Текст книги "Шествие императрицы, или Ворота в Византию"

Автор книги: Руфин Гордин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)

Государыня была безутешна. Она заливалась слезами. Потемкин прискакал в Петербург, чтобы разделить с нею горе. Сашенька был его. Он уже привык к припискам в конце посланий Екатерины: «Сашенька тебя любит…»

Пауза была долгой. Ее заполнил Ермолов, случайно выскочивший, как чертик из табакерки. Он было вознамерился интриговать противу князя, ревнуя его влиянию. Потемкину было доложено об интригах. И после недолгой борьбы Ермолов был свергнут.

И вот его место занял Дмитриев-Мамонов, тоже Саша, княжеский выдвиженец. Этот был вполне управляем и покорен. И вдобавок великолепных статей, да и крепок физически, с воображением, достойным занимаемого места.

Сильная проходная фигура на его, Потемкина, шахматной доске. Ферзь, одним словом. Наезжая в Петербург, князь его наставлял. Мамонов был достаточно умен, чтобы следовать его наставлениям.

Пользуясь затянувшимся киевским сидением, князь истребовал Сашеньку к себе: до него дошли слухи, что Мамонов заглядывается на фрейлин и даже пробует завязать интрижку с одною из них. Несмотря на долгое отсутствие в Петербурге – иной раз по нескольку месяцев, – Потемкин получал подробнейшие донесения о всем решительно, что делается при дворе и вне его, от своих конфидентов и главного из них управляющего его имениями Гарновского.

– Знаешь ли ты, дорогой Саша, что от меня ничего не может укрыться? – загремел он.

– Вестимо, ваша светлость, – покорно отвечал Мамонов. – Я пред вами безгрешен.

– Ой ли! А пред государыней?

– Невинные проказы.

Потемкин захохотал:

– Ах ты, бонвиван – «невинные проказы»!

– Вы сами знаете, ваша светлость, каково быть без отпуску при ее величестве. Взываю к вашему мужскому естеству! Держусь изо всех сил. Но кто из нас без греха, тем паче ежели он невинен?

– Разрешаю и отпущаю. – Потемкин шутливо перекрестил его. – Но гляди же, Саша, не заходи слишком далеко в своих невинных грешках. Я за тебя в ответе, я государыне представил тебя, яко моего крестника. Держись, голубчик, изо всех сил. Ибо свято место пусто не бывает…

– Уповаю на вашу милость. Держусь вот уж третий год, стало быть, выдержал испытание, – отвечал Мамонов смело, глядя в глаза Потемкину. – Не извольте сомневаться, и впредь остаюсь покорным слугою вашей светлости. Ее величество много довольны мною.

– Хорошо поешь, каково-то сядешь, – проворчал Потемкин.

Отпустив Мамонова, он подпер голову ладонью и задумался.

Он, Мамонов, лучше других по всем статьям. Умен и проворен, шельма. И матушка-государыня его одобряет. Он против прежних сильно задержался в фаворитах. Однако насколько его хватит? Хоть и говорил утешительно, а не переоценивает ли себя?

По своему опыту светлейший знал, каково тяжко быть государыниной игрушкой, выносить ее прихоти, ее желания, часто неожиданные, ее требовательность, которой не может быть не только отказа, но и минутной задержки.

Мамонов его устраивал. Он был свой человек, в отличие от его предшественников. Совсем свой. Гнул его, Потемкина, линию во дворце, поступал согласно княжеским советам, ничуть от них не отклоняясь. Дай-то Бог ему долгой жизни в государыниной спальне!

Саша был с ним предельно откровенен. Поведал, что ее величество в своих желаниях умерилась против прежнего, видно, сказываются почтенные лета. Он так и сказал, шельмец, – «почтенные лета». Для него, Потемкина, Екатерина оставалась тою же, что и пятнадцать лет назад. Разве что несколько огрузла и нарос второй подбородок. Он глядел на нее, не отрываясь, теми же глазами, что и три с половиною десятка лет назад, когда сорвал свой темляк со шпаги и протянул государыне в первый день ее воцарения.

