его советники долго колебались. Они помнили, какова была участь греков-парламентеров: султан предавал их мучительной смерти. Но все-таки они отправили одного добровольца.

Вопреки ожиданиям, султан обошелся с ним довольно милостиво. На этот раз его условия были таковы: ежегодная дань в сто тысяч золотых византинов либо выход из города всех его жителей с их имуществом и отдача его туркам…

Глава двадцатая
Видение Полтавы

Грубость нравов уменьшилась, но оставленное ею место лестью и самством наполнилось; отсюда произошло раболепство, презрение истины, обольщение Государя и прочие зла, который днесь при дворе царствуют и который в домах вельможей возгнездились…

Так урезание суеверий и на самыя основательныя части веры вред произвело: уменьшились суеверия, но уменьшилась и вера, изчезла рабская боязнь ада, но изчезла и любовь к Богу и к святому его закону; и нравы за недостатком другого просвещения, исправляемыя верою, потеряв сию подпору, в разврат стали приходить.

Князь Щербатов

Голоса

Я там (во Франции) с восторгом опишу все те чудные картины, которые вы представили нашим взорам: коммерцию, завлеченную в Херсон, несмотря ни на зависть, ни на болота; флот, построенный в два лишь года каким-то чудом в Севастополе, ваш Бахчисарай, напоминающий Тысячу и одну ночь, вашу Темпейскую (Байдарскую) долину, ваши празднества, почти баснословные, в Карасу-базаре, ваш Екатеринослав, где вы собрали в три года более монументов, нежели иные столицы в три века; эти пороги, которые вы подчинили своей власти в ущерб авторитету историков, географов и журналистов. И ту гордую Полтаву, на полях которой вы отвечали подвигом своих семидесяти эскадронов на критики, которые невежество и зависть клеветали на вашу администрацию и опытность вашей армии. Если мне не поверят – вы в том виноваты: зачем сотворили столь много чудес в столь малое время и не гордились ими перед всеми, пока не показали их нам все вдруг.

Сегюр – Потемкину

Приехав сюда, надо забыть представление, сложившееся о финансовых операциях в других странах. В государствах Европы монарх управляет только делами, но не общественным мнением; здесь же и общественное мнение подчинено императрице; масса банковых билетов, явная невозможность обеспечить их капиталом, подделка денег, вследствие чего золотые и серебряные монеты потеряли половину своей стоимости. Одним словом, все, что в другом государстве неминуемо вызвало бы банкротство и самую гибельную революцию, не возбуждает здесь даже тревоги и не подрывает доверия, и я убежден, что императрица могла бы заставить людей принимать вместо монет кусочки кожи, стоило бы только ей повелеть.

Сегюр – графу Верженну

Знаете ли вы, почему я боюсь визитов королей? Потому что они обыкновенно очень скучные и несносные люди, с которыми надо держаться чинно и строго. Знаменитости, однако, еще внушают мне уважение. Мне хочется быть с ними умной за четырех. Но иногда мне приходится употреблять этот свой ум за четырех на то, чтобы слушать их, а так как я люблю болтать, то молчание мне изрядно надоедает.

Екатерина – Гримму

Здесь хватаются жадно и не разбирая дела за все, что может дать новую победу государству и царствованию Екатерины II. Здесь находят излишним считаться со средствами: начинают с того, что все приводят в движение…

Маркиз де Верак – графу Верженну

Все то же небо с прихотливо плывущими облаками, подобными лебяжьему каравану, раскинулось над караваном земным, все та же степь с редкими островками деревьев стелилась под копытами сотен лошадей.

Караван императрицы держал путь к Полтаве. Там ее и ее спутников ждал сюрприз. Его автор, объявив о сюрпризе, ограничился загадочным молчанием. Его содержания, как можно было понять, он не раскрыл даже самой государыне.

Сюрпризы светлейшего князя бывали, как всегда, ошеломительны. Уж на что император Иосиф был искушен в разного рода торжествах и сюрпризах, но и он не мог поверить тому, что город Алешки, против Херсона, был по велению Потемкина выстроен и населен малороссиянами за три месяца до их приезда, что Черноморский флот был создан за два года, что шелковая фабрика в Херсоне производит столь тонкие чулки, что пара помещается в скорлупе грецкого ореха… Можно сказать, что удивление было главным чувством Иосифа. Даже таких фейерверков и огненных потех ему не довелось видывать, и он расспрашивал главного фейерверкера, как их изготовляют.

