Текст книги "Немыслимое (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Пробуждение 8. Немыслимое.

Глава 1
Гости

Самолёт шёл над облаками, и облака были такими белыми и такими плотными, что казались твёрдыми, как снежное поле, по которому можно идти пешком. Уильям Максвелл Эйткен, первый барон Бивербрук, министр снабжения Его Величества, смотрел в иллюминатор и думал о том, что у него мёрзнут ноги.

Ноги мёрзли четвёртый час. Четырёхмоторный «Либерейтор», переоборудованный из бомбардировщика, грел кабину пилотов и плевал на салон. Бивербрук кутался в пальто, подаренное женой перед отъездом, и от пальто ещё пахло её духами, но запах слабел с каждым часом, вытесняемый бензином, холодным железом и чем-то кислым, что сочилось из переборок. Жёсткое сиденье, рассчитанное на задницу бомбардира, а не министра, впивалось в поясницу, и Бивербрук каждые десять минут ёрзал, пытаясь найти положение, в котором позвоночник перестанет жаловаться. Не находил.

Аверелл Гарриман сидел через проход и писал. Блокнот на коленях, карандаш в длинных пальцах, почерк мелкий, банкирский, будто каждая буква стоила денег и он экономил. Бивербрук знал Гарримана четвёртый год и до сих пор не мог определить, нравится ли ему этот человек. Уважал – да. Доверял – в пределах разумного. Но Гарриман был из тех людей, которые считают мир балансовым отчётом, и в его присутствии Бивербрук всегда чувствовал себя так, будто его оценивают как актив.

– Три часа до Москвы, – сказал Гарриман, не поднимая головы. – Вы читали последнюю сводку?

– Читал. Вопрос не в том, что русские стоят. Вопрос – сколько простоят.

Гарриман кивнул и вернулся к блокноту. Президент Рузвельт сказал ему перед отъездом, сидя у камина в кресле: «Аверелл, выясните одну вещь. Не сколько им нужно. А сколько они могут переварить.» Гарриман записал и эту фразу, на полях, карандашом. Он записывал всё. Бивербрук подозревал, что Гарриман ведёт дневник, и дневник этот когда-нибудь издадут, и в нём будет параграф о том, как лорд Бивербрук мёрз в самолёте и ёрзал на сиденье. Параграф будет написан без эмоций, с точным указанием температуры и высоты полёта.

Облака разошлись. Внизу лежала Россия – бурая, мокрая, расчерченная реками, как старое лицо морщинами. Бивербрук бывал здесь в двадцать девятом, с делегацией промышленников. Привёз два впечатления: масштаб, от которого кружилась голова, и водку, от которой кружилась тоже. Тогда он написал в «Дейли экспресс», которой владел: «Россия – страна, где расстояния заменяют стратегию.» Хлёсткая фраза, хорошая для тиража. Двенадцать лет спустя немцы проверяли её на практике.

Досье на Сталина лежало в портфеле, между бутылкой виски и запасными носками. Форин-офис составил его так, как составляют характеристику на опасного пациента: параноик, жесток, непредсказуем, может кричать, может молчать, может встать и уйти. Бивербрук пролистал его вчера в Архангельске, после ужина, за которым подавали водку и рыбу, причём водка была заметно лучше, и подумал, что люди, писавшие досье, встречались со Сталиным в мирное время. Война вскрывает человека, как нож – консервную банку. Что внутри, никогда не угадаешь по этикетке.

– Что вы ему предложите первым? – спросил Гарриман.

– Ничего. Послушаю, что попросит.

– Черчилль сказал – не больше двухсот танков в месяц.

– Черчилль много чего говорит. Иногда даже то, что думает.

Гарриман позволил себе улыбку. Тонкую, на полсекунды. И вернулся к цифрам.

