Текст книги "Шествие императрицы, или Ворота в Византию"

Автор книги: Руфин Гордин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц)

Ну и прежде, чем допустить избранника «наверх» – туда, где находились его апартаменты, сообщавшиеся с покоями Екатерины, – последнему испытанию подвергала его вернейшая Марья Саввишна.

Так что все было непросто. Но, как правило, выбор Потемкина изначально оказывался удачен, он знал вкусы своей повелительницы и не позволял себе ошибиться.

…Монотонный скрип полозьев, мелькавшие огни, мягкое шлепанье копыт – все это действовало усыпляюще. Марья Саввишна уже давно посапывала в своем углу.

– Что ж, господа, беседа наша была, как всегда, интересна. Но пора и на покой. Мы еще с вами наговоримся вдосталь, – многозначительно произнесла Екатерина. – Да и время, надо полагать, позднее.

– Десятый час, ваше величество, – торопливо сказал Сегюр, вытащив свой брегет.

– Ну вот видите. В десять, как вы знаете, я предаюсь объятиям Морфея. Не меняю распорядка вот уже двадцать лет.

– Благодарим вас, ваше величество. Мы тотчас пересядем в нашу карету, – отвечал галантный принц де Линь.

Церемония пересадки заняла четверть часа. Екатерина разбудила Перекусихину: предстоял обряд вечернего туалета и приготовления ко сну.

Перед сном государыня читала. На столике громоздились свежие книжки журналов. Со времен издания указа о вольных типографиях прошло каких-нибудь четыре года, а уж на россиян обрушилась лавина книг и журналов. Ей хотелось быть главным цензором, дабы знать направление авторов. Она ценила благонамеренность и доброжелательность и не любила яда и желчи в писаниях.

– Мягким юмором должно наставлять читателя, а отнюдь не злобствовать, – поучала она тех издателей, коим благоволила.

Сверху лежала книжка журнала «Лекарство от скуки и забот», издания Федора Туманского.

 
Ты здравым хвалишься умом везде бесстыдно.
Но здравого ума в делах твоих не видно…—
 

прочла она вслух.

«Экий пассаж, – подумала она. – Намек основателен. Подписано «И. Кр.».

Она вспомнила о том, что недавно ее личный секретарь Храповицкий, на вкус и суждения которого Екатерина полагалась всецело, похваливал некоего стихотворца Ивана Крылова как восходящую звезду Парнаса российского.

«Верно, это он сочинил, – подумала она. – Мысль знатная, однако каждый может узреть в этом намек на себя».

Она не решила, хорошо это или нет. Екатерина не любила намеков, да еще таких объемлющих. Она неторопливо листала книжку, но более ничего достойного внимания в ней так и не нашла.

«Российский феатр, или Полное собрание всех российских феатральных сочинений. Часть XVI» – издание, затеянное ею. Только что вышедшая шестнадцатая книжка была посвящена драматургии покойного Александра Сумарокова, слывшего законодателем в этом жанре.

Екатерина покровительствовала ему, как покровительствовала тем сочинителям, которые не представлялись ей опасными на драматическом поприще. Ее сочинения тоже должны были войти в «Российский феатр», притом занять по меньшей мере три тома. Накопилось же их немало: комедии «О время!», «Госпожа Вестникова с семьей», «Имянины госпожи Ворчалкиной», «Обманщик», «Обольщенный» и в истекшем годе законченная «Шаман сибирский», драмы «Начальное правление Олега», «Историческое представление из жизни Рюрика», оперы «Февей», «Храбрый и смелый рыцарь Ахридеич», «Горе-богатырь», сказки «Царевич Хлор», «Царевич Февей», писания полемические: «Тайны противонелепого общества», «Записки касательно русской истории», «Опровержение аббата Дидеро», знаменитый «Наказ…».

Была она и законодательницею журнальной моды, и ее журналы «Всякая всячина» и «Собеседник любителей российского слова» расходились тотчас же по выходе. Самодовольно полагала, что в истории российской словесности след ее пребудет заметен.