Сам князь ускакал вперед, дабы должным образом распорядиться. Его сопровождали казаки и слуги, а кроме того, хор певчих, который постоянно находился в обозе и по призыву князя услаждал его слух духовными песнопениями. Он был неистощимым меломаном. И музыканты и музыка сопровождали его всегда.

Князь приговаривал: у всякого человека есть свои слабости, отчего бы и мне их не иметь, коли мошна дозволяет?

– Там небось любимец светлейшего капельмейстер Сарти готовит нам музыкальное представление, – предположил Безбородко. – И, конечно, быть ему грандиозным, как все у князя.

Но Потемкин готовил нечто большее, чем музыкальное представление. И, разумеется, должное затмить все предшествующие действа.

Июньские дни приближали 78-ю годовщину Полтавской баталии, и князь решил воссоздать ее в точности на тех же полях. Дабы ведали потомки о несравненной виктории российского воинства под водительством Петра Великого и птенцов его гнезда: Меншикова, Шереметева, Волконского, Боура… Полковник Келин с четырьмя тысячами солдат держал тогда оборону против шведов, осаждавших Полтавскую крепость. Ее доблестный гарнизон отразил все приступы знаменитого на всю Европу воинства. Но это была лишь прелюдия битвы.

Генеральная баталия созрела тогда, когда на выручку гарнизону подошли главные силы россиян во главе с Петром. Он повелел разбить укрепленный лагерь в пяти верстах от Полтавы, дабы надменный Карл ведал, что русские готовы сразиться и вызывают его на бой…

Светлейший князь присоединился к обозу императрицы, когда он приближался к знаменитому месту. Он велел каретам, возкам и телегам расположиться кучно и сам показал поле, где им надлежало стать. С одной стороны оно было оторочено рощей густолиственных дерев, с другой – протекала небольшая речушка. Вода была свежа и вкусна.

К рощице прилепилась небольшая деревенька. Хатенки ее были глинобитными, крытыми соломой. Бедность сквозила из-за всех плетней. Крестьянки, завидев диковинное скопление людей и лошадей, не заробели. Они тотчас явились с крынками молока и яйцами в подолах и были щедро вознаграждены.

Тем временем князю подали коня, и он, легко перемахнув через речку, поскакал по широкой луговине, открытой взорам, и вскоре растворился вдали.

Воцарилась напряженная тишина. Ее время от времени прерывало лишь лошадиное ржание, да изредка доносилось веселое петушье пение. Все взоры были устремлены на луговину. Она протянулась во все стороны по меньшей мере версты на три и с одной стороны упиралась в темную гряду леса, с другой же – в возвышенность, поросшую кудрявым кустарником.

– Что-то будет, – вполголоса проговорил Безбородко.

– Известно что – грохот будет, столь любимый князем, – прозорливо заметила государыня. – Копия Полтавской баталии будет.

и в самом деле, из-за леса вынеслась конница. Она была одета в шведские мундиры. Всадники потрясали обнаженными шпагами. А им навстречу уже неслись русские кирасиры, держа в руках сабли. Тотчас с обеих сторон загрохотали пушки, и поле заволокло дымом…

Картина была впечатляющей. Их были тысячи – шведов и русских. Казалось, они всерьез готовы уничтожить друг друга. Звон клинков смешался с воинственными кликами. Вот уже немало всадников обрушилось на землю, а обезумевшие кони понеслись к лесу, казавшемуся им спасительным.

Всадники унеслись столь же быстро, как и появились. На поле вступили колонны войск. Шведы несли на носилках Карла – изображавший его капитан был облачен в точно такой же мундир, который был на шведском короле в злополучный для него день Полтавской битвы.

Вспышки ружейных выстрелов, победное русское «ура!» – и шведы начали в беспорядке отступать. О, это было захватывающее зрелище! Все напряженно следили за исходом рукопашных схваток. А их участники, надо признать, увлеклись и уже действовали всерьез.

– Ну князь, ну удивил! – Екатерина захлопала в ладоши. – Натуральная баталия!

– Игра, – пробурчал Безбородко, – шумство.

– Не ворчи, Александр Андреич, – осадила его Екатерина, – сие есть экзерциции, то бишь маневры.

– А где Мазепа? Где царь Петр? – раздалось со всех сторон, когда в расположении государыни появился Потемкин.

– Мазепа бежал, – отшутился князь, – а под фигуру его царского величества никого не нашлось. Мелковаты.

– Сам бы представил, – укорила его Екатерина. – Вымахал дай Боже.

– Мне нельзя, я распорядитель.

– А где шведские фельдмаршалы – Реншильд, Шлиппенбах?