В тысяче двухстах километрах юго-западнее Сталин сидел за столом и разминал правую кисть. Писал два часа подряд, и пальцы затекли – то ли от усталости, то ли от того, что в кабинете было прохладно: натопили слабо, уголь экономили даже в Кремле. Перед ним лежали листки, исписанные мелким почерком, который за пять лет стал неотличим от почерка хозяина этого тела.

Не требования. Не пожелания. Расчёт.

Алюминий – четыре тысячи тонн в месяц. Он долго думал над этой цифрой, менял её трижды. Пять – слишком, союзники заподозрят, что он завышает ради торга. Три – мало, авиапром сядет на голодный паёк: моторы, обшивка, электрика – всё требует алюминия, и без него заводы перейдут на дерево и фанеру, а деревянный самолёт – это медленный самолёт. Четыре – цифра, за которой стоит расчёт, и расчёт этот Бивербрук с Гарриманом смогут проверить, и проверка подтвердит, и это важнее тонны вверх или вниз. Убедительность важнее жадности.

Авиабензин. Грузовики. Порох. Он прошёлся по каждой позиции так, как проходятся по чертежу перед сдачей: не глазами, а пальцем, по каждой линии. Бензин – октановое число 99, без него моторы Яков задыхаются на высоте. Две тысячи тонн. Грузовики – полноприводные, «Студебекеры», потому что «Уральцев» не хватит на три тысячи километров фронта, который жрёт транспорт, как печь дрова. Полторы тысячи штук. Порох – временно, до февраля, пока уральские заводы не развернутся. Три тысячи тонн.

На отдельном листке – то, чего он не скажет. Три строчки карандашом, без пояснений:

«7 декабря – Пёрл-Харбор. После этого всё.» «Сибирские дивизии – октябрь. Зорге подтвердит.» «Второй фронт – 44-й. Не тратить время.»

Он поднёс листок к пепельнице и поджёг. Бумага скрутилась, рассыпалась. Три строчки, которые стоили больше всего ленд-лиза. Знание, которым нельзя воспользоваться напрямую. Приходилось протаскивать контрабандой, упаковывая в логику, чтобы никто не спросил: откуда?

Вот и сегодня – контрабанда. Он не потребует второго фронта. Тот Сталин потребовал бы, и Бивербрук упёрся бы, и оба потратили бы час на крик, который ничего не даст, потому что высадки не будет ещё три года. Этот час лучше потратить на алюминий. Алюминий – конкретен. Алюминий – это Як-1, а Як-1 – это Северов, который прикрывает Козырева, а Козырев сбивает «лаптёжника», а «лаптёжник» не топит «Марат». Цепочка, длинная, от канадского рудника до Кронштадтской гавани. Гости эту цепочку не увидят. Увидят цифру, и цифра должна быть правильной.

Шапошников позвонил в четыре. Голос с одышкой, которая становилась заметнее с каждой неделей.

– Гости прибыли. Спиридоновка. Встреча в семь.

– Борис Михайлович, будете?

– Если прикажете.

– Прошу. И оденьтесь в штатское. Молотов будет переводить, я – говорить, а вы – считать. Каждую их цифру проверяйте в уме. Если не сойдётся, записку мне потом.

Положил трубку. Подошёл к окну. Москва стояла мокрая, серая, с жёлтыми листьями на мостовой. Грузовики, женщины с авоськами, патрули. Война пряталась: в заклеенных крест-накрест стёклах, в мешках с песком, в том, что на тротуарах не было мужчин моложе сорока.

Он думал о том, как тот, другой Сталин провёл эту конференцию. Грубо. Требовал второй фронт, давил, оскорблял, Бивербрук потом написал, что атмосфера была «ледяной». Договорились к третьему дню, оба измотанные, оба злые. Результат – компромисс, от которого ни одна сторона не получила того, что хотела.