Сумарокова она не почитала, а потому и не читала. Но тут как раз тот случай, когда надобно снотворное чтение. А потому она раскрыла книжку. Первая же комедия «Чудовищи» неприятно поразила ее именами действующих лиц: Бармас, Гидима, Инфимена, Дюлиж, Критициондус, Хабзей…

«Точно не в России, а в неведомом царстве, – подумала она. – Вот у меня – Ворчалкина, Фирлифлюшкин – сразу понятно, где деется. Вдобавок этот Дюлиж бранится: «Я не только не хочу знать русския права, я бы русскова и языка знать не хотел. Скаредной язык!.. Для чево я родился русским! о натура! не стыдно ль тебе, что ты, произведя меня прямым человеком, произвела меня от русскова отца?» Переперчил покойник, – думала она, широко зевнув. Верно, что галломания берет верх, но я дам ей укорот».

Екатерина поймала себя на том, что стала думать по-русски. И это доставило ей чувство несказанного удовлетворения. Прежде французский главенствовал и в мыслях, и в эпистолярном жанре, изредка перемежаясь немецким. Теперь же русский взял верх, и она ревниво спрашивала Храповицкого, ее наставника в языке, каковы ее успехи и каковы огрехи. Секретарь был деликатен, но от истины старался далеко не отходить.

– С радостью должен заметить, ваше величество, что вы не уступаете многим нашим доморощенным литераторам в языке, – свидетельствовал он. И был недалек от истины. Ошибки, правда, встречались, но их становилось все меньше, и он. Храповицкий, был корректором своей августейшей повелительницы.

В «Собеседнике любителей российского слова» Екатерина вела раздел «Были и небылицы». Заключая его, она изложила свои мысли об искусстве сочинительства следующим образом:

«Собственное мое имение «Были и небылицы» отдаю я… (имя рек) с тем, что: 1) Ему самому… не писать шероховато либо с трудом, аки подымая тягости на блоке. 2) Писав, думать недолго и немного, наипаче не потеть над словами. 3) Краткия и ясныя выражения предпочитать длинным и кругловатым. 4) Кто писать будет, тому думать по-русски. 5) Всякая вещь имеет свое название. Иностранные слова заменить русскими, а из иностранных языков не занимать слов, ибо наш язык и без того довольно богат. 6) Красноречия не употреблять нигде, разве само собою в конце пера явится. 7) Слова класть ясныя и буде можно самотеки. 8) Скуки не вплетать нигде, наипаче же умничанием безвременным. 9) Веселое же всего лучше: улыбательное же предпочесть плачевным действиям… 11) Ходулей не употреблять, где ноги могут служить, то есть надутых и высокопарных слов не употреблять, где пристойнее, пригожее, приятнее и звучнее обыкновенныя будут… 16) Пустомыслие и слабомыслие откинуть вовсе… 17) На всякия мысли смотреть не с одного конца, но с разных сторон, дабы избирать удобно вид тот, который рассудку приятней представится… 19) Желательно, чтобы сочинитель скрал свое бытие, и везде было его сочинение, а его самого не видно было, и нигде не чувствовалось, что он тут действует; и для того советуется ему говорить так, чтобы не он говорил, а без того ум его или глупость равно не способны будут читателям».

Екатерина мыслила трезво. Порою чересчур трезво. Она была трезвомысленна даже в своих комедиях и драмах. В них почти не было художества, а все более учительность.

Да и как иначе? Ведь она была императрица. Стало быть, ее назначением было не только властвовать, но и воспитывать, учительствовать.

«Художества должны прежде всего учить человека человечности, – думала она. – Учить отделять зерна от плевел. А уж потом радовать слух и зрение».

С этой мыслью она уснула: Сумароков был действенным снотворным.

Сквозь магический кристалл…

Ветвь третья: октябрь 1452 года

…Итак, не оставалось никаких сомнений: вопреки клятве на Коране султан Мехмед намерен захватить Константинополь и положить конец владычеству Византии.

Лазутчики приносили худые вести: войско султана под стенами Константинополя усиливается, подвозятся стенобитные орудия и пушки. Турецкий флот курсировал по Мраморному морю, похоже, для того чтобы не пропускать корабли христианских государей.

