Текст книги "Урановый след (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Глава 15 
Сделка

12 мая 1940 года. Нью-Йорк

Прежде чем покупать, нужно видеть товар. Паром на Статен-Айленд отходил от Бэттери-парка каждые полчаса. Эйтингон стоял на верхней палубе, облокотившись на леер. Ветер с залива пах солью и мазутом. Чайки кричали над водой, кружили за кормой в надежде на объедки.

Адрес склада он нашёл в портовых реестрах: Ван-Пелт-стрит, промзона у западного берега. Сенжье арендовал его через подставную компанию, но бумаги вели к African Metals Corporation. Не так уж трудно, если знать, что искать.

Паром причалил в Сент-Джордже. Эйтингон сошёл на пирс, взял такси.

– Ван-Пелт-стрит. Промышленный район.

Шофёр, пожилой ирландец с красным носом, покосился в зеркало.

– Там ничего нет, мистер. Склады да пустыри.

– Мне туда.

Ехали минут двадцать. Улицы становились ýже, дома ниже. Кирпичные фабрики, заборы с колючей проволокой, ржавые рельсы, врезанные в асфальт. Рабочие в комбинезонах курили у ворот. Грузовик с надписью «Standard Oil» обогнал их, обдав выхлопом.

Такси остановилось у длинного склада из серого кирпича. Крыша просела посередине. Ворота заперты, окна забиты фанерой. На стене выцветшая вывеска: «Morrison Co. Storage». Ни охраны, ни людей.

Эйтингон расплатился, подождал, пока машина скроется за поворотом. Обошёл здание. С торца нашлась дверь поменьше, на висячем замке. Он достал из кармана связку отмычек. Минута работы, замок щёлкнул.

Внутри пахло пылью и чем-то химическим, едким, незнакомым. Свет падал сквозь щели в крыше косыми полосами. Бетонный пол, деревянные балки, паутина в углах.

И бочки.

Сотни бочек, рядами, штабелями. Стальные, с облупившейся краской. Жёлтые, зелёные, ржавые. Некоторые лежали на боку, другие стояли ровно, как солдаты на плацу.

Эйтингон подошёл ближе. Провёл пальцем по крышке. Пыль толстая, мягкая. Здесь давно никого не было. Надпись на боку, трафаретом: «Union Minière du Haut Katanga. Shinkolobwe. 1938».

Он присел, осмотрел бочку. Швы крепкие, ржавчина только снаружи. Попробовал качнуть, не сдвинулась. Тяжёлая.

Прошёл вдоль рядов. Бочки уходили вглубь склада, терялись в полумраке. Сколько их здесь? Сотни. Может, больше тысячи.

В дальнем углу, у стены, несколько бочек с другой маркировкой. Буквы едва читались под слоем грязи: «Radium – Handle with care». Бочки поменьше, крышки запаяны. Он не стал их трогать.

Постоял, оглядывая склад. Пыль висела в воздухе, золотилась в лучах света. Тихо, только где-то капала вода.

Всё здесь.

Он вышел тем же путём, защёлкнул замок. На остановке у перекрёстка поймал попутный грузовик до парома.

Два дня он не звонил Сенжье. Гулял по Манхэттену, читал газеты в кафе, ужинал в ресторане отеля. Ждал. Бельгиец нервничает, это было видно на прошлой встрече. Руки, голос, взгляд. Нервный человек торопится продать. Не давить. Дать созреть.

Четырнадцатого мая, в девять утра, он позвонил в офис на Уолл-стрит.

– African Metals Corporation, – ответил знакомый голос секретарши.

– Ганс Фельдман. Могу я говорить с мистером Сенжье?

Пауза. Шорох бумаг, приглушённые голоса.

– Мистер Сенжье сейчас занят.

– Передайте, что я звоню по поводу нашего разговора. У меня есть предложение.

Тишина. Щелчок.

– Мистер Фельдман? – Голос Сенжье, хриплый, усталый. – Приходите сегодня. В три.

