Текст книги "Шествие императрицы, или Ворота в Византию"

Автор книги: Руфин Гордин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 30 страниц)

«Вытащить, вытащить, вытащить! Во что бы то ни стало! Не давать послабления! Хотя понять его можно», – думала она, перечитав скорбные строки его письма:

«Правда, Матушка, что рана сия глубоко вошла в мое сердце. Сколько я преодолевал препятствий и труда понес в построении флота, который бы через год предписывал законы Царьграду! Преждевременное открытие войны принудило меня предприять атаковать раздельный флот турецкий с чем можно было. Но Бог не благословил…»

Надобен спокойный увещевательный тон. Обстоятельства бывают сильней. Бог не благословил, но ведь и не отвернулся. Стоит взять себя в руки, как все волшебным образом переменится. С великой верою во благость Всевышнего. И тогда он осенит своим невидимым покровом российское воинство и подвигает на одоление супостата.

Она торопилась вложить в него взамен упадшего духа дух уверенности:

«Известия, конечно, не радостные, но, однако, ничего не пропало: сколько буря была вредна нам, авось либо столько же была вредна и неприятелю; ни уже что ветер дул лишь на нас; как ни ты, ни я сему не причиною, то о сем уже более и говорить не стану… сожалею всекрайне, что ты в таком крайнем состоянии… что хочешь сдать команду, сие мне более всего печально. В письмах твоих… ты упоминаешь о том, что вывести войска с полуострова: если сие исполнишь, то родится вопрос, что же будет и куда девать флот севастопольский?..»

«Потерял разум, потерял соображение, – уже с некоторым раздражением думала Екатерина. – Слишком многое ему прощалось, слишком высоко вознесся, решил, что все дозволено, даже упадок. Нет уж, коли наделен ты великой доверенностью, то должен ее всеминутно чувствовать! Опомнись!» – мысленно призывала она, решив, что столь сильный посыл и ее великая воля преодолеют пространства и досягнут до ее князя.

Опомнился! Досягнула! Увещания дошли, и Потемкин обрел потерянный было дух. Не мог же, в самом деле, ураган сокрушить одни лишь российские суда. Смешно! Князь в который раз поражался и восхищался рассудительной трезвостью своей государыни. Помилуй Бог, он вел себя как малое дитя, смалодушничал. Было не то что неловко – стыдно. Да, стыдно!

А Екатерина продолжала наставлять его:

«Я думаю, что всего лутче было, естьли бы можно сделать предприятие на Очаков либо на Бендеры, чтобы оборону обратить в наступление. Прошу ободриться и подумать, что бодрый дух и неудачу поправить может. Все сие пишу тебе, как лутшему другу, воспитаннику моему и ученику, который иногда и более имеет расположения, нежели я сама; но на сей случай я бодрее тебя, понеже ты болен, а я здорова. Ты нетерпелив, как пятилетнее дитя, тогда как дела, на тебя возложенные теперь, требуют терпения невозмутимого».

Да, Очаков, прежде всего Очаков – он есть нож в самое сердце! С Очакова он и начнет. Обложит его со всех сторон, принудит пашу к сдаче. Не мытьем, так катанием – не пойдет на капитуляцию, возьмем штурмом.

Однако время для наступательных операций было упущено: задул суровый борей, близились зимние холода, надлежало готовиться к ним и справить людям винтер-квартиры.

Жаль, конечно, что не дошло до решительных действий, но зато можно было залатать многие обнаружившиеся дыры, заготовить провиант в достатке, что равносильно заготовлению пороха и ядер – голодный воин плох, конь без фуража падет.

Начертал светлейший план будущей кампании. Первым делом – Очаков. Правой рукою – Суворов. Строптив, своеволен, но редкого проницания и мужества военачальник. Осадою Очакова будет руководить он, Потемкин. Достанет Екатеринославской армии – 80 000 под ружьем да сверх 180 пушек разного калибра.

Он постепенно приходил в себя. Господи, сколь великую снисходительность явила государыня к нему, оказавшему в самый решительный момент не то чтобы слабость, а полную неспособность руководить войсками. Ничего себе генерал-фельдмаршал и президент военной коллегии! Не главнокомандующий, а говно-командующий!