Император Константин и его приближенные не теряли мужества. Они деятельно готовились к отражению нападения с суши и с моря: вход в Золотой Рог преградила массивная цепь. Оружейники трудились не покладая рук, мастеря мечи, копья и мушкеты. Склады наполнялись продовольствием и амуницией.

Посол императора Андроник Леонтарий первым делом отправился в Рим, к Папе Николаю V. Владыка западного христианства был оповещен об угрозе, нависшей над столицей христианства восточного. Император сообщал Папе, что отныне он обязуется чтить постановления Флорентийского собора и напомнил, что инициатором его созыва был его отец, император Иоанн VIII, да пребудет имя сего властителя в веках. Он, его наследник, стоит за единство христиан Запада и Востока, за провозглашенную собором унию.

В ответ Константин получил послание Папы. В нем говорилось:

«Если вы с вашими знатными людьми и народом Константинополя примете акт об унии, вы найдете в Нашем лице и в лице Наших досточтимых братьев, кардиналов Святой Римской Церкви, тех, кто всегда будет готов поддержать вашу честь и вашу империю. Но если вы и ваш народ откажетесь принять этот акт, вы принудите Нас прибегнуть к таким мерам, какие Мы сочтем нужными для вашего спасения и сохранения Нашей чести».

Это было похоже на ультиматум из вражеского стана. Но пришлось сцепить зубы и повелеть гордости молчать.

Противники унии злорадствовали, а их было большинство среди знати и духовенства. Они требовали созыва нового собора, притом непременно в Константинополе, дабы на нем присутствовали все иерархи Восточной церкви. Вот тогда-то, верили они, уния будет осуждена и истинная вера – православие – восторжествует.

Так или иначе, но осажденный Константинополь – животворный источник и оплот истинной веры – подвергался смертельной опасности, И христианский мир обязан был прийти ему на помощь.

Леонтарий направился в Венецию. Дож и сенат ограничились туманными обещаниями. То же произошло и в Генуе. Казалось, единоверцы отвернулись от некогда славного и сильного государства христиан на Востоке.

Король Неаполя и обеих Сардиний Альфонс V Арагонский вызвался было возглавить поход против неверных. Но при этом он недвусмысленно притязал на константинопольскую корону.

Греки воззвали к французскому королю Карлу VII. Франция, напоминали они, стояла всегда во главе крестовых походов во имя освобождения Гроба Господня, во имя торжества Христова учения.

Но Карл безмолвствовал. Он чувствовал, что трон под ним шатается, у него был опасный соперник – кузен Филипп Добрый.

Христианские государи были заняты своими заботами, им было не до Византии. Они наивно полагали, что новый султан молод и неопытен и не отважится напасть на столь сильное государство.

А между тем Византия была уже не та. И Константинополь утерял былую силу. Воинов, годных носить оружие, было мало, арсеналы полупусты. Горожане полагались на Господа, на Богоматерь-заступницу. И возносили молитвы во многих храмах города.

Глава третья
Последний хан Золотой Орды

Когда имеешь на своей стороне истину и разум, должно выставлять это перед очами народа, говоря: такая-то причина привела меня к тому-то; разум должен говорить за необходимость; будьте уверены, что он возьмет верх в глазах большинства. Уступают истине, но редко речам, пропитанным тщеславием.

Екатерина II

Голоса

Нигде, я думаю, нет столько чиновников, столько коллегий, столько советов, как в России… число должностных лиц составляет около десятой части населения – явление удивительное в стране, где, несмотря на усилия Петра Великого… несмотря, наконец, на то, что Екатерина II, ныне царствующая, всеми мерами старается возвести своих подданных на уровень прочих обитателей Европы, цивилизация все еще много отстала… все зависит от трех или не более четырех особ, пользующихся неограниченным доверием государыни. Эти особы: князь Потемкин, граф Безбородко, князь Вяземский и Бакунин… Потемкин, близкий сердцу Екатерины… обладал дарованиями, способными вести политическую нить труднейших интриг, князь славился даром познавать людей с исключительной легкостью; его память служит ему вместо изучения – из немногого, что он прочел, и многого, что слышал, ничто не ускользнуло в его памяти… Князь утвердил свое влияние на ум царицы до такой степени, что существует мало примеров министров такого веса… Его передняя наполнена генералами, особами в лентах и знатнейшими лицами страны… Аудиенция дается нелегко. Иностранные министры остаются в каретах, пока не дадут знать примет ли Потемкин… Посетителей проводят прямо в его кабинет… где почти всегда находят его в халате… и, как некоторые уверяют, без штанов, под вечным предлогом нездоровья. Хотя он с места не встает, но нельзя сказать, чтобы он принимал слишком горделиво… Одарен способностью передразнивать всех, кого он знает, до изумительного сходства…