Трубка легла. Эйтингон посмотрел на часы. Шесть часов до встречи.

В три он поднялся на одиннадцатый этаж. Секретарша кивнула, не улыбаясь, указала на дверь.

Кабинет изменился. На прошлой встрече, восемь дней назад, стол был чистый, бумаги в стопках. Сейчас папки, газеты, пепельница, полная окурков. На подоконнике стакан с остатками виски. Занавески задёрнуты, горела настольная лампа.

Сенжье сидел за столом, опустив голову. Поднял глаза, когда Эйтингон вошёл.

Лицо серое, мешки под глазами. Пиджак помят, галстук ослаблен. Он выглядел на десять лет старше.

– Садитесь.

Эйтингон сел в кресло напротив. Сенжье встал, отошёл к окну. Достал из кармана пачку сигарет, закурил. Пальцы чуть подрагивали, когда подносил спичку.

– Вы пришли с предложением. Говорите.

– Мы готовы купить всю руду на вашем складе.

Сенжье затянулся, выпустил дым.

– Всю.

– Тысячу двести пятьдесят тонн. По доллару за фунт.

– Это почти три миллиона.

– Два миллиона семьсот пятьдесят тысяч. Мы готовы округлить до двух с половиной за быструю сделку.

– Скидка в четверть миллиона за скорость?

– За скорость и отсутствие бумажной волокиты.

Сенжье подошёл к столу, затушил сигарету. Сел напротив, сложил руки перед собой. Молчал, глядя на Эйтингона.

– Кто ваши партнёры, мистер Фельдман?

– Люди, заинтересованные в радии. Для медицинских целей.

– Два с половиной миллиона долларов на радий для больниц?

– Долгосрочная программа.

Сенжье усмехнулся. Коротко, без веселья.

– Вы не швейцарец. Я знал это с первой встречи. Акцент, манеры, взгляд. Вы из другого мира, мистер Фельдман. Или как вас на самом деле.

Эйтингон промолчал.

– Мне всё равно. – Сенжье откинулся в кресле. – Сейчас всё равно. Руда на Статен-Айленде единственное, что у меня осталось. Я вывез её в прошлом году, когда понял, что война неизбежна.

– Вам нужны деньги.

– Мне нужны деньги в Америке. На счёте, который никто не заморозит.

Он замолчал. Потом:

– Два с половиной миллиона. Половина при подписании, половина при отгрузке. Оплата на американский счёт.

– Согласен.

– Контракт официальный. Покупатель ваша швейцарская компания. Я не хочу знать, кто за ней стоит.

– Разумно.

– И доставка ваша забота. Я продаю руду на складе, как есть.

Эйтингон кивнул. Сенжье достал из ящика стола визитку, протянул.

– Мой юрист. Позвоните ему завтра утром, он подготовит контракт.

Контракт подписали пятнадцатого мая в три часа дня.

Кабинет юридической фирмы на Мэдисон-авеню, шестой этаж. Приёмная с кожаными диванами, секретарша за стойкой, запах кофе и сигарного дыма. Портреты основателей на стенах, бородатые старики в чёрных костюмах.

Юрист оказался молодым, лет тридцати пяти, с аккуратным пробором и золотыми запонками. Говорил быстро, чётко, без лишних слов. Контракт лежал на столе, пятнадцать страниц, плотный шрифт.

Сенжье читал каждую страницу. Медленно, водя пальцем по строчкам. Останавливался, задавал вопросы. Юрист объяснял. Эйтингон ждал.

Час. Полтора. Два.

За окном темнело. Секретарша принесла кофе, потом ещё.

– Руда радиоактивна, – сказал Сенжье, не поднимая глаз от страницы. – Специальные условия хранения и транспортировки. Если что-то случится в пути, ваша ответственность.

– Понимаю.

– И берёте как есть. Без проверки качества, без анализа содержания.

– Согласен.