«Стыдно, стыдно, Григорий, – говорил он себе, – кабы не высокое великодушие государыни, прогнать бы тебя со службы и лишить всех званий и чинов».

Василий Степанович Попов, правитель канцелярии, хитрец многоярусный, время от времени приступал к нему с тихим увещанием:

– Ваша светлость, перемогитесь. Экая натура богатейшая, нету в окружении государыни вам подобной! Перемелется, мука будет! Ей-богу, перемелется.

Перемололось. Но не без урону. Если прежде он не ведал сомнений в том, что воздвигнет крест на Святой Софии, что сам Господь всеблагий благословил его на сей подвиг, то нынче дух победоносный в нем ослаб и как-то разжижился. А ведь это, возвращение Царьграду титула столицы восточного христианства, было его главной идеей. Он считал, что должен положить жизнь свою на осуществление этого подвига.

Приведя в движение весь свой штаб и всех генералов, явив свою распорядительность, чьей главной целью должны стать осада Очакова и благополучное зимование войск, он стал искать духовной разрядки и отдохновения. Он нашел их в музыке.

Композитор и капельмейстер Джузеппе Сарти, обратившийся на русской почве в Иосифа Ивановича, еще короче – в Осипа, пребывал при Потемкине вместе со своим музыкальным воинством безотлучно. Воинства сего было преизрядно: более трехсот душ – певцы, музыканты разнообразные, симфонический и роговой оркестры.

Потемкин потребовал его к себе.

– Маэстро, утешь меня в моих сомнениях.

– Готов служить, ваша светлость, – воодушевленно отвечал Сарти.

– К завтрему представь мне сочинение твое «Господи, воззвах к Тебе!». Мне утешение, а народцу твоему занятие. Сколь долго он без дела топчет землю?

– Не призывали близ месяца.

– То-то, что не призывал. Война ведь идет, кровь льется.

– Понимаю, ваша светлость. Завтра и представим.

– Чтоб весь состав был. Оркестры, оба хора. Дабы душу всколыхнуло до самых до глубин.

– Приложу всемерное старание.

– Да, да, старайся!

Дворцовая зала была мала для такого действа. Решено было устроить его на площади пред ним. Благо стояли, все еще держась, короткие дни бабьего лета, солнце усильно старалось не остудить землю и украсило ее багрецом еще трепетной листвы.

Для светлейшего, его адъютантов и неизменных племянниц поставили кресла за балюстрадой, ограждавшей парадный вход. Исполнители разместились полукругом: два хора, симфонический оркестр и оркестр рожечников.

Сарти суетился, расставляя людей, бегал, покрикивал, его помощники-распорядители бегали за ним.

– Скажи Осипу, пусть поправит парик – съехал набок, – буркнул князь, и ближний адъютант Бауэр, он же Боур, бросился исполнять. Вскоре Сарти сам предстал перед князем, все еще возбужденный – бант на его груди трепетал как живой.

– Ваша светлость, все готово, дозвольте начать.

– Репетировал ли?

– Как же. Вчерашний день и сегодня утром.

– Начинай.

Мелкими шажками, дабы умерить в себе возбужденность, Сарти приблизился к помосту, взошел на него, воздел руки в кружевных манжетах, призывая ко вниманию, и долго держал их так. Наконец взмахнул ими, и оба оркестра грянули вступление.

Потемкин откинулся в кресле и закрыл глаза. Музыка имела над ним необыкновенную власть, в особенности духовная музыка. Он весь растворялся в ней, душа воспаряла, он мягчел и уносился к престолу Всевышнего, отринувши все мирское.

Но вот вступил первый хор.

«Господи, воззвах к Тебе! – звучал псалом. – Твердыня моя! Не будь безмолвен для меня…»

Губы князя беззвучно шевелились. Казалось, он повторяет вместе с певцами величественные слова псалма:

«Услышь голос молений моих… Не погуби меня с нечестивыми… Воздай им по делам их, по злым поступкам их; по делам рук их воздай…»

Теперь уже гремели оба хора:

«Господь – крепость моя и щит мой; на Него уповало сердце мое, и Он помог мне, и возрадовалось сердце мое; и прославлю Его песнею моею!»