Она оставалась в его сердце. И он, непостоянный с женщинами и даже выпячивавший свое непостоянство как некую доблесть истинного мужа, он бережно нес это свое постоянство, свою преданность старой, изношенной женщине. Его царице, его Ее величеству.

Во дни своего недолгого затворничества в Лавре, в Печерске, когда он, Потемкин, светлейший князь и прочая, облекшись в простую монашескую хламиду, уединился в Ближних пещерах, пытаясь безуспешно слиться с черноризцами, ибо по стати тотчас был узнаваем, он вдруг замер в Троицкой надвратной церкви.

Его глазам открылась фреска «Шествие праведниц в рай». В притворе, где она была писана, было полутемно. Свет скупо сочился сквозь узкие оконца, и когда облака сползали с дневного светила, фигуры, казалось, оживали и начинали свое степенное движение.

Шествие возглавляла сама Богоматерь в златотканых ризах. Чуть заметная улыбка тронула ее уста, рука легким движением придерживала край облачения…

Боже мой! Это была сама Екатерина! Вылитая императрица во дни своего восшествия на престол. Казалось, безвестный живописец списал ее лик.

Потемкину казалось, что он узнает и придворных дам из окружения Екатерины, и фон с фрагментами колокольни. Фрески еще не успели пожухнуть – видно, то была недавняя стенопись, – краски сохранили первозданную свежесть.

– Кто писал? – спросил он у настоятеля, сопровождавшего его с почтительностью. – И когда?

– Храм сей весьма древен, однако же не очень давно подновлен старанием здешней власти. А картины на стенах живописали изографы здешней иконописной мастерской. Главным средь них был Алимпий, упокой Господь его душу в райских кущах. Тут в обители он и погребен, ибо великое множество икон оставил после себя.

Потемкин истово закрестился.

– Взошла, матушка-государыня, яко Богородица, на вышний престол, – бормотал он, задрав голову кверху, – и вознаграждена будет по доброте и деяниям ее.

И, обратившись к игумену, сказал:

– Знай, святой отец, что сей Алимпий был осенен благодатью, когда писал сию картину. Ибо в сердце его был образ нашей государыни, как бы ниспосланный свыше. И великая Богоматерь есть вылитая наша императрица.

– Не сподобился лицезреть еще ее величество. Была она в Успенском соборе на литургии, да так велико многолюдство округ ее, что не мог глянуть на благолепный лик государыни нашей.

– Сподобишься еще, святой отец, ибо быть нам в Киеве до вскрытия Днепра. – Сказав это, Потемкин закончил со вздохом: – Да когда еще лед сойдет, одному Господу ведомо. – Потом помолчал и добавил: – Вот приведу ее сюда, нашу благодетельницу, дабы узрела она свой лик на божественном письме да возрадовалась. Ибо это знак свыше.

– Аминь! – благоговейно произнес игумен.

Сквозь магический кристалл…

Ветвь восьмая: март 1453 года

И повелел султан Мехмед, да прославлен будет в веках, двинуться всему войску под стены Константинополя, великого города, который самим Аллахом был предназначен стать украшением Османской империи. Таково было знамение свыше, посетившее падишаха, о котором он поведал везирам и имамам.

И они согласились, ибо никто из смертных не смеет противиться высшей воле. И пустились вслед за войском, дабы благословлять воинов Аллаха на подвиг во имя торжества праведной веры – ислама.

Сам шейх-уль-ислам освятил и благословил меч султана. Он провозгласил, что отныне это меч самого пророка Мухаммеда, и он станет разить неверных, как коса сечет траву. И великий султан вложит его в ножны в самом великом городе, который падет к его ногам, как падает к ногам поселянина скошенная им трава.

Итак, армия, утопая в тучах пыли, потекла к стенам великого города, как течет могучая полноводная река. К концу марта большая ее часть уже обтекла Константинополь со всех сторон.

Султан повелел поставить свой шатер на берегу речки Ликос, протекавшей через город и впадавшей в Мраморное море. Впереди, лицом к воротам Святого Романа и Харийским, были разбиты палатки янычар. За шатром султана расположились башибузуки, призванные обезопасить падишаха и его свиту с тыла.