Здесь будет иначе. Не потому что Волков был мягче – он не был мягче, сержанты вообще не бывают мягкими. А потому что он знал расклад. Через два месяца и восемь дней японские торпедоносцы поднимутся с палуб шести авианосцев и превратят Тихоокеанский флот в металлолом. Рузвельт, который сейчас колеблется, получит повод, от которого не отвернётся. Америка вступит в войну. И тогда Гарриман, который сегодня считает и оценивает, начнёт подписывать. Не двести танков – тысячи. Не полторы тысячи грузовиков – десятки тысяч. Всё, что нужно, и даже больше.

Сейчас – сентябрь. До декабря нужно продержаться. И нужно, чтобы Гарриман уехал отсюда с правильным ощущением: русские знают, что делают. Вкладываться можно.

Без пятнадцати семь зашёл Молотов. Чёрный костюм, пенсне, лицо, которое ничего не выражало и выражать не собиралось.

– Вячеслав, сегодня я буду говорить сам. Вы переводите. Слово в слово, без отсебятины. И когда я предложу чай – не удивляйтесь.

Молотов не удивился. Не входило в его привычки.

Бивербрук поднимался по кремлёвской лестнице, и поясница болела после самолёта, и он мысленно поклялся, что обратно полетит через Тегеран, даже если это займёт лишние двое суток. Коридор гудел паркетом под шагами, высокие потолки множили эхо, и Бивербрук чувствовал себя так, будто идёт по кишке какого-то огромного, молчаливого животного. Кремль давил. Не угрозой, а масштабом. Стены толщиной в два метра, окна узкие, как бойницы. Это не дворец, думал он. Это крепость, которую кто-то обшил паркетом.

Гарриман шёл рядом, руки в карманах, с видом человека, идущего на совет директоров. За ними – переводчики, британский и американский, и офицер охраны, который не представился и за двадцать минут не произнёс ни слова. Бивербрук подумал, что в России молчание – отдельная профессия.

Двери открылись. Кабинет оказался меньше, чем он ожидал. Длинный стол, стулья, лампа с зелёным абажуром. Карта на стене – от пола до потолка, синие и красные флажки. Синих было больше. Бивербрук не читал по-русски, но язык карты – универсален.

Сталин стоял у стола. Невысокий, плотный, в сером кителе без орденов. Шагнул навстречу. Рукопожатие – сухое, крепкое, без вызова, без подобострастия. Рука у него была тёплая и жёсткая, рука человека, который привык что-то держать: ручку, трубку, чужие судьбы.

– Лорд Бивербрук. Мистер Гарриман. Прошу.

Голос негромкий, с акцентом. Не голос крикуна. Досье врало.

Сели. Слева от Сталина – Молотов. Справа – старик в штатском пиджаке, который сидел на нём так, будто был надет впервые и под принуждением. Бледный, с одышкой, но с глазами, которые не пропускали ничего. Бивербрук узнал тип: штабной, из тех, кто выигрывает войны не саблей, а арифметикой.

– Чай? – спросил Сталин.

Бивербрук растерялся на полсекунды. Чай. Не водка, не угрозы, не тяжёлое молчание. Чай.

– С удовольствием.

Подали в стаканах с серебряными подстаканниками, тяжёлыми, горячими. Бивербрук взял и обжёг пальцы. Сталин заметил – чуть двинул бровью, не улыбка, тень.

– Горячий. Как и наши дела.

Бивербрук хмыкнул. Двадцать лет в газетном бизнесе научили его ценить хороший заголовок. Этот годился.

– Расскажите мне, с чем вы прилетели, – сказал Сталин и откинулся на стуле.

Бивербрук говорил двадцать минут. Танки, «Матильды» и «Валентайны», двести штук в месяц. Самолёты, «Харрикейны», сто пятьдесят. Стрелковое оружие, боеприпасы. Гарриман добавил американскую часть: грузовики, продовольствие, станки, медикаменты. Рузвельт готов рассмотреть расширение, если русские покажут, что могут эффективно использовать поставки.

Сталин слушал. Не перебивал, не кивал. Сидел неподвижно, и только пальцы правой руки медленно постукивали по столу – беззвучно, ровно, как маятник.