Мощный призыв возносился к небу, казалось заставляя трепетать листья дерев парка. Другие, медленно кружась, осыпались на землю. Сама природа внимала музыке, и музыка стала ее частью.

«Господь – крепость народа своего, – звучал грозный распев баритонов и басов. – Он спасение и защита помазанника своего».

«И я, я спасение и защита помазанницы Господней, – пронеслось в голове князя, – таков мой престол, и я, ничуть не колеблясь, должен утвердиться на нем. Боже правый, что это было со мною? Стыд, стыд!.. Изгладить, стереть, забыть… Но можно ли забыть столь постыдное малодушие. И как его забыть?.. Как?»

Досада, ярость, гнев на самого себя душили его. Он казнился, что бывало редчайше. И все это – музыка, музыка, которая может все.

Он уже плохо слышал последние аккорды оратории – слезы, очистительные слезы подступили к горлу.

«Спаси народ Твой и благослови… Бла-го-слови!»

Сарти в последний раз воздел руки с растопыренными пальцами, потряс ими, и мощное форте прогремело и унеслось ввысь.

Плечи князя тряслись. Но он тотчас взял себя в руки. Желание действовать, и действовать немедля, вливалось в него. Как все переплелось – покаянная слабость и энергическая сила; одно с другим, а лучше сказать, одно через другое, в другом.

Сарти шел к нему теми же мелкими шажками, которыми он всходил на капельмейстерский помост. Князь встал и обнял его.

– Ты меня очистил, маэстро, – сказал он ему по-французски. – Благодарю тебя. А ты поблагодари от моего имени всю свою команду. Прикажу Попову выдать каждому по рублю денег. Сегодня для меня знаменательный день – день очищения и покаяния, покаяния и очищения. Музыка – голос небес. – И, повернувшись к своему адъютанту, неожиданно произнес: – Карлуша, вели закладывать – едем.

Адъютант привык к странностям своего начальника и уже ничему не удивлялся. Он тотчас сорвался с места: закладывать так закладывать. Избави Бог задавать вопросы: куда, зачем?

Когда экипаж был подан, Бауэр все-таки осмелился спросить, не рискуя вызвать гнев князя:

– Куда, ваша светлость?

Ответ был неожидан:

– Под Очаков!

Потемкин обыкновенно ездил шестерней, но на этот раз приказал припрячь пару резервных лошадей. Из чего можно было заключить, что путь предстоял неблизкий.

По обыкновению, началась бешеная скачка. Взяли на Николаев, с тем чтобы там переправиться через лиман, а оттуда берегом к Очакову.

Спустя восемь часов они уж были в виду Очаковской крепости. Не доезжая версты, Потемкин приказал остановиться.

– Пусть покормят лошадей, а мы с тобой, Карлуша, взявши по паре пистолетов да зрительную трубку, отправимся на рекогносцировку.

– А казаки? – удивился Бауэр. Он имел в виду казачью полусотню эскорта.

– А ну их, – отмахнулся Потемкин. – Турки завидят, начнут палить. А так нас всего двое, им и в голову не придет опасаться.

Они шли неторопливо, погладывая по сторонам, время от времени останавливаясь, запоминая особенности местности, все эти горки, лощины, заросли кустарника и рощицы уже почти облетевших деревьев.

– Вот здесь заложим ретраншемент, – заметил он, когда они были уже в каких-нибудь пяти десятках саженей от крепостных стен.

Часовые их заметили, когда они вышли из колючих зарослей ежевики. Грохнули выстрелы, и пули просвистели над самыми головами.

– Уходим, ваша светлость, – торопливо вскричал адъютант.

– Погодь. Эвон, какая ягода спелая, – невозмутимо отвечал Потемкин, осторожно, цепкими пальцами срывая ежевику. – Кабы не колючки, цены бы ей не было.

– Ваша светлость, прогнитесь! – Бауэр был в отчаянии. – Вы весь на виду.

Огромный Потемкин действительно представлял собою хорошую мишень.

– Нехристи стрелять не горазды, – бурчал Потемкин, отправляя в рот ягоду за ягодой, – им бы только стрелы пускать. Однако стены, похоже, крепкие. Как ты находишь, Карлуша?