Значительная часть войска под командою Заганос-паши заняла северный берег Золотого Рога. Очень важно было закрепиться на высотах, обращенных к Босфору, чтобы следить за всеми движениями генуэзцев, которым фактически принадлежала Пера, на тот случай, если они вздумают подать помощь осажденным.

Карадша-паша со своими воинами стал против Влахсрнской стены. Было известно, что она на этом участке построена в одну линию. Поэтому стенобитные пушки, отлитые Урбаном, были расположены именно здесь. Считалось, что эта стена наиболее уязвима. К тому же за нею был расположен новый императорский дворец. И турки знали, что оттуда император руководит отражением осады.

От южного берега Ликоса до Мраморного моря встали воины из Анатолии. Ими командовал Исхак-паша. Ему султан не очень-то доверял: на совете он выступил с осторожной речью, говоря, что за спиной неверных стоят слишком большие силы и риск осады очень велик. Поэтому султан назначил его правой рукой Махмуд-пашу. То был ренегат, как многие в войске султана, полугрек-полуболгарин, втершийся в доверие султана и ставший его советником.

Султан повелел насыпать земляной вал по всей длине стен великого города, вкопать частокол, проделав в некоторых местах проходы. Это было сделано, дабы обезопасить войско от возможных вылазок греков.

Флот под начальством Сулеймана Балтаджи получил приказ курсировать вдоль берегов Мраморного моря и следить, чтобы ни один корабль не приблизился к небольшим гаваням у прибрежных стен. Балтаджи почитался надежным воином Аллаха. Он был болгарином, принявшим ислам, и, как все ренегаты, готов был положить голову за новую веру.

Все было готово к осаде. Красный с золотом шатер султана был виден отовсюду. К нему и от него скакали всадники с донесениями и повелениями.

И вот ударили пушки. Гром раскатился по всей округе, и мраморные ядра с грохотом влепились в стену. От нее полетели брызги.

Осада началась.

Глава восьмая
Эхо дворца Шёнбрунн

Хочу установить, чтобы из лести мне высказывали правду; даже царедворец подчинится этому, когда увидит, что вы ее любите и что это – путь к милости.

Екатерина II

Голоса

Константинополь всегда будет яблоком раздора между европейскими державами; из-за этого одного города они откажутся от раздела Турции… Я, во всяком случае, хотел бы видеть там лучше янычарские тюрбаны, чем казачьи папахи…

Император Иосиф II – Сегюру

Турки нас встретили или упредили неистовыми требованиями: 1. Отступить от царя Ираклия яко подданного Порты и не мешаться в дела персидские. 2. Не мешать им пользоваться соляными озерами. 3. Принять их консулов на первый случай в Крыме, а потом и в другие места. 4. Сменить вице-консула Селунского из Ясс за пособие в побеге господаря Маврокордато. 5. Возвратить господаря ушедшего. 6. Подвергать досмотру российские суда во время плавания их через канал (Босфор. – Р.Г.) не возить на российских судах масла, кофею, вина и прочего припаса в Россию…

Думали, что будет война, но султан удержал. Хотя мы готовы, но хорошо бы хоть до 88-го года: 1) суда, 2) укрепить Херсон и Севастополь, 3) неурожай, нужно сделать необходимые извороты…

Безбородко – русскому послу в Лондоне князю Воронцову

Рогатых скотин на каждой станции 3 головы, телят выпоенных – 3, баранов – 10, птиц кур – 15, гусей – 15, дикой птицы сколь возможно, муки – 2 пуда, сыру, масла – пуд, сливок – 2 ведра, яиц – 500, окороков – 6, чаю фунт, кофею полпуда, масла прованского полдюжины, сельдей бочонок, сахару два пуда… вина белого и красного французского – по 3 ведра, водок – по 5 штофов, аглицкого пива – по 4 дюжины, лимонов – 50…

На тех станциях, где ни обеда, ни ночлега не означено, должно быть в заготовлении блюдам с жареными разного рода холодными закусками, пирогами, сыр, масло, окороки, словом, съестных и питейных припасов со всех, о коих выше упомянуто, поставлять половинное количество против прежнего пункта…

Во всех на дороге селениях жителей поставить по обеим сторонам улицы, так как и из окружных близлежащих селений приказать быть, при тех же самых деревнях, кои на тракте, где будут удобнее места при дороге для пастьбы скота, то из окружных селений приказать на оных местах на тот день, когда будет шествие, пригнать, дабы в проезде от поселян во всех частях лучший вид был представлен. При всех оных крестьянах должны быть тех селений начальники, кои наблюдают между ними тишину и порядок, чтобы все крестьяне были в пристойной чистой одежде; так же строго смотреть, чтобы между сими поселянами не было больных и увечных…

Девкам и женщинам подносить императрице пуки цветов и трав, связанных красной лентой, и бросать под карету цветы, а прочим изъявлять свои восхищения приличными поступками и приветствиями.