Когда Гарриман закончил, Сталин помолчал. Потом наклонился вперёд и положил на стол свой лист.

– Благодарю. Теперь позвольте мне.

И начал – не с благодарностей, не с описания тягот, не с требования второго фронта. С цифры.

– Алюминий. Четыре тысячи тонн в месяц.

Бивербрук поднял брови. Конкретно. Не «дайте всё, что можете». Строчка в производственном плане.

– Четыре тысячи тонн – это моторы, обшивка, электрика. Без вашего алюминия заводы соберут вдвое меньше машин, и половина из них – деревянные, медленные. С ним – полторы тысячи самолётов в месяц. Разница – контроль воздуха.

Он говорил так, как говорят инженеры на приёмке: сухо, с цифрами, каждая ведёт к следующей. Перешёл к авиабензину: октановое число 99, без него моторы теряют мощность на высоте. Две тысячи тонн, для четырёх полков, прикрывающих Ленинград и Москву.

– Зачем только четыре? – спросил Гарриман.

– Потому что мне нужны лучшие на решающих участках, а не средние везде. Остальные полки обойдутся нашим бензином. Они будут хуже. Но их будет больше.

Бивербрук покосился на Гарримана. Тот записывал, и карандаш двигался быстрее обычного. Банкир учуял рационализм, который понимал.

Сталин перешёл к грузовикам. Полноприводные, полторы тысячи в месяц. И здесь Бивербрук решил проверить.

– Мы предлагаем танки, мистер Сталин. Двести штук. А вы просите грузовики. Грузовики не стреляют.

Сталин посмотрел на него. Секунду, не больше. Но Бивербрук физически почувствовал этот взгляд – не враждебный, не холодный. Внимательный. Как рентген.

– Лорд Бивербрук. Наш Т-34 лучше вашей «Матильды» по всем параметрам. Я говорю это не для того, чтобы обидеть, а для того, чтобы сэкономить ваши деньги. Танки мы сделаем сами. Но танк, стоящий на заводе, не убивает немцев. Его нужно довезти. Его нужно заправить. Его экипаж нужно накормить. Грузовик не стреляет. Грузовик делает так, чтобы стрелял танк.

Бивербрук хотел возразить – и не нашёл чем. Аргумент был из тех, которые нельзя оспорить, потому что они не содержат ни грана эмоции. Чистая механика. Он тридцать лет спорил с политиками и умел побеждать, но политики оперируют мнениями, а этот человек оперировал фактами, и факты были как гвозди – короткие и острые.

Дальше – порох и продовольствие. Сталин изложил это быстрее, без цепочек, двумя фразами каждое. Порох – временно, до февраля, пока заводы на Урале не заработают. Тушёнка – для армии, не для города, она легче каши и высвобождает транспорт. Он закончил, положил лист и посмотрел на гостей так, как смотрит подрядчик, выложивший смету: без суеты, без нажима, с готовностью ответить на вопросы.

– О втором фронте, – начал Бивербрук, потому что Черчилль велел иметь ответ.

Сталин поднял руку. Не резко – как останавливают таксиста.

– Лорд Бивербрук. Второй фронт – вопрос стратегический. Он будет обсуждаться в другое время. Сегодня мы говорим о снабжении.

Бивербрук закрыл рот. Он заготовил двадцать минут аргументов о трудностях высадки. Двадцать минут, которые этот человек убрал со стола одним жестом. Без обиды, без нажима. Просто отодвинул, как лишнюю тарелку.

Гарриман наклонился вперёд.

– Мистер Сталин. Президент Рузвельт просил меня задать один вопрос. Как вы оцениваете положение через три месяца?

Вопрос прямой, почти дерзкий. Через три месяца – январь. Немцы в трёхстах километрах. Спрашивать об этом – как спрашивать хирурга посреди операции, выживет ли пациент.