– Да, ядра их не возьмут, – торопливо отвечал адъютант и смело потянул князя за рукав. – Надо уходить, ваша светлость. Я вас умоляю. Они вот-вот пристреляются.

Пули и в самом деле стали ложиться все ближе и ближе.

– Ну да ладно, – наконец согласился Потемкин, – больно колюча эта ежевика. Ты, однако, набросай планчик местности.

Пригнувшись, они углубились в заросли. Над крепостной стеною вихрились белые дымки. Выйдя к небольшому болотцу, князь приставил к зрячему глазу трубку и зачал водить ею, рассматривая укрепления.

– Да, Карлуша, тут придется попотеть, – наконец заключил он. – Нехристь изрядно укрепился. Однако Очаков должно взять непременно, иначе он будет долбить нас в спину.

Задержавшись в своем любимом Николаеве, Потемкин послал оттуда ордер Суворову:

«В настоящем положении считаю я излишним покушение на Очаков без совершенного обнадеживания об успехе; и потеря людей, и ободрение неприятеля могут быть следствием дерзновенного предприятия».

Сквозь магический кристалл…

Ветвь двадцать пятая: май 1453 года

Итак, начался последний понедельник мая.

Солнце выкатилось на голубой небосклон и, не затененное облаками, щедро заливало землю своими по-летнему жаркими лучами.

Великий город и его защитники замерли в томительном ожидании. Молчание царило и в лагере турок: необъяснимое странное молчание.

Между тем солнце взбиралось все выше и выше. Вот оно достигло зенита и, помедлив, покатилось на закат. Его лучи стали слепить глаза воинов, оборонявших западную стену.

И тут турецкий лагерь вдруг пришел в движение. Грохот барабанов, завывание труб, истошные крики сотрясли воздух. Солдаты двинулись к стенам, таща за собой пушки, стенобитные орудия, возы с камнями и землей для засыпки рва.

Началось! Защитники города приготовились к отражению штурма. А между тем с востока стали наползать тучи. Они мало-помалу сгущались, словно бы сама природа решилась помочь осажденному городу. И вот огненные стрелы молний пронизали небо, раскаты грома заглушили крики турок, призывавших Аллаха, и пушечную пальбу. И с неба обрушился ливень.

Но он не остановил наступавших. Султан Мехмед воодушевлял их, скача на своем арабском скакуне. Турки подступили к самым стенам, волоча за собой деревянные лестницы. И осажденные поняли: пробил решительный час.

Тревожный колокольный звон полетел над городом. Старики, женщины и дети укрылись за стенами храмов, веря, что предводитель небесного воинства архангел Михаил пошлет своих ангелов и те прикроют их своими небесными щитами. Все, кто был способен носить оружие, равно и те, кто мог оказать посильную помощь защитникам на стенах, поспешили к ним, неся кто кувшин с водой, кто сосуды с кипятком…

Священники в храмах старались воодушевить свою паству. Они призывали возносить горячие молитвы Христу Спасителю, Николаю Угоднику, Богоматери Влахернской, святым Константину и Елене.

– Господь не оставит молящихся, он защитит их, и огненные мечи небесного воинства поразят врагов Христова имени, – убежденно возглашали священнослужители. И надежда на чудо не покидала всех.

Гром битвы проникал сквозь стены храмов, украшенные зеленью и цветами. А она разгоралась все ярче, несмотря на опустившуюся темноту, несмотря на неутихающий дождь. Султан решил взять защитников города измором, зная об их малочисленности и скудном запасе припасов. Он приказал пустить вперед башибузуков.

Это был всякий сброд, приставший к туркам в поисках наживы: среди них находилось множество христиан из стран, покоренных турками. Они прибрели в турецкий стан со своим оружием – кто с ятаганом, кто с луком, кто с копьем, словом, кто с чем. Их не жалели, и потому они приняли на себя первый удар.

За ними стояли султанские каратели с плетьми и палками. Ежели бы отступающие башибузуки смяли карателей, на этот случай их ждали султанские гвардейцы. Им приказано было беспощадно рубить отступавших.