Ордера Потемкина разным лицам

Не угодно ли будет по дороге, где шествие, поставить по два или по три каменных столба пяти– и десятиверстовых. Буде на оное последует повеление его светлости, прикажите на оные сделать план и мне доставьте.

В. Каховский, правитель Таврической области, – Попову

Расстояние пути означить милями и верстами… каменными, ставя первые по десяти, другие же на каждой версте. Я пришлю тех и других рисунок.

Потемкин – Каховскому

– Завтрак его величества…

– А-а-а-и-и-и…

Гулкое эхо причудливо летело по залам дворца Хофбург с их до блеска навощенными полами, с паркетом, подобным зеркалам, с гобеленами и картинами в тяжелых золоченых рамах, с креслами для бюргерских задов, чьи ножки изгибались в причудливом танце… Со всей этой пышной и тяжелой красотой, мало-мальски утомляющей взор и чувства.

Эхо застревало в завесах, призванных укрощать его, однако, свободное и стремительное, вырывалось и продолжало свой полет. Императору Иосифу II, который был еще королем, став им двадцать три года назад, на год раньше, нежели обрел императорский титул, несли завтрак. Стол был накрыт на два куверта. Второй – для престарелого князя Венцеля Антона Кауница[36]36
  Кауниц Венцель Антон (1711–1794) – австрийский государственный канцлер в 1753–1792 гг., руководитель австрийской политики при Марии-Терезии, был сторонником сближения Австрии с Турцией и Россией. В 1756 г. добился подписания направленного против Пруссии австро-французского договора, который явился важным моментом к подготовке Семилетней войны 1756–1763 гг.


[Закрыть], он же граф фон Ритберг. Ее величество с детьми завтракала отдельно.

Князь был как бы отцом императора: на глазах семидесятишестилетнего вельможи прошло детство Иосифа, он нянчил его во младенчестве, он, можно сказать, был духовным наставником наследника престола. Злые языки мололи даже, что мать Иосифа, всевластная императрица Мария-Терезия[37]37
  Императрица Мария-Терезия (1717–1780) – австрийская эрцгерцогиня с 1740 г. В войне за австрийское наследство утвердила свои права на владения Габсбургов.


[Закрыть], была в любовной связи с князем.

Так или иначе, но князь Кауниц, граф фон Ритберг, играл первую скрипку в квинтете европейских держав. Он был бессменным политическим законодателем, и европейские монархи внимали его голосу. И само собой – его воспитанник Иосиф. Под влиянием своего наставника он стал приверженцем просвещенного абсолютизма, покровителем наук и искусств, сочинителем либеральных законов.

Да, да, император придерживался либеральных взглядов, и это было эхом взглядов его наставника и первого министра.

Иосиф не предпринимал сколько-нибудь значительных шагов, не посоветовавшись с князем. И сейчас, в предвидении свидания с русской императрицей, он чувствовал себя обязанным обсудить его со всех сторон.

Хоть он и был императором Священной Римской империи германской нации, как официально именовалась Австро-Венгрия, хоть империя его была первой в Европе и единственной, если не считать России, которой отказывали в имперском звании, он несколько робел пред Екатериной. То ли потому, что она была старше его на целых двенадцать лет, то ли пред ее магнетической напористостью, то ли из-за неодолимой женственности.

Он не постеснялся сказать об этом Кауницу за чашкой крепкого кофе.