– Где-где! В портновской мастерской, вот где. Мундиров не хватило, – огрызнулся Потемкин. – И так расход непомерен.

Пока на поле битвы подбирали «раненых» и «убитых», князя забросали вопросами. И главный из них: доподлинно ли представлена картина Полтавской баталии?

– В полной мере представить ее было невозможно, – отвечал князь, – ведь тогда поле битвы распростиралось на несколько десятков верст, российского воинства было сорок две тыщи при семидесяти двух пушках, шведов с казаками Мазепы – сверх тридцати тыщ. А у меня для сего представления было всего двенадцать тыщ на оба лагеря. Тогда только в полон попало шведов восемнадцать тыщ да побито было сверх девяти тыщ.

– А насколько достоверно можно было представить картину? – поинтересовался Мамонов.

– Попался мне старый старичина, девяноста трех лет, из здешних, – словоохотливо объяснял князь, видимо довольный интересом, – был он тогда вьюнош семнадцати годков и призван в казачье ополчение. На его глазах все и происходило. Что в младых летах человеку довелось пережить, то крепчайше в память врезалось. Хоть и напуган он был, а запомнил, где кто стоял, кто как двигался. Великое посрамление шведу было тогда. Карл с Мазепою бегом бежали к турку в объятия. Укрылись под стенами Бендерской крепости. Долго победоносный Карл не решался оттуда вылезть. Покамест турок войну не затеял да царя нашего чуть в полон не захватил: подвели Петра Алексеича союзнички. Кабы нас нынче тож не подвели, – закончил он и со значением глянул на государыню. Она поняла и промолчала.

«Военное счастье переменчиво, – думала она. – Эвон, великий Петр после Полтавской-то виктории спустя всего два года и в самом деле едва ноги унес от Прута. А все потому та жестокая конфузил вышла, что положился царь на посулы своих союзников. В решительный же момент они все в кусты убрались. Ныне мы на генеральный приступ уповаем, на конечную войну с турком. Ан все может повернуться не в ту сторону. Гладко выходит на таких вот маневрах, но война не игра….» Она окинула взором мощную фигуру Потемкина, обрядившегося в фельдмаршальский мундир, и успокоенно подумала: «С ним не страшно. От него веет уверенностью и силой. Он природный полководец».

И все-таки… Надо бы испросить у Якова Булгакова, как он оценивает воинскую силу турок. Сколько они выставят войска? Каков их флот, сколь сильна их артиллерия? Все это было известно в общих чертах и от Булгакова, и от конфидентов. Однако же сейчас, когда Россия приблизилась к войне чуть ли не на вершок, все должно знать в точности. Средства для сего есть.

Потемкин успокаивал: у турок-де нет регулярного войска, французы сколь ни тужатся, а привести его в регулярство не могут. Опять же минувшая война явила их немощность. Что там ни говори, а Петр Александрович Румянцев устроил им погромы под Журжей, при Рябой Могиле и Ларге. А чего стоила одна Кагульская битва. Она вошла во все учебники военного искусства. В самом деле: у Румянцева было 35 тысяч, а объединенные силы турок и крымских татар насчитывали 230 тысяч. И были разбиты в пух и прах!

И все-таки война уже дышала в самое лицо. И сколь ни храбриться, а все ж дотошное обозрение военной силы неутешительно. Казалось, отодвинуть бы неминучее бедство на год-другой, поправились бы, собрали бы кулак. Э-э-э, недаром говорят: перед смертью не надышишься. Как ни готовься к войне, а все едино многое упустишь.

Екатерина размышляла об этом по-женски, с благоразумием и предусмотрительностью – в отличие от мужиков, которые кидались в сечу без оглядки, очертя голову. Вдобавок природа наделила ее оптимизмом и веселостью. И, думая о грядущей войне, взвешивая все «за» и «против», она верила, что и на этот раз фортуна окажется на ее стороне. Ведь за все четверть века царствования счастье ей не изменяло. Она и взаправду родилась в сорочке.

Так должно быть и теперь. Она верила в свою звезду, и эту веру ничто не могло поколебать. И войско и флот под водительством Потемкина досягнут до Константинополя. Ему тоже все удавалось, он тоже счастливец. Солдаты в нем души не чают: эк он их облегчил! Стянул полки на юг – ближе к возможному театру войны, наполнил воинские склады и магазины. Все разумно, все предусмотрительно, без ее подсказки. Так бы и она поступила.

– Эх, кабы вот так, стройно да ладно, и турка побить, – вздохнула Екатерина.

– Не сомневайся, матушка, побьем, – уверил Потемкин. Он глядел победителем. – С нами Бог и крестная сила!