Маркиз де Парело, сардинский министр, – своему двору

В настоящем положении крымских дел весьма нужно знать вернее: кто из жителей сего полуострова прямо к России благонамеренны и кто недоброхоты, распространяя сие примечание не только на общества, но и на частных людей, особливо же имеющих силу и важность в народе, дабы таким образом можно было располагать с ними нам впредь поступки, соображаясь с усердием их или недоброжелательством. Я рекомендую вашему сиятельству употребить наипаче старание ваше к приобретению такового познания…

…По полученному мною из Константинополя от статского советника Булгакова уведомлению, что находящийся при капитан-паше один, называемый Трапезонли-Узун-Хуссейн, отправляется, по-видимому, в Крым, вашему сиятельству рекомендую принять меры к открытию сего шпиона, которого, схватя, прислать ко мне…

…Хану хочется пробовать играть со мною, но я ему докажу, что для меня высочайшие интересы святые. Странно мне, что г. Лашкарев принимает его каверзы на донесение; если бы ему отказали, то он меньше находил способов выигрывать время… Дожидаюсь пришествия полков, а потом начните, что предписано… а между тем смотрите за ханом недреманным оком.

Ордера Потемкина графу де Балшену, военному губернатору Крыма

Приходящий в запустение ханский дворец, именуемый Ашлама…привесть в то состояние, в котором он был прежде, и испорченное все исправить с таковым наблюдением, чтобы сохранен был вкус, с которым вес то настроено… Определить в надзиратели тамо человека надежного, подтверди ему особливо о том, чтобы все в саду тамошнем находящиеся деревья были сохранены…

Ордер Потемкина правителю Таврической области Василию Каховскому

Сокол в позлащенной клетке…

Это он, Шахин-Гирей, последний хан Улуса Джучи[21]21
  Улус Джучи – наследственное владение монгольских ханов из рода Джучи (с 1224 г.) в западной части Монгольской империи. С 1240 г. – Золотая Орда.


[Закрыть] Золотой Орды, некогда могущественного государства, съежившегося до размеров Крымского ханства.

Последний хан… Нет уже ханства, ясно, что его не воскресишь, что исчезло оно навсегда, поглощенное Россией. Русские перекрестили Крым в Тавриду, взявши имя от греков, и стал он Таврической областью, всего-то областью, управляемой российским правителем.

А он, Шахин-Гирей, изгнан из родных пределов русскими. Теми русскими, которым он пытался довериться в борьбе за ханский престол. Теми русскими, которые были некогда данниками Золотой Орды. Ее владения простирались тогда от нижнего Дуная до Оби. Ныне последний обломок ее, жалкий обломок, взят Россией. Взят без битв и кровопролития, как бывало прежде меж русских и турок, а, можно сказать, тихою сапой. И он, Шахин-Гирей, тому способствовал.

Теперь он расплачивается за свою податливость, за уступчивость и сговорчивость. Теперь он пленник. Он лишен права голоса, да и вообще какого-либо права. Его заточили в Калуге, которую почитал он краем земли, в некоем подобии дворца, жалком подобии, с малым числом дворни, со смехотворным гаремом… Его обиталище обнесено стеною.

Аллах окончательно отвернулся от него, потомка великого Батыя. Он в плену у неверных. Он добровольно перекинулся в плен, отдался русским в руки. Они улестили его мягкими речами, щедрыми обещаниями. О, если бы он знал, чем все это кончится!