Сенжье дочитал последнюю страницу. Отложил контракт, посмотрел на Эйтингона.

– Последний вопрос. Куда пойдёт руда?

– В Швейцарию. Через Тихий океан.

– Через Тихий океан в Швейцарию?

Эйтингон не ответил. Сенжье усмехнулся.

– Вы хороший лжец, мистер Фельдман. Но не настолько.

Он взял ручку.

– Мне всё равно. Вы платите, я продаю.

Три экземпляра, три подписи. Юрист заверил печатью, расписался как свидетель. Пожали руки. Рукопожатие Сенжье было крепким, ладонь холодная.

– Удачи, мистер Фельдман. Кем бы вы ни были.

У двери Эйтингон обернулся.

– Если понадобится помощь с чем-нибудь, у меня есть люди. В Лиссабоне, в Испании.

Сенжье смотрел на него молча.

– Сделка состоялась. Мы партнёры. А партнёрам помогают.

Сенжье кивнул коротко.

Вечером Эйтингон вошёл в здание Амторга через боковую дверь. Третий этаж, кабинет 314. Постучал дважды, пауза, трижды.

– Войдите.

Человек за столом был невысокий, полный, с круглым лицом. Костюм советского покроя, галстук в полоску.

– От тёти Клавдии, – сказал Эйтингон.

Человек кивнул, указал на стул. Эйтингон сел, достал из внутреннего кармана конверт. Положил на стол.

– Передать в Москву. Срочно.

Человек взял конверт, не открывая. Убрал в ящик стола.

– Что-то ещё?

– Нужен корабль. Сухогруз, нейтральный флаг. На полторы тысячи тонн. Маршрут: Нью-Йорк, Панама, Владивосток.

– Когда?

– Чем скорее, тем лучше.

Человек записал что-то в блокнот.

– Свяжусь.

Эйтингон оставил номер отеля и вышел.

Глава 16 
Прогулка

16 мая 1940 года. Москва, Кремль

Утро выдалось тёплым. Сергей проснулся рано, в шестом часу, и лежал, глядя в потолок. За окном светлело. Птицы пели, много, громко. Весна.

Он встал, умылся, оделся. Китель, сапоги, всё как обычно. Завтракать не хотелось. Выпил чаю, стоя у окна. Кремль просыпался. По двору прошёл солдат с винтовкой, сменился караул у ворот. Женщина в белом переднике несла куда-то стопку полотенец.

В девятом часу он вышел из корпуса.

Охранник у двери вытянулся, козырнул. Молодой, лет двадцати, с розовыми от утреннего холода щеками.

– Вольно, – сказал Сергей.

Пошёл по дорожке вдоль Арсенала. Гравий хрустел под ногами. Воздух пах сиренью, где-то её высадили, он никак не мог найти где. Уже вторую весну ловил этот запах и не мог определить источник.

Кремль в мае был хорош. Газоны зеленели, на клумбах распустились тюльпаны, красные и жёлтые. Дворники в серых фартуках сгребали прошлогоднюю листву из-под кустов. Один поднял голову, увидел его, замер с метлой в руках. Сергей махнул ему и прошёл мимо.

Он свернул к Царь-пушке. Постоял, разглядывая чугунные ядра у лафета. Ядра декоративные, стрелять ими нельзя. И пушка никогда не стреляла. Памятник, который притворяется оружием.

Голуби ходили по брусчатке, клевали что-то между камнями. Один, сизый, с зелёным отливом на шее, подошёл к его сапогу, посмотрел снизу вверх. Ничего не получил, отошёл.

Двое военных прошли мимо, отдали честь. Он ответил, двинулся к собору.

У Успенского остановился. Белые стены, золотые купола. Солнце било в глаза, пришлось прищуриться. Собор стоял закрытым, службы не шли давно. Он как-то спросил Поскрёбышева, что внутри. Тот ответил уклончиво, музейные фонды.

Сергей обошёл собор, разглядывая стены. Старый кирпич, местами выщербленный. Окна узкие, забранные решётками.