– Говорят, – сказал Иосиф, отхлебнув глоток, что кто-то из придворных Екатерины, попробовав сваренный для нее кофе, потерял сознание. Не знаю, правда ли это, но кое о чем говорит…

– Граф Кобенцль в письме ко мне выдает этот факт за действительный. Русская царица – крепчайший орешек. Ее так просто не раскусишь. Сама история ее воцарения свидетельствует об этом. Так что ты, мой дорогой, должен держать ухо востро, помня о ее чарах, умении завораживать собеседника. – И князь наставительно воздел указательный палец.

– Я готов, учитель, – сказал император, сморщив нос, словно от знатной понюшки табаку. Когда они оставались вдвоем, князь обращался с ним как с сыном, а Иосиф говорил ему «учитель», как в те времена, почти четыре десятка лет назад, когда пятилетний мальчик засыпал его вопросами, иной раз самыми неожиданными.

– И не будь уступчив. В прошлое твое свидание с нею ты легкомысленно обещал присоединиться к ее плану разрушения Турецкой империи. Но это миф. Миф, сочиненный великим прожектером Потемкиным, который оказывает на императрицу и необыкновенное влияние, и даже давление. Судя по всему, она у него в плену.

– Да, любая женщина окажется в плену у такого великана, – подтвердил Иосиф. – Он неотразим, хотя и крив, к тому же умен. А она женщина…

– Вот это-то ты и должен положить в основу всего, – подхватил князь. – Она всего только женщина. Пусть выдающаяся… Женщина, с присущими ей слабостями. Слабое существо. Ее подпитывают любовники своими соками и своим влиянием. Помни об этом, помни.

– Принц де Линь называет ее не иначе как Екатерин Великий, – усмехнулся Иосиф. – Он говорит, что перед ее чарами невозможно устоять не только мужчине, но и женщине. И что женщины, составляющие ее окружение, все у нее в плену.

– Пустяки, – бросил князь. – И это тоже миф. Миф, сочиненный ее угодниками. – Я наблюдал за нею. Да, у нее царственная осанка и такие же манеры. Она играет свою роль необычайно талантливо. И как нас, сидящих в ложе, пленяет талантливая лицедейка, заставляя переживать вместе с нею страдания ее героини, так и русская царица берет в плен своей талантливой игрой. Не более того. Люди чрезвычайно податливы и склонны к заблуждению. Так же, как пастух управляет огромным стадом с помощью двух-трех псов, обученных для этого, так и народ подобен такому стаду, для которого нужны обученные псы. А ведь пастух – это всего лишь пастух…

– Я тоже всего лишь пастух, – усмехнулся Иосиф.

– Ты – другое дело, – ничуть не смутившись, продолжал Кауниц. – Ты правишь своим стадом по закону наследства, и ни у кого никогда не возникало, да и не могло возникнуть, сомнение в твоем праве. Екатерина – другое дело, совсем другое. Она, если говорить без уловок, самозванка, каких много в России. Ты должен постоянно помнить об этом и соответственно держать себя с нею. Я согласен с тем, что Турция представляет для нас и для России общую опасность, но если вы вознамеритесь ее разрушить, то погибнете под ее обломками.

– Ну уж, так-таки и погибнем! – Иосиф передернул плечами.

– Никто не позволит вам этого, – продолжал свое князь, – ни Франция, ни Англия, ни Швеция, ни Пруссия, ни, естественно, сама Турецкая империя. С ее помощью осуществляется баланс европейских сил.

– Но она представляет собой постоянную угрозу для нас…

– И для России тоже, – перебил его Кауниц. – Ну и что же? Кто позволит тебе и царице усилиться за счет турок? Тотчас возникнет альянс государств, противостоящих вашему утопическому плану. Да и все захотят иметь свою долю в вашем дележе. А это никак невозможно.

– Но война неизбежна, учитель. Турки жаждут взять реванш у России. И тогда я буду вынужден взять сторону Екатерины.

Ложечка, которую он держал в руке, дернулась, фарфор жалобно зазвенел. Дверь тотчас приоткрылась, и дворецкий вопросительно глянул на Иосифа.

– Нет, нет, никто мне не надобен, – сердито произнес император.

Дверь тотчас захлопнулась: было достаточно не только слова, но и взгляда.