Его первейший враг – Потемкин. Он вверг его в это жалкое состояние. Он опутал его льстивыми словами, как паук паутиной, спеленал, лишил силы, воли к сопротивляемости. Обещал сохранить престол, поселить во дворце, в Бахчисарае. И что же?

Вместо этого – Воронеж, и вот теперь того хуже – Калуга…

Потрескивают дрова в печи, субаши заталкивают в ее открытый зев полено за поленом. Шахин-Гирей зябко поеживается и кутается в бараний полукафтанчик. Ему холодно в этом холодном краю.

Он приникает к окну. А за окном все то же: неказистые избы, утопающие в снегу, – обиталища его челяди. Русские именовали их сначала придворными, а когда от двора остались жалкие крохи – услужающими. Им тоже худо, как и ему. Они тоже оторваны от родных очагов. Их преданность надобно ценить. И он ценит.

«Дворец» и его службы огорожены забором. Под нею ходят солдаты: стерегут. По уверению Потемкина, это почетная стража, охраняющая хана и его людей от злоумышлений. На самом же деле – тюремщики.

Он глядит на этот унылый пейзаж, оживляемый лишь черными силуэтами ворон на белом снегу, и думает, думает, думает. Хан строит планы бегства из своего заточения. Он понимает: планы эти неосуществимы, а потому и бессмысленны. Надо бить челом императрице Екатерине. Она может согласиться: и тогда перед ним растворится дверца его позлащенной клетки и он вырвется на волю. Может согласиться, а может отказать. Русские говорят: до Бога высоко, а до царя далеко. До императрицы Екатерины да-ле-ко-о-о! Далеконько!

Зябко. Шахин-Гирей передергивает плечами. Более чем когда-либо он чувствует себя узником. Хотя внешне ему оказываются все знаки почета, как истинному государю. Российский премьер-майор, возглавляющий войсковой караул, докладывает ему по утрам:

– Ваша ханская светлость, вчерашний день обошелся без происшествиев!

Ему слышалось: «хамская». Хамская светлость! Он успел поднатореть в русском языке – живал в Петербурге, много общался с вельможами, был обласкан императрицей. Еще бы, был фигурой в важной политической игре, в коей значился выигрыш Крыма. Его двинули в нужный момент, и он сделал свое дело – отдал Крым.

Теперь его грызла совесть. Но переменить ничего нельзя. Надо бежать отсюда. Но куда? Ясное дело, бежать за море, в Турцию. Русские говорят: повинную голову меч не сечет. Он повинится. У него остались родственники в Истамбуле. Он уже просил их в письмах ходатайствовать за него перед великим везиром, перед чиновниками дивана…

Он еще может быть полезен. Ему только что минуло тридцать два. Возраст пророка и возраст Христа. А сколько пережито! Дядя Керим-Гирей – да пребудет он в садах Аллаха! – послал его учиться в Фассалоники, а затем и в Венецию: для того чтобы умело противостоять гяурам, надо знать, каково они дышат и чем живут. Он выучился греческому и итальянскому и познал то, что надобно знать будущему хану Крыма.

На этом его науки не окончились. Тот же дядя назначил его сераскером в Ногайскую орду. Ногаи его презрели, и он бежал в Бахчисарай.

И вот тут-то все и началось: русские проникли в Крым и стали мутить воду. Они искали своего человека среди Гиреев. И нашли его. Он был сделан пашой и послан в Санкт-Петербург для заключения договора с Россией.

Дважды он воцарялся в Бахчисарае, и дважды его изгоняли оттуда как ставленника русских. Но войско князя Долгорукова[22]22
  Князь Долгоруков Василий Михайлович (1722–1782) – военачальник, генерал-аншеф. С начала русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Командовал войсками, охранявшими границы с Крымом. Успехи Долгорукова способствовали возведению на Крымский ханский престол Саиб-Гирея, сторонника России. В 1775 г. получил почетный титул Крымский. Обидевшись, что ему не дали чина генерал-фельдмаршала, вышел в отставку. С 1780 г. – главнокомандующий в Москве.