Башибузуки бросались на стены со своими лестницами, в пылу атаки сшибаясь друге другом. Они были отличной мишенью для оборонявшихся. Камни, рушившиеся со стен, поражали сразу нескольких. После двух часов непрерывной и бестолковой атаки султан приказал отступить.

Глава двадцать пятая
Храброй и смелой витязь Ахридеич

…Повсюду похвалы гремели ей, в речах, в сочинениях и даже в представляемых балетах на театре… Не меньше Иван Перфильевич Елагин употреблял стараний приватно и принародно ей льстить. Быв директор Театру, разныя сочинения в честь ея слагаемы были, балеты танцами возвышали ея дела, иногда слова возвещали пришествие Российского флота в Морею, иногда бой Чесменский был похваляем, иногда войска с Россиею плясали.

Князь Щербатов

Голоса

Я старался дать театру античный вид, согласуя его в то же время с современными требованиями… Этот театр был построен для частного, домашнего обихода Ея Величества и двора. Он достаточно просторен для того, чтобы в нем можно было давать самые великолепные спектакли, и при том он нисколько не уступает наиболее известным театрам… На полукруглой форме амфитеатра я остановился по двум причинам. Во-первых, она наиболее удобна в зрительном отношении, а во-вторых, каждый зритель со своего места может видеть всех окружающих… Я старался дать архитектуре театра благородный и строгий характер… Колонны и стены сделаны из фальшивого мрамора. Вместо завитков я поместил в коринфских капителях сценические маски… Я поместил в десяти нишах зрительного зала и просцениума фигуры Аполлона и девяти Муз, а в квадратах над нишами бюсты и медальоны великих современных деятелей театра…

Архитектор Джакомо Кваренги – Екатерине

Имея сведения, что турецкие войска предполагают напасть на лежащие по Бугу наши селения и через Польшу на Овидиополь, вашему превосходительству предписываю о усугублении бдения вашего, имея повсюду военные предосторожности; пограничным постам подтвердить о примечании на турецкую сторону, и по малейшим войск неприятельских движениям быть готову на ополчение.

Потемкин – генерал-майору Голенищеву-Кутузову

После дела, бывшего у флота турецкого с фрегатом и ботом нашим, ничего еще не происходило, но как у них было положено сделать покушение на Кинбурн и Глубокую, то сего теперь и ожидается. Еще у них намерение от Балты через Польшу впасть в границы Екатеринославского наместничества, в преграду чего я полки, входящие ко мне от вашего сиятельства, туда и обращаю…

Я стараюсь всячески закрыть здешнюю землю от Буга… Бежавшие из Очакова на нашу сторону, объявили, что после бывшего сражения с нашими одно их судно, пришед обратно к Очакову, потонуло с пушками, но люди спаслись…

О себе вашему сиятельству имею честь доложить, что я от болезни несколько облегчаюсь, но слаб чрезвычайно.

Потемкин – Румянцеву-Задунайскому

Я не нахожу слов изъяснить, сколь я чувствую и почитаю Вашу важную службу, Александр Васильевич. Я так молю Бога о твоем здоровье, что желаю за тебя сам лутче терпеть, нежели бы ты занемог. Уверьте всех, что я воздам каждому… Я всем то зделаю, что ты захочешь. Прошу тебя для Бога, не щади оказавших себя недостойными…

Потемкин – Суворову

Эрмитажный театр с Божией помощью был окончен. Строили его с прилежанием без малого пять лет. Поторапливались навести последний глянец к возвращению ее императорского величества из достопамятного шествия в южные пределы России.

Государыня осталась довольна. Сверх сметы ничего не издержано. Мягкой своею походкой прошлась в свою ложу, заглянула в залу. Огромная люстра пылала сотнями свечей: подымалась и опускалась на невидимых блоках. Все было видно, все было слышно.

Ее величество сопровождал архитектор Кваренги. Говорил, когда спрашивали, был почтителен и скромен.

– За награждением дело не станет, – протянула государыня несколько в нос своим густым низким, словно бы слегка простуженным, голосом. – Просите и воздано будет.

Маэстро пожал плечами.

– Какова будет ваша милостивая воля, – наконец нашелся он.