Сталин ответил не сразу. Взял стакан, отпил чай. Поставил. Этот жест – неторопливый, будничный – сказал Бивербруку больше, чем любые слова: человек, который пьёт чай перед ответом на такой вопрос, либо актёр, либо действительно знает ответ.

– Через три месяца будет зима. Немецкая армия к ней не готова: план «Барбаросса» предполагал победу к сентябрю. Сентябрь прошёл. Их танки рассчитаны на европейские дороги, их солдаты в летней форме, их двигатели не заводятся в мороз.

Пауза.

– Через три месяца мы будем наступать.

Тишина.

Бивербрук сидел и слушал эту тишину, и в тишине тикали часы на стене – большие, круглые, казённые, – и тиканье их было единственным звуком в комнате, где четверо мужчин только что услышали то, чего никто в Лондоне и Вашингтоне не произносил даже шёпотом. Русские будут наступать. Не держаться, не отступать организованно, не «сохранять позиции до весны». Наступать.

Переговоры продолжались ещё два часа. Маршруты, тоннаж, порты, сроки. Молотов переводил – механически, точно, без оттенков, и Бивербрук подумал, что если бы существовала машина для перевода, она звучала бы именно так. Шапошников молчал и писал, и ни разу за два часа не поднял головы, и карандаш его скрипел по бумаге так ровно, что Бивербрук начал подозревать, что старик ведёт не записи, а стенограмму.

К девяти тридцати Сталин встал.

– Завтра в десять мы продолжим. Мой штаб подготовит расчёты по каждой позиции, с графиками. Вы увидите, куда пойдёт каждая тонна.

Рукопожатия. Бивербрук задержал его руку на секунду – жест газетчика, привыкшего ловить реакцию на прощание, когда маска ослабевает. Маска не ослабла. Глаза – жёлто-карие, усталые, но без тени паники. Бивербрук видел такие глаза у Черчилля в сентябре сорокового, когда Лондон горел и Уинстон стоял на крыше Адмиралтейства с сигарой и говорил: «Красиво горит, правда?» Одна порода.

Коридор, лестница, ступени вниз. Поясница снова напомнила о себе – шесть часов в «Либерейторе» не прошли даром. Гарриман шёл молча, блокнот уже убран, руки в карманах. На улице было темно, сыро, московская осень пахла мокрыми листьями и чем-то дымным, далёким.

Сели в «паккард». Шофёр тронул. Москва за окнами – без фонарей, синие щели в зашторенных окнах, патруль на углу.

– Ну, – сказал Бивербрук.

– Ни одного круглого числа, – ответил Гарриман. – Четыре тысячи, не пять. Полторы тысячи, не две. Каждая цифра – из расчёта, не с потолка. И он не попросил танки.

– Он сказал, что его Т-34 лучше нашей «Матильды».

– Он прав.

Бивербрук хмыкнул. Повернулся к окну. Женщина в ватнике копала траншею в сквере, при свете керосиновой лампы, которая стояла на куче земли и раскачивалась от ветра. Три месяца назад в Лондоне давали русским шесть недель. Шесть недель прошли. Потом ещё шесть. Потом ещё. А русские копали траншеи и просили алюминий.

– Он сказал, что будут наступать, – проговорил Бивербрук.

– Слышал.

– Вы ему верите?

Гарриман молчал секунд десять. Потом сказал:

– Я верю цифрам. Цифры у него хорошие. А насчёт наступления – мы увидим в январе.

Машину тряхнуло на выбоине. Бивербрук достал блокнот и ручку – ту самую, которой двадцать лет назад писал передовицы для «Экспресс», когда ещё был газетчиком, а не министром. Ручка была неудобная, перо цеплялось, но он к ней привык и не менял, как не меняют старую собаку на новую. Написал, быстро, не заботясь о почерке:

«29 сент. Москва. Сталин. Не кричал, не требовал 2-го фронта, не жаловался. Показал список – 5 позиций, каждая с расчётом. Просит сырьё и транспорт, не технику. Говорит, что его танки лучше наших – и это правда, Генштаб подтвердит. Молотов – манекен с пенсне. Старик в штатском (нач. генштаба?) – записывал каждое слово. Сталин сказал: через 3 мес. будем наступать. Не знаю, блеф или нет. Знаю одно: он не похож на человека, который проигрывает. Похож на человека, который строит. Черчиллю будет интересно.»