[Закрыть] и другого князя Прозоровского восстанавливало порядок. Последний раз все, казалось, наладилось: он перенес столицу в Кафу, дабы владеть морем, завел свое войско, начал проводить некоторые реформы на европейский лад, призвал на службу иностранцев.

Однако подданные не желали мириться со всем этим. Они восставали. И тут явился третий князь – светлейший. Григорий Потемкин… Потемкин – и светлейший, тьма и свет.

Он обвился вокруг юного хана, остававшегося формальным властителем Крыма, как змий вкруг древа познания. Он уговорил его отречься от престола в пользу России, признать ее верховенство над Крымом. Он обещал Шахин-Гирею златые горы и молочные реки. Персидское ханство в случае присоединения персидских провинций к России, некогда бывших у нее во владении, 200 тысяч ежегодной ренты, обширный двор в Херсоне, гарем…

Но тут Шахин-Гирей опомнился. Он бежал в Тамань, намереваясь пробраться в Турцию и там просить вспомоществования против русских, захвативших его ханство. Но был схвачен и с почестями – да, с почестями! – водворен в Воронеж. Свита его состояла из двух тысяч татар. Да, это были иудины почести, и он не обольщался.

Он снова стал замышлять побег. И с помощью гонцов связался со слугами султана, сетуя на вероломство русских, завладевших Крымом с помощью обмана и ложных посулов. Он просил помощи у султана.

Переписка была обнаружена, содержание писем стало известно Потемкину, всевластному князю России, и хан с незначительной свитой был препровожден в Калугу и заперт там.

Год он томился в этой самой Калуге. Было трудно, но Шахин-Гирею удалось восстановить прерванные связи с родными по ту сторону Черного моря. И теперь время проходило в ожидании. В ожидании писем оттуда.

Он подолгу простаивал у окна, поджидая возвращения верного человека, татара-гонца, с письмом. Дни шли за днями, в сердце закралась тревога, она росла и билась болью в висках и неотвязными мыслями.

Если схвачен, то когда. На пути туда или оттуда? И в том и в другом случае ему, Шахин-Гирею, не избежать утеснений еще более суровых, нежели нынешние. Все-таки сейчас он пользуется известной свободой. В сопровождении горстки слуг он не реже двух раз в неделю выезжает на охоту. У него своя конюшня, свои ловчие соколы, свои доезжие и егеря. И не раз у него возникал соблазн воспользоваться охотою и бежать, но мысль о том, что его непременно настигнут, останавливала его.

Нет, чем долее Шахин-Гирей размышлял над способами освобождения, тем яснее понимал, что надо обратиться с челобитной к государыне. Зачем он им нужен? Отречение он подписал. Крым в руках русских, сделанного не воротишь. Для князя Потемкина его двор – лишний расход и лишняя забота…

Но что думают о нем там, за морем? Он готов покаяться, но примут ли там его покаяние? Законы шариата суровы: отступника ждет смерть. Но он не отступник. Он не отступил от правой веры. Он по-прежнему свершает намаз пять раз в день, оборотясь к востоку. Он молит Аллаха даровать ему прощение и милость светоча Вселенной и владыки над владыками – султана. Он готов загладить свой грех как угодно, готов даже повести войско султана на Крым, если ему будет доверена столь высочайшая милость.

В глубине души он понимает: Крым потерян навсегда. Русские сильны, сильней, чем когда бы то ни было. Рядом с ними станет другая империя со столицей в Вене. И войско султана будет побеждено.

Нет, он не станет домогаться ни должностей, ни званий. Он просто уйдет в тень. Его родственники, Гиреи, все еще в милости при султанском дворе. Они выхлопочут ему прощение, а вместе с ним вспомоществование, которое даст ему возможность сносно жить.

Он готов лишиться дворца и слуг, конюшни, соколов, даже гарема… Ох, готов ли? Шахин-Гирей представил себе на мгновение жизнь без радостей, жизнь бедняка, и тяжко вздохнул. У него будет не четыре жены и двадцать восемь наложниц, а всего одна. Как жить?! Ведь это все равно что лишение свободы!

Нет, такого не может быть! Родственники богаты, они не допустят, чтобы один из них прозябал подобно дервишу.