За собором, в тени, стояли леса. Реставраторы работали на южной стене, счищали что-то с кирпичей. Один из них, пожилой, в брезентовом фартуке, спустился по лестнице, закурил. Увидел Сергея, выронил папиросу, вытянулся.

– Работайте.

Пошёл дальше. За спиной слышалось негромкое переговаривание, стук инструментов.

На скамейке у Грановитой палаты сидела женщина в белом переднике, кормила голубей хлебными крошками. Из столовой, судя по фартуку. Перерыв. Голуби толпились у её ног, толкались, хлопали крыльями. Женщина бросала крошки равномерно, никого не обделяя.

Увидела его, вскочила, прижала руки к груди. Хлеб выпал, голуби набросились.

– Сидите, сидите.

Женщина застыла. Он махнул рукой, свернул к саду.

Тропинка вела к Тайницкому. Здесь было тише, людей меньше. Старые липы смыкали кроны над дорожкой, создавая зелёный тоннель. Скамейки стояли пустые, песок на дорожках был ровный, чистый. Утренняя уборка.

Яблони цвели. Бело-розовые лепестки усыпали траву, лежали на скамейках, плавали в луже у водостока. Пахло сладко, терпко. Яблоневый цвет, медовый, густой.

Сергей сел на скамью, вытянул ноги. В кармане лежала трубка, но доставать не хотелось. Просто сидел, смотрел на деревья.

Пчела прогудела мимо, села на цветок. Покрутилась, залезла внутрь, вылезла, полетела к следующему.

Воробей спрыгнул с ветки, поскакал по дорожке. Остановился, склонил голову, разглядывая человека на скамейке. Маленький, серый, с тёмным пятном на груди. Постоял, вспорхнул, исчез в листве.

Где-то за стеной гудели машины. Москва просыпалась, торопилась по делам. Трамваи звенели, грузовики рычали. А здесь, в саду, было тихо. Только птицы, ветер в кронах, далёкий звон часов на Спасской.

Он просидел полчаса. Может, больше.

Потом встал, отряхнул китель, пошёл обратно.

На обратном пути заглянул к Потешному дворцу. Сирень росла здесь. Три куста, высоких, густых, усыпанных фиолетовыми гроздьями. Он подошёл, наклонился, вдохнул. Запах ударил в голову, сладкий, густой, почти осязаемый.

Рядом стоял садовник, подвязывал ветку.

– Хорошая сирень.

Садовник обернулся. Пожилой, с обветренным лицом и руками в земле.

– Стараемся, товарищ Сталин. В том году высадили, прижилась.

– Откуда саженцы?

– Из Ботанического. Сорт старый, ещё дореволюционный. Крупная, душистая.

Сергей сорвал одну гроздь, поднёс к лицу. Маленькие цветки, четыре лепестка на каждом.

– Спасибо, – сказал он садовнику.

У Царь-колокола столкнулся с Молотовым. Тот шёл быстро, папка под мышкой, очки сползли на нос. Галстук чуть набок, пиджак застёгнут на все пуговицы, несмотря на тепло.

– Доброе утро, Вячеслав.

Молотов остановился, поправил очки. Лицо озабоченное, под глазами тени.

– Иосиф Виссарионович. Я как раз к вам.

– Срочное?

– Телеграммы.

– Подождут полчаса.

Молотов моргнул.

– Пройдёмся, – сказал Сергей.

Они пошли вдоль стены, мимо Арсенала. Молотов молчал, поглядывал искоса. Папку прижимал к себе, как спасательный круг. Шаг у него был короткий, торопливый, приходилось подстраиваться.

– Хорошее утро.

– Да, – согласился Молотов. – Тёплое.

Шли молча. Караульный у ворот отдал честь, они прошли мимо.

– Сирень нашёл, – сказал Сергей. – У Потешного дворца.

– Я говорил.

– Говорил. А я не поверил, пошёл проверять.