Кауниц обдумывал последние слова своего повелителя. Да, Иосиф в случае войны принужден быть в одной связке с русской царицей. Это, к великому сожалению, не принесет ему лавров. Австрийская армия при всей ее показной пышности никуда не годится. Он предвидел, что отдуваться придется русским. Что ж, у них есть превосходные полководцы.

Наконец он сказал:

– Вам – я имею в виду тебя и Екатерину – надо приложить все усилия, чтобы избежать войны.

– Я не вижу возможности, как это сделать, – пожал плечами Иосиф, – лично от меня ничего не зависит. Король Людовик гнет свою линию. Его агенты науськивают турок на русских. Они твердят об их слабости, о том, что потеря Крыма легла позором на Порту. С другой стороны, в России есть могущественная партия войны, возглавляемая Потемкиным. Екатерина во всем ему потакает. Она, эта сильная женщина, излучающая флюиды властности, тем не менее находится под его влиянием. Меж тем, когда я впервые встретился с нею шесть лет назад, должен откровенно признаться, сам попал под ее магнетизм…

– Ты забываешь, что тогда она была на целых шесть лет моложе, – вставил Кауниц. – А шесть лет для женщины – много.

– Судя по тому, что она то и дело меняет своих любовников, которые с каждым разом становятся все моложе, ее желания остались неизменны. Верно, и магнетизму не убыло, – убежденно произнес Иосиф. – Это, на мой взгляд, исключительная женщина, она и в старости исключительна.

– Твоя матушка, покойная императрица Мария-Терезия, да будет ее память незабвенна, неспроста не любила ее. По-моему, она видела в ней эту чертовщину, которую ты называешь магнетизмом.

– Она боялась ее, – убежденно сказал Иосиф. – Я знаю это доподлинно. Она называла ее ведьмой и распутницей, проклятой немкой, околдовавшей Россию.

Кауниц качнул головой – ему это было известно. Как был известен деспотический нрав покойной. При ней Иосиф был тише воды, ниже травы. Она не допустила сына к управлению государством, все решала сама, даже в мелочах. И только с ее кончиной Иосиф вздохнул свободно, и это несмотря на то, что уже двадцать два года он был официально провозглашен императором.

Семь лет, как ее не стало и он расправил плечи. «Я не давал ему делать глупостей, – самодовольно думал Кауниц. – Я постоянно стоял у него за спиной, я был его тенью. И мы кой-чего добились. Вместе с той же Екатериной поделили Польшу[38]38
  После подавления Барской конфедерации в 1772 г. в Петербурге была подписана конвенция о разделе Речи Посполитой между Пруссией, Австрией и Россией. В 1793 и 1795 гг. последовали второй и третий разделы Польши.


[Закрыть] – я настоял, чтобы нам досталась благодатная Галиция. Тем более что ее население единоверно, все больше католики. Правда, тогда Мария-Терезия еще властвовала. Властвовала, но не управляла – управлял я, – с тем же самодовольством думал Кауниц. – Короли и императоры могут выказывать свою волю. Но за их спиной стоят умные люди, которые движут царственными марионетками, дергают управляющими нитями. Важно только дергать так, чтобы нити эти не были видны. Мягко, с деликатностью. И тогда и волки будут сыты, и овцы целы».

Кауниц, кряхтя, потянулся. Потом сказал:

– Мой тебе совет: не иди у нее на поводу, не соглашайся сразу, не принимай ее условия. Помни, она всего только женщина, притом старая, притом все еще в плену своих страстей. Я охотно бы сопровождал тебя в этой поездке, но… – И он развел руками, как бы говоря: ты же сам видишь, я стар и немощен. – А теперь позволь мне откланяться. Да и у тебя есть свои заботы.

Оба поднялись. Кауниц отодвинул кресло и поплелся к выходу. Походка у него была старческая, шаркающая, но стан был прям – почти как у молодого.

«Он прекрасно держится, – отметил про себя Иосиф. – И ум у него все еще свеж. Хотя время от времени ему стоит усилий вспомнить то или иное имя или дату. Но в конце концов он вспоминает. А память у него все еще емка, Бог знает, сколько всего вместила она в себя за семь десятков с довеском лет».