– У меня все просят, – сказала Екатерина так же в нос, – все просят без стеснения. Есть во всей империи только один человек, который отказался от милостей, – генерал Суворов. Когда я вознамерилась его наградить, он ответил отказом. Когда же я стала настаивать, он попросил три рубля с четвертаком в уплату за квартиру. Вы второй. Ну да ладно, я сама решу. Орденов вам, чаю, не надобно, а вот денег – их вечно не хватает. Я распоряжусь.

Распорядилась. Выдали из казны десять тысяч рублей да золотую табакерку с портретом императрицы, усыпанным мелкими брильянтиками. Кваренги благодарил покорнейше.

Решено было поставить для открытия сочинение ее величества под названием «Храброй и смелой витязь Ахридеич». Барон Эрнест Ванжура, носивший звание придворного музыканта, сочинил музыку. Александр Васильич Храповицкий потел, сочиняя стихи. В своем потаенном дневнике записал: «Делал и подавал арии для оперы «Ив. Царь» – «Иван Царевич» – таково было первоначальное название комедии, – «приписал арий и хоры для пятаго акта и не спал всю ночь… много моей тут работы».

Бедняга, для него не спать всю ночь – подвиг великий: более всего он берег и холил свой сон, о чем государыня, впрочем, была известна и над чем добродушно трунила.

Государыня поручила ему наблюдать за придворной труппой, дабы все было добронравно и пристойно. Он же продолжал диву даваться ее приверженности к сочинению пиес в столь многотрудную пору, когда идет война с турком и все государство пришло в движение. И не удержался – спросил в минуту ее расположения.

– Во-первых, сочинительство доставляет мне удовольствие, – отвечала она, – во-вторых, потому, что я желаю этим поднять отечественный театр и побудить драматических писателей к действию, ибо, несмотря на наличие новых пьес, он все еще в пренебрежении. Наконец, в-третьих, есть надобность поубавить спеси всем этим духовидцам, мистикам, обольщенным шарлатаном графом Калиостром.

Александр Васильевич время от времени имел смелость допытываться – полагал, что его участие в драматических упражнениях государыни давало ему на это право.

Она отвечала откровенно и разумно:

– Всех осуждаем, всех пересмехаем и злословим, а того не видим, что и смеха и осуждения сами достойны. Когда предубеждения заступают в нас место здравого рассудка, тогда сокрыты от нас собственные пороки, а явны только погрешности чужие. Видим мы сучок в глазу ближнего, а в своем и бревна не видим.

Он мысленно повторял ее слова, дабы затвердить их в памяти, а потом занести в дневник. Он чувствовал себя летописцем, свидетелем великих событий в царствование великой государыни, а потому свою ответственность перед историей. И в этом он не ошибался.

Репетиции шли своим чередом. Танцмейстер француз Роллен безжалостно муштровал послушливых девиц. Запах пота мешался с запахом пудры.

– Вивман! – надсаживался он. – Живей! Некарашо.

И, теряя терпение, вскакивал на сцену эдаким петушком и выделывал ногами витиеватые антраша.

– Надо понимайт: данс есть патьянс – тирпенье. Репете, репете – повторяйт тишу раз…

Бедные девицы покорно повторяли раз за разом движения танца. Пот лился градом, пудра пластами обваливалась.

– Репете, репете, репете!

«Ах ты Боже мой, сколь долго может длиться эта пытка?!» – сострадал им Храповицкий, однако не вмешиваясь. Хотя ему казалось, что француз злоупотребляет своей властью и что танцевальный дивертисмент вполне удался и без этих бесконечных повторений.

Машинист и декоратор Бергонци расположился сбоку с набором кистей и красок. Он изображал на холсте обиталище Бабы Яги, куда должен вторгнуться храбрый и смелый рыцарь Ахридеич.

Танцорки, казалось, не мешали ему. Время от времени он подымал голову и сочувственно подмигивал то одной, то другой. Лишь однажды он выругался, когда одна из танцорок едва не опрокинула его подрамник.