Он прильнул к окну. За окном все то же – снег, тоска. Аллах милостивый, как же ты допустил такое! Да, ему недоставало опыта, а советники его были плохи. Русские же нашептывали свое – Потемкин, Прозоровский, Долгоруков: тебе не удержать власть, положись на нас, мы дадим тебе все, что ты пожелаешь, только отрекись. Все равно, как ты ни бейся, Крым – наш. И султан тебе не поможет!

Да, так оно и будет. Султан Абдул-Хамид стар и, как говорят, выжил из ума. Помня о поражении в предшествующей войне с русскими, он будет опасаться ввязываться в новую из-за Крыма. Крыма он не возвратит, а новые земли может потерять. Тем паче что пронесся слух, что русские хотят идти войной на Константинополь, где расположены великие христианские святыни, поруганные сынами Аллаха…

На мгновенье он почувствовал полную безнадежность своего положения. Неужто вот так пребывать в бездействии? Прозябать в этой Калуге, в этом захолустье, где все ему чуждо? Неужели в свои тридцать два года он принужден обстоятельствами сидеть сложа руки?!

Шахин-Гирей в бессильной ярости скрипнул зубами. Нет, он не смирится! Надо только дождаться лета, и тогда…

Так и не решив, что тогда, он хлопнул в ладоши и сказал камердинеру, явившемуся на зов:

– Пусть истопят баню. И позови Хасана.

Хасан был старый евнух, сопровождавший его во всех странствиях. Он был смотрителем гарема. Гарема? Жена и четыре наложницы – вот что осталось от обильно населенного бахчисарайского гарема. Он постепенно уменьшался во время его многих переселений, если можно назвать бегство переселениями.

– Что желает мой молодой повелитель? – спросил Хасан с порога. Он догадывался, чего желает Шахин-Гирей, но ждал, когда хан назовет имена. Его коричневое лицо, изрезанное мелкой сеткой морщин, выражало подобострастие.

– Я повелел растопить баню…

Хасану не нужно было ждать продолжения. Он сказал:

– Ты уже испытал Фатьму и Айшу: они превосходней других свершают обряд твоего омовения.

– Согласен. Так отведи их после того, как баня будет натоплена. И соверши очищение.

– Ты мог бы не говорить этого, мой молодой повелитель. Разве Хасан не умеет угождать тебе?

Согнувшись вдвое, евнух вышел. Прошло больше часа, прежде чем ему доложили, что баня готова.

Это была обычная русская баня, топившаяся, правда, по-белому. Конечно, в ней не было той пышности и комфорта, как в турецких банях. Но зато ее отличал некий уют. Деревянные полы были тщательно выскоблены, полок тоже. На нем лежали распаренные березовые веники. И стоял тот неповторимый дух свежести, возвращавший память о весне, о молодой листве.

Наложницы вскочили, как только он вошел. Их розовые тела благоухали березой.

– Мы ждем тебя, наш желанный владыка, – заговорила Фатьма. – Мы будем услаждать тебя, как ты повелишь.

– Мы будем следовать твоим желаньям, – подхватила Айша, – но они и наши желанья. Мы смешаем все желанья.

– Ложись же, и мы прежде омоем твое сильное и нежное тело.

Они стали намыливать его. Жаркое и влажное тепло исходило от каменки, она с шипением вздыхала, когда Фатьма плескала на накалившиеся булыжники из медного ковша. Затем обе поочередно стали хлестать его вениками. Сначала легонько, потом сильней.

– Повернись же, владыка, и дай нам взглянуть на сокровище мужа. – Фатьма провела горячей рукой по его животу. – О, он готов к любовной битве! – воскликнула она. – Айша, ты видишь? Давай же ублаготворим его. Как прикажешь, прекрасный хан?

– Ты знаешь не хуже меня, – пробормотал он, уже чувствуя нежное касание ее языка.

Они не давали ему подняться, пресекая довольно решительно его слабые попытки. Они давали ему короткую передышку для того, чтобы окатить его теплой водой, настоянной на березовых вениках. Но затем обе принимались ласкать его, лежавшего на спине, то бесцеремонно садясь верхом, то пуская в ход рот и руки.