Молотов позволил себе улыбку. Короткую, едва заметную.

– Доверяй, но проверяй.

– Именно.

Они обогнули угол, пошли вдоль здания Сената. Окна блестели на солнце. За одним из них, на втором этаже, кто-то стоял, смотрел во двор. Увидел их, отступил в глубину комнаты.

– Как Полина Семёновна?

Молотов чуть сбился с шага.

– Спасибо, хорошо. Работает много.

– Всё по текстильной части?

– Да. Новую фабрику запускают в Иваново. Ездит, проверяет. Станки из Америки пришли, наладка.

– Сама вызвалась?

– Сама. Говорит, на месте виднее.

– Когда вернётся?

– К двадцатому обещала.

– Передавай привет.

– Передам.

Помолчали. Впереди показался вход в корпус.

– Завтракал?

Молотов замялся.

– Чай пил. Утром некогда было.

– Некогда ему. Пойдём, накормлю. Заодно телеграммы посмотрим.

Молотов качнул головой. Напряжение в плечах чуть спало.

Они дошли до входа. Часовой открыл дверь, вытянулся. Из коридора тянуло прохладой и запахом паркетной мастики.

Сергей остановился на пороге, оглянулся. Кремль лежал под солнцем, зелёный, золотой, тихий. Облака плыли над куполами.

– Хороший день, – сказал он.

И вошёл в здание.

Глава 17 
Завтрак

16 мая 1940 года. Москва, Кремль

Коридор был длинный, с высокими потолками. Паркет поскрипывал под ногами, отражая шаги гулким эхом. Стены обшиты дубовыми панелями, через каждые десять метров бра с матовыми плафонами. Свет падал мягкий, приглушённый.

Молотов шёл рядом, чуть позади. Папку переложил под другую руку. Молчал.

Они миновали приёмную Поскрёбышева. Дверь была открыта, внутри стучала пишущая машинка. Секретарша, немолодая женщина в строгом платье, подняла голову, увидела их, привстала. Сергей махнул рукой, мол, сидите.

За поворотом начинался другой коридор, поу|же. Здесь пахло иначе, не мастикой, а чем-то съедобным. Хлеб, масло, что-то жареное.

Столовая располагалась в конце, за двустворчатой дверью. Небольшая комната, окна во двор. Стол на шесть человек, накрытый белой скатертью. Буфет у стены, в нём посуда за стеклом. На подоконнике герань в горшке, красная, с крупными листьями.

У двери стоял официант в белой куртке. Молодой, с прилизанными волосами. Увидев Сергея, вытянулся.

– Завтрак на двоих. Что есть?

– Яичница, товарищ Сталин. Каша гречневая. Творог. Сосиски. Хлеб белый и чёрный. Чай, кофе.

– Неси всё.

Официант исчез. Сергей сел к окну, Молотов напротив. Положил папку на соседний стул, расстегнул верхнюю пуговицу пиджака. Огляделся, будто впервые видел эту комнату.

– Давно здесь не был, – сказал он.

– Давно?

– Месяца три. Обычно у себя ем, в наркомате.

– Бутерброды небось. Чай из стакана.

Молотов пожал плечами.

– Времени нет нормально поесть.

– Времени у всех нет. А есть надо.

Официант вернулся с подносом. Расставил тарелки, приборы, чашки. Яичница шкворчала, масло ещё пузырилось. Гречка дымилась, рядом плошка со сметаной. Творог белый, зернистый, с изюмом. Сосиски толстые, румяные, по три штуки на каждого. Хлеб нарезан ровными ломтями, на отдельной тарелке масло в фарфоровой маслёнке.

– Чай или кофе?

– Чай, – сказал Сергей.

– Мне тоже, – Молотов.

Официант налил из большого фарфорового чайника, отступил к двери. Сергей посмотрел на него.

– Свободен. Позову, если нужно.

Остались вдвоём. Сергей взял вилку, подцепил яичницу. Желток растёкся по тарелке, яркий, оранжевый. Деревенские яйца, не фабричные.