– О, дьябло! Порка мадонна! Гляди, как ходишь! – И погрозил пальцем. Он был добродушен и терпелив. Его ценили все, и более всего инспектор придворной труппы, знаменитый актер, не пренебрегавший и сочинительством, Иван Афанасьевич Дмитревский.

Как раз в этом году исполнилось тридцатипятилетие службы Дмитревского на российской сцене, и государыня со своей обычной благосклонностью повелела устроить бенефис, что переводится как «хороший конец», именитому деятелю театра. Сам он перешагнул полувековой рубеж, что, по тогдашним установлениям, почиталось концом карьеры. В ознаменование заслуг бенефицианта, служившего, по словам государыни, с отменным достоинством и усердием, ему было повелено назначить пенсию в размере полного оклада – то есть двух тысяч рублей в год с казенной квартирой и дровами.

Александру Васильевичу Храповицкому, входившему в императорскую театральную дирекцию, было поручено надзирание за постановкою и надлежащим устройством бенефиса. Вот он и разрывался меж кабинетом государыни и театром. Зала еще пропахла клеем, краскою и отдававшим последние соки деревом. Приказано было прыскать духами. Но все равно строительный дух не выветривался.

Императрица Екатерина преуспевала на драматическом поприще. Более двадцати пьес вышло из-под ее пера: преимущественно комедий, были, однако ж, и драмы, были и переложения, как, например, «Вот каково иметь корзину и белье». Эта комедия в пяти действиях была подражанием «Виндзорским проказницам».

Государыня издала ее под названием «Вольное, но слабое переложение из Шекспира…» еще в минувшем, 1786 году. Вообще тот год был ознаменован ее необычайной драматургической активностью: «Обольщенный», «Передняя знатного боярина», «Новгородский богатырь Боеславич», «Февей», «Шаман Сибирской»…

Иные были поставлены в новопостроенном Большом каменном театре. Иные так и остались в рукописи – ее величество посчитала их недостойными сценического воплощения как по слабости сочиненного, так и иным соображениям, о которых она однажды высказалась так:

«Комедия представляет дурные нравы и осмехает то, что смеха достойно, а отнюдь лично не вредит никого. Поэтому, если бы я приметила в ней себя саму представленной и узнала чрез то, что смешное во мне есть, то я б старалась исправиться и победить мои пороки. Не сердилась бы я за это, но, напротив того, почитала бы себя обязанной. Впрочем, – оговаривалась она, – если вздумается кому представить на театре бесчестного дурака, кто тогда станет в этом зеркале находить себя?»

Написав это, она имела в виду свою комедию «За мухой с обухом», в которой добродушно осмеивалась княгиня Екатерина Романовна Дашкова, президент Академии наук, былая ее соратница и единомышленница, почти что подруга, с которой она, однако, разошлась.

Музыку для ее комических опер писали и испанец Висенте Мартин-и-Солер, переселившийся в Россию, носивший ряд пышных имен – Атанасио-Мартин-Игнасио-Висенте-Тадео-Франсиско-Пелегрин, и свои – Василий Пашкевич, Евстигней Фомин и другие.

А в остальном она не ревновала к славе своих современников, охотно признавая, что они более талантливы. И даже порою покровительствовала им – Фонвизину, Хемницеру, Хераскову, даже Княжнину, рассердившему ее своей трагедией «Вадим Новгородский»[48]48
  Княжнин Яков Борисович (1742–1791) – русский драматург, поэт. В основе трагедии «Вадим Новгородский» борьба республиканца Вадима против правителя Новгорода монарха Рюрика. Образ Вадима, предпочитающего смерть жизни под властью тирана, придавал трагедии антимонархический характер. Напуганная французской революцией Екатерина II приказала сжечь книгу. Существует версия, что сам поэт умер от пыток в тайной канцелярии.


[Закрыть]. Их творения ставились на придворной сцене, и государыня изволила им рукоплескать, а в особо смешных местах хохотала от души.

И сейчас, когда шли репетиции «Храброго и смелого рыцаря Ахридеича», она время от времени наведывалась в свою ложу, стараясь оставаться незамеченной, и передавала через Храповицкого свои пожелания:

– Тут можно в пантомиме представить разные карикатуры в костюме русском: женщин – иную набеленную, как мертвеца, иную выкрашенную румянами во всю щеку колесом. Они переходят сцену, встречаемые дурою, которая иную ласкает, с иным дерется, другова отталкивает. После третьего акта девицы толкуют об обмороке невесты, после четвертого камердинер ведет счет деньгам, которые он сможет выручить после пира за бутылки.