Закрыл блокнот. Убрал ручку. Поясница ныла, и он подумал, что в особняке на Спиридоновке должна быть ванна, и если русские экономят уголь так же, как в Кремле, то вода будет тёплая, не горячая, но сойдёт.

В Кремле Сталин стоял у карты. Молотов ушёл готовить протокол. Шапошников сидел за столом, прямой, несмотря на одышку.

– Борис Михайлович. Коротко.

– Танки их не нужны. «Матильда» в нашей грязи застрянет на первом километре. «Харрикейны» – отдать на север, в ПВО тылов. По нашему списку: алюминий реально, бензин сложнее, но выделят, грузовики – Гарриман кивал. Примут.

– Почему?

– Потому что мы просили правильно. Бивербрук газетчик, ему нужна история. Гарриман банкир, ему нужна отдача. Мы дали обоим.

Сталин сел. Потёр глаза – устали, щипало, надо бы лечь раньше, но не выйдет.

– Вы сказали им, что будем наступать, – сказал Шапошников. Не вопрос, не упрёк. Констатация.

– Сказал.

– Мерецков не начал. Дивизии неполные. Три месяца – предел.

– Предел и есть. Мерецкову позвоню завтра.

Шапошников поднялся. У двери обернулся:

– Покажусь врачам.

– Сегодня, – сказал Сталин. – Не завтра.

Шапошников усмехнулся одними уголками губ – как усмехается человек, пойманный на вранье, к которому привык.

– Слушаюсь.

Дверь закрылась. Сталин сидел в пустом кабинете, и лампа с зелёным абажуром бросала круг света на стол, а остальное тонуло в полумраке. Достал блокнот, записал одну строчку:

«29 сент. Список принят. 2-й фронт не поднимал. Мерецков – завтра.»

Закрыл. Подошёл к карте. Нашёл Архангельск. Провёл пальцем по маршруту: Исландия, Норвежское, Баренцево, порт. Через месяц этим путём пойдут корабли, и на каждом – алюминий, бензин, порох, тушёнка. И каждый, который дойдёт, – это снаряды, которые доедут до Тимошенко, и бензин, на котором Северов поднимется в воздух, и грузовик, на котором Комаров проедет через коридор с мукой.

А каждый, который не дойдёт, – это тишина на батарее, и «лаптёжник», которого некому перехватить, и мешок муки на дне Баренцева моря.

Выключил лампу. За окном шёл дождь, московский, мелкий, из тех, что длятся неделями и превращают дороги в болота. Распутица. Немцы не могут наступать. Значит, можно готовиться.

На Спиридоновке Бивербрук лежал в ванне, и вода была тёплая, не горячая, как он и предполагал. Виски стоял на табуретке рядом. Бивербрук смотрел в потолок, на лепнину, которая осыпалась в углу, и думал о Сталине. О том, что человек, который просит грузовики вместо танков, понимает в войне больше, чем все генералы Форин-офиса вместе. О том, что в досье не было ни слова правды. О том, что через три месяца он узнает, блефовал ли Сталин, когда говорил «наступать», и если не блефовал – если русские действительно ударят зимой – то мир изменится, и те, кто сегодня присматривается, завтра побегут помогать, потому что помогать победителю приятнее, чем жалеть проигравшего.

Допил виски. Вылез из ванны. Вытерся казённым полотенцем, жёстким, как наждак. Лёг в кровать, которая скрипела при каждом движении. За окном дождь стучал по карнизу, и Москва не спала.