Оставшись один, Иосиф некоторое время пребывал в задумчивости. Свидание с Екатериной виделось ему важным, но в то же время опасным по своим последствиям. Опять она увлечет его в мир иллюзий. Ох, этот ее Греческий проект, она поистине бредит им. С одной стороны, хорошо было бы, разумеется, отвести от Европы турецкую опасность раз и навсегда, отхватить кое-какой кус от этого громадного лоскутного одеяла, распростертого на все стороны света. С другой же…

Другая сторона представлялась ему неодолимой. Не говоря уж о военной стороне, существовала сторона политическая. Екатерина ее и в грош не ставила – чисто по-женски. А между тем именно она-то и была неодолима по своей множественной зависимости.

и хочется, и колется, да сил недостает. Надо быть готовым к изворотам, наконец решил он. Легко ускользать в решительную минуту. Ему это удавалось.

Он позвонил. И сказал явившемуся камергеру:

– Пусть подадут карету. Я собираюсь в Шёнбрунн.

– О, Хофбург! – всплескивают руками венцы. Хофбург прекрасное в прекрасном. Это дворец к дворцу: императорская канцелярия с покоями его величества, зимний манеж, дворцовая библиотека, богатство которой подавляло самого императора – не только парад книг, но и рукописей, скульптуры, живописи и графики, императорские музеи, наконец, увеселительный замок Бельведер в окружении роскошного парка, с Хофбургтеатром.

Был еще и Шёнбрунн[39]39
  Шенбрунн – прекрасный фонтан (нем.).


[Закрыть] – архитектурный шедевр. В его названии сокрыта его же достопримечательность: фонтаны, прекрасные фонтаны, окружившие дворец водяной завесой, живым сверкающим занавесом.

Вена была музыкальной столицей мира. Император слыл меломаном. Он покровительствовал композиторам, музыкантам, певцам, он заказывал музыку. И, стараясь не отстать, двор и вельможи тоже слыли меломанами.

Музикдиректор граф Розенберг обитал в Шенбрунне. Он должен был осведомить императора о здоровье маэстро Глюка – Кристофа Виллибальда Глюка, Божией и монаршьей милостью носившего звание императорского и королевского придворного композитора с жалованьем две тысячи талеров.

Маэстро Глюка разбил паралич. Второй раз. Он, как говорили, дышал на ладан. И то сказать – почтенный возраст, семьдесят три года. Шла речь об его преемнике. Две тысячи – лакомый кусок. На него претендовал Антонио Сальери, фаворит императора и вообще влиятельный человек в музыкальных кругах.

– Ну что, граф, каков маэстро Глюк? – спросил Иосиф выбежавшего навстречу и ухитрившегося поклониться на бегу Розенберга.

– Скорей унглюк (несчастье (нем.) – Р.Г.) – изящно пошутил граф. – Долго не протянет, ваше величество.

– Мое величество надеется протянуть еще хотя бы несколько лет!

– Ох, пардон, ваше величество, вышло неуклюже, – наклонил голову Розенберг. – Вы будете жить на радость народам еще сто лет.

– И вы считаете, что сейчас вышло неуклюже? – с насмешкой вопросил Иосиф. – Ну да ладно. Кого вы прочите на должность, которую пока занимает маэстро Глюк?

– Я бы рекомендовал Моцарта, с вашего разрешения. Молва нарекает его гением.

– Ну, молва, как всегда, торопится опередить время. «Свадьба Фигаро»? – Император поморщился. – Вы же помните, граф, ее недавнюю постановку на придворной сцене. Михаэль О’Келли был превосходен в партии Базилио, остальных я просто не запомнил… А, да Понте, и вы здесь? – Иосиф деланно удивился.

– Где же мне быть, ваше величество, если не здесь. Ведь я ваш придворный драматург и сочинитель либретто.

– Вы, конечно, стоите горою за Моцарта.

– Несомненно, ваше величество. Моцарт – гений.

– Ах, господин аббат, мы с вами говорим в унисон, – растроганно произнес граф Розенберг. – Ведь я только что сказал его величеству то же самое.

– Правда, со ссылкой на молву. – И Иосиф иронически улыбнулся.