Потом прибегают поварники: иной в камзоле без кафтана, иной в кафтане без камзола, иной в сапоге на одной ноге, а на другой башмак. Ребятишки просят у него сапогов и одежды. Он сердится, их прогоняет и сам уходит. Музыка перестает. Кажись, так смешно будет, а?

– Смешно, ваше величество, – соглашается Храповицкий. – Передам Ивану Афанасьичу.

У Дмитревского свое на уме. Кое-что он принимает, иное же отбрасывает. Магия замечаний государыни его не трогает. Его на драматическое поприще сама императрица Елизавет Петровна благословила. Более того, самолично, своею белою державной рукою гримировала для представления драмы Сумарокова «Хорев». И сценическое имя изволила ему дать: Дмитревский, находя его похожим на некоего князя Дмитревского, а ведь природная его фамилия была Нарыков. И в Париж к знаменитому Лекену[49]49
  Лекен Анри Луи (1729–1778) – французский актер. Представитель просветительского классицизма, реформатор сценической игры, театрального костюма. Гарри Дейвид (1717–1779) – английский актер. Прославился в пьесах Шекспира (25 ролей, в т. ч. роль Гамлета).


[Закрыть] на обучение драматическому искусству послала, а оттуда в Лондон к не менее знаменитому Гаррику – с обоими состоял в дружестве.

С той поры он всех на театре превзошел. И сам стал учительствовать: из крепостных парней и девиц актеров и актерок воспитывать в школе драматического искусства, коей покровительствовала государыня.

Хоть и бенефис, и щедрая пенсия, и императрицын подарок – золотая табакерка с брильянтами и ликом ее величества, а бросать сцену он вовсе не был намерен. Чувствовал в себе силы продолжать служение музе Мельпомене и Талии – музе комедии. Обе эти музы в равной мере были угодны ее величеству. И она не чуралась являться в Большой каменный театр на окраине Петербурга – в Коломне, который был открыт четыре года тому назад. Посередине зала – царская ложа, устроенная так, по словам архитектора Деденева, что все перспективные линии в оной смыкались, отчего разнообразные представления наиболее пленяли.

Немного поздней, правда, для государыни и великокняжеской четы были устроены две ложи в бельэтаже по бокам сцены. Театр был велик и просторен. Над главным входом возвышалась статуя Минервы с копьем-громоотводом. Именно Минервы, а не драматических муз: Северной Минервою всесветно именовали императрицу, как окрестил ее в свое время великий ее почитатель Вольтер.

В театре было три яруса лож, балкон, амфитеатр, кресла, паркет, как тогда называли партер, и партер – стоячие места позади лож. Каждая ложа украшалась ее нанимателем по своему вкусу занавесками и обоями. Тотчас по его постройке он был взят в казну, как и Деревянный театр Книппера. Во всех этих театрах подвизался Дмитревский, ибо не было таланта и авторитета, равного ему.

Он же был и храброй и смелой рыцарь Ахридеич. В этой веселой опере-сказке государыня желала более всего насмешить. А потому Дмитревский, умевший изобразить рыцаря с комической серьезностью, был, как всегда, на месте среди леших, морских чудовищ и Бабы Яги.

В день премьеры зала Эрмитажного театра была заполнена. Хватило места всем придворным разных чинов и степеней, равно и сановникам из департаментов, Сената и министерств.

Александр Андреевич Безбородко вышел на авансцену и возгласил:

– Господа, ее императорскому величеству благоугодно было представить в день открытия сего великолепного театра, возведенного по указу несравненной нашей покровительницы муз, нашей мудрой Минервы и одновременно служительницы Талии, собственное ее творение. Сочинительница, актеры и актерки, музыканты – словом, все создатели сего комического действа представляют его на ваш суд и просят не строгости, но справедливости и благожелательности, ежели оно покажется вам не столь совершенным, как того бы хотелось.