– Твое мужество не угасает! Слава Аллаху, ты неистощим, наш повелитель! – ободряли его они.

А он совершенно изнемог. И лишь слабые стоны вырывались из его груди. Все это было и сладостно, но и чрезмерно. Наконец он простонал:

– Дайте же мне встать, мучительницы! Я хочу переменить позу.

– Воля твоя, о прекрасный и удивительный, – согласились они и помогли ему подняться. Он было встал, но затем, покачавшись на нетвердых ногах, снова сел на полок.

– Я должен передохнуть. Вы лишили меня всех соков.

– Ты же знаешь: мы вольем в тебя новую силу, – сказала Фатьма. – Так было в прошлый раз: твой зебб поникал, но мы умели его поднять.

– Здесь очень жарко, – пробормотал он. – Я хотел бы выйти.

Они подхватили его под руки и вывели в предбанник. Он был довольно просторен и приспособлен для отдохновения. В кувшине стояло охлажденное питье, на небольшом столике – корзина яблок.

Прежде, в Бахчисарае, он услаждался виноградом, сладчайшим и ароматнейшим, из-за моря привозили апельсины. Гранатовый сок утолял жажду и возбуждал мужество. Здесь всего этого не было, только яблоки.

После жара мыльной здесь казалось прохладней. Он надкусил яблоко, затем выпил то, что русские называли яблочным квасом, и почувствовал прилив сил.

– Накиньте на меня халат, – попросил он. – Пожалуй, мы продолжим у меня в опочивальне. Хасан приведет вас после намаза.

– Захочешь ли ты, повелитель? – усомнилась Айша. – Мы-то всегда рады…

– И хотели бы, чтобы твое желание было бесконечным, и мы ему угождали, – подхватила Фатьма.

– Ты доволен нами, повелитель? – деловито осведомилась Айша.

– Вы умеете все, – только и сказал он. В самом деле, они были искусны в любви, и ему не приходилось приказывать. В отличие от двух других, оставшихся в его гареме благодаря прихотливому случаю. Некогда в нем было двадцать восемь наложниц – тринадцати лет и постарше, до двадцати двух. Слишком юные были пугливы и мало что умели. Конечно, в этом тоже было особое наслаждение. Не раз ему приходилось срывать цветок невинности. То было сладостное насилие, сопровождавшееся криками боли и слезами. Но с возрастом он стал ценить тех, кто все умел и знал; такими были Фатьма и Айша. Они могли быть бесконечны в своих ласках и в своем угождении и, главное, умели возбуждать его мужественность даже тогда, когда он был, казалось, совершенно опустошен.

– Да, идите и будьте готовы, – кивнул он, отпуская их.

В его здешнем заточении, среди жестокой зимы, меж этих бесконечных снегов, что оставалось ему еще, как не близость с его женщинами?! Зимние охоты были ему не по нутру: кони увязали в снегах, соколы отказывались взлетать, да и дичь приходилось слишком долго отыскивать.

Ему предложили устроить медвежью охоту, но он отказался: надо было стынуть на морозе. Раз он свалил лося, но лосятина ни ему, ни его слугам не пришлась по вкусу – показалась слишком жесткой.

Оставались женщины и книги. Библиотека его, доставшаяся от предков, в которой были редчайшие манускрипты, сильно поредела. Виною тому были те же переезды, большей частью походившие на бегство. Оставалась едва ли десятая часть, не самых редких и самых занимательных, размещавшаяся в бывшем чулане.

Шахин-Гирей приказал открыть чулан-библиотеку и стал ленивой рукой перебирать фолианты, которыми были уставлены полки. Все было осмотрено, многое было читано. Но ему хотелось найти нечто такое, что посыпало бы соль на его душевные раны, дабы мог он возвратиться к истокам своих несчастий.

Похоже, нашел. То был список с «Хаб-наме» – «Книги сновидения» знаменитого Вейси, обличителя пороков сатирическим каламом-пером, жившего полтора века назад. Открыв, он тотчас натолкнулся на строчку: «Дела в мире расстроены, и злодеяния насильников достигли предела».