Да Понте, Лоренцо да Понте, до святого крещения еврейский подросток Эмануэле Конельяно, пользовался благорасположением императора, а потому разрешал себе некоторую независимость суждений. Впрочем, о его далеком прошлом никто не догадывался – ведь он носил сутану, а это был некий знак отличия от простых мирян. Он был плодовит как сочинитель и несомненно талантлив, хоть это и был мирской талант. Вот почему за его либретто охотились все сколько-нибудь видные композиторы – тот же Сальери, Мартини, Вейгель и другие.

Он тотчас понял, каково место Моцарта в музыкальном мире, и стал писать для него либретто, зная, что это и его обессмертит. Так оно и случилось: «Свадьба Фигаро», «Все они – таковы», «Дон Жуан», три шедевра, жили, живут и будут жить.

– Ваше величество, мы можем потерять Моцарта, – вкрадчиво произнес да Понте. – Эта потеря будет невосполнима, уверяю вас.

– Что значит – потерять? – с любопытством воззрился на него Иосиф.

– За Моцартом охотятся русские дипломаты – князь Голицын и граф Разумовский.

– Что ж, если для них это лакомая дичь…

– Они хотят переманить его. Пошел слух, что главный русский вельможа князь Потемкин, большой меломан и покровитель музыкантов, хотел бы заполучить и Моцарта.

– По-моему, он вполне удовлетворен вашим соотечественником, любезный аббат. Я имею в виду маэстро Сарти, – заметил Иосиф. – Но мы должны сохранить Моцарта для нас, он превосходный сочинитель камерной музыки. Граф, – обратился он к Розенбергу, – пригласите ко мне маэстро Моцарта. И не медлите.

За Моцартом было послано. И вскоре он предстал пред императором.

– Я слышал, господин Моцарт, что вас заманивают в Россию. Это правда?

– Ах, ваше величество, это главным образом слухи. Кто-то из русских вельмож обмолвился, что в России мне была бы создана обеспеченная жизнь. Что там-де ценят музыкантов и многие итальянские мастера нашли там прибежище…

– Мы тоже ценим, – перебил его Иосиф недовольно. – Вы что ж, терпите нужду?

– Увы, ваше величество, – смешался Моцарт. – Приходится заниматься поденщиной, давать уроки. Шестеро детей… Все хотят есть. А за сочинения платят гроши.

– Граф Розенберг, не считаете ли вы возможным дать маэстро Моцарту звание императорского и королевского камерного музыканта?

– Как повелите, ваше величество, – откликнулся граф. – Позвольте только заметить, что у нас нет свободных вакансий.

– Вы имеете в виду жалованье?

– Да, именно так. В остальном же господин Моцарт несомненно заслуживает звания.

– Я предвижу, что скоро освободится место маэстро Глюка, – сказал Иосиф. – Не мог бы Моцарт им воспользоваться?

Розенберг вздохнул:

– У маэстро Глюка большая семья, и заслуги его перед императорским двором слишком велики, чтобы оставить его близких без воздаяния.

– Ну хорошо, хорошо. Я жалую званием маэстро Моцарта безотносительно ко всему прочему. – С этими словами Иосиф положил руку на плечо Моцарта, как бы посвящая его в звание придворного музыканта. – Творите, маэстро, и вы не останетесь без награды. Что касается России… Тамошний климат слишком суров, а вы, как погляжу на вас, человек болезненный. Нет, не ездите в Россию, маэстро Моцарт. Мы позаботимся о вас сами. Тем более что мне со всех сторон твердят, что вы гений.

– Завистники, ваше величество.

– Что новенького у вас из камерной музыки?

– Я сочинил пять квартетов…

– Граф, позаботьтесь, чтобы их приготовили. И сообщите мне. Как только я возвращусь из путешествия, буду иметь удовольствие их послушать.

– Далеко ли изволите отбыть, ваше величество? – вкрадчиво осведомился Розенберг.

– Это секрет. Впрочем, вам, так и быть, я открою. А вы, господа, свободны.

Да Понте и Моцарт удалились, мелко шагая и то и дело кланяясь, как предписывал этикет. Император облокотился о подоконник. Глаза его были устремлены куда-то за окно, в парк. Могучие деревья, одетые молодой листвой, гляделись в стрельчатые окна. Ветер легкими касаниями перебирал зеленую бахрому – привет и прощание.