И она перестала сомневаться.

День выдался легкий и светлый. Солнце глядело сквозь облака, и жар его застревал в них. Крестьянское молоко было густым и пахучим. Все разнежились после увиденного, наступило время беспечного отдыха. Однако ж годовщина Полтавской баталии обязывала помянуть ее героев молитвою.

Преосвященный Амвросий, архиепископ Екатеринославский и Херсонеса Таврического – так он теперь именовался в духовной иерархии, – приступил к ее величеству с покорнейшею просьбою прибыть в Крестовоздвиженский монастырь, дабы отслужить молебен в память достославного события.

Ох и не хотелось двигаться – насидели место. Мягкая теплынь, духовитая роща, шелковая трава, радушные крестьяне-поселяне.

– Нет, делать нечего, придется раскатать обоз, – сказал Безбородко.

– Монастырь недалече, стоит ли? – отвечал преосвященный. – Достигнуть можно пешим хождением.

Сам же, однако, сел в коляску и покатил вперед. Яко хозяин и распорядитель.

Когда государыня со свитою прибыла к Святым воротам монастыря, ее уже встречал Амвросий с причтом.

– Гряди, владычица, – возгласил хор, – гряди, голубица!

Чинно и благолепно двигалась процессия. В храме струился ладанный дух и было прохладно. Началась долгая служба.

Храм был беден, как большинство деревенских храмов, где, как правило, нет богатых вкладчиков и жертвователей. Иконы были по большей части любительского письма. Таков был и иконостас с царскими вратами. Да и откуда взяться в этой глуши иному! Нет здесь ни именитого купечества, ни чиновного люда, столицы Бог знает в какой дали. Все держится на истовости прихожан, бедных селян, для которых церковь и ее служители – утешение и надежда. Да еще на боголюбивом труде чернецов, корпеющих на ниве да на бахче и в монастырском саду.

Великое было стечение народа, ибо великое же событие спустилось как бы с небес на эту землю: сама императрица с ближними своими людьми осчастливила сей бедный приход. Прихожане потели от возбуждения, становились на цыпочки, желая получше разглядеть государыню и вельмож, давились в тесноте и плотности. И через каких-нибудь полчаса у высоких гостей дыхание сперло.

Преосвященный же Амвросий служил добросовестно: как же иначе – достославная годовщина, занесенная во все календари, несравненная победа над заносчивым шведом, событие в память Великого Петра, которого особо чтит государыня, объявляющая себя его наследницей.

– Господи Боже милостивый, услыши мя, смиренного и недостойного раба твоего, – возглашал Амвросий, – и укрепи державнейшую и святую мою самодержицу десною твоею рукою и с нею идущих верные рабы твоей и слуги. И подаждь ей мирное и немятежное царство и укрепи ее непоборимою твоею и непобедимой силою: воинства же сего укрепи везде, и разруши вражды, и распри восстающих на державу ея…

Слова были много раз слышимы, но была в них некая трогательность, отлагавшаяся в душе. И рождалась надежда, что исполнится просимое, что высшая сила внемлет молению, столь трогательно и чистосердечно возносимому.

Светлейший князь Григорий Александрович Потемкин был богомолец от детских лет. Но то была богомольность вовсе пс обыкновенная. Она то отпускала, то снова находила на него с исступленною истовостью. Когда отпускала, он предавался разнообразному греху – плотскому и духовному. Каков плотский грех, всему миру известно – то блудодеяние и чревоугодие. Духовный же выражался в чтении и одобрении сочинений богохульных авторов, таких, как, например, любимец государыни господин Вольтер, призывавший в писаниях и устно «раздавить гадину», то есть Церковь и ее слуг.

Правда, согрешив, Григорий Александрович предавался покаянию, бил поклоны пред иконами, просил отпущения грехов у своего духовного пастыря. Но это длилось недолго: призывали дела государственные, и он отдавался им с крайним рвением. А в промежутках – смачно грешил.

и сейчас в храме он со страстью бил поклоны и подпевал церковному хору, ибо знал многие песнопения наизусть, равно и помнил многие службы. Память у него была необыкновенная. И не только на литургические тексты, но и на светские тож.

– Едиными усты и единым сердцем прославим тя чудес Бога, – умиленно подпевал князь. – Ты бо еси Царь мира и Спас душ наших и Тебе славу воссылаем. Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне, и присно, и во веки веков, аминь!

Слова о даровании мира его не трогали, ибо не мир был в его душе. Полтава возбудила в нем воинственные помыслы с новой силой.