Молотов ел аккуратно, отрезая маленькие кусочки. Вилку держал в левой руке, нож в правой. Европейские манеры, ещё с молодости.

Помолчали. Ели. За окном чирикали воробьи.

– Светлана как?

Молотов поднял глаза.

– Хорошо. Учится.

– В каком классе?

– В четвёртом. В сентябре в пятый пойдёт.

– Отличница?

– Почти. По арифметике четвёрка, остальное пятёрки.

– Арифметика. – Сергей хмыкнул. – Сложная наука.

– Торопится. Ошибки по невнимательности.

– Это пройдёт. Повзрослеет, научится.

Молотов намазал хлеб маслом, откусил. Жевал медленно, задумчиво.

– Она на Полину похожа, – сказал он. – Характером. Упрямая, настойчивая. Если что решила, не свернёшь.

– Это хорошо.

– Не всегда. Вчера два часа спорила, почему нельзя на велосипеде в парк. Одной. В десять лет.

– И почему нельзя?

– Охрана. Положение. Объяснял, не понимает.

– Понимает. Просто не хочет мириться.

Молотов вздохнул.

– Наверное.

Сергей отодвинул пустую тарелку из-под яичницы, придвинул гречку. Добавил сметаны, размешал.

– Ты сам в детстве на велосипеде катался?

Молотов моргнул. Вопрос его удивил.

– Нет. Велосипедов не было. Бегали, в лапту играли.

– Вот и она хочет. Нормально для ребёнка.

– Нормально, – согласился Молотов. – Но мы не нормальная семья.

– Это точно.

Снова замолчали. Сергей ел гречку, Молотов ковырял творог. За окном прошёл караульный, мелькнула серая шинель.

– Дачу достроили?

Молотов выпрямился, руки легли на стол ровнее.

– Почти. Веранду закончили на прошлой неделе. Крышу перекрыли. Осталось внутри довести, покрасить.

– К лету успеете?

– Должны. Бригада хорошая, работают быстро.

– Сам проект делал?

– Архитектор. Но я смотрел, правил. Полина тоже. Она по мелочам придирчивая, каждую дверную ручку обсуждала.

– Женщины так устроены.

– Да.

Молотов допил чай, отставил чашку. Посмотрел на папку, лежавшую на стуле. Сергей заметил взгляд.

– Успеется, – сказал он. – Ешь.

– Я наелся.

– Тогда сиди, жди. Я ещё не закончил.

Молотов откинулся на спинку стула. Очки снял, потёр переносицу. Без очков лицо казалось мягче, моложе.

Сергей доел гречку, взялся за сосиски. Разрезал одну вдоль, макнул в горчицу из маленькой плошки, которую не заметил раньше.

– Горчица хорошая. Острая.

– Не люблю острое.

– Зря. Для желудка полезно.

Молотов не ответил. Смотрел в окно, на двор, на солнечные пятна на брусчатке.

– Ты когда последний раз в отпуске был?

Молотов повернулся.

– В августе. Прошлом.

– Девять месяцев назад.

– Работы много.

– Работы всегда много. А человек не машина.

Молотов пожал плечами.

– Я привык.

– Привык он. – Сергей отложил вилку. – В июне возьми неделю. Съезди на дачу, отдохни. С Полиной, со Светланой.

– В июне сложно. Переговоры, комиссии…

– Найдёшь время. Это приказ.

Молотов усмехнулся.

– Хорошо, Иосиф Виссарионович.

– Вот так.

Сергей взял вторую сосиску, съел без горчицы. Запил чаем. Чай уже остыл, но всё равно был хорош. Грузинский, крепкий, с лёгкой горчинкой.

В дверь постучали. Официант заглянул.

– Ещё чаю, товарищ Сталин?

– Давай.

Официант забрал чайник, вышел. Через минуту вернулся с новым, горячим. Разлил по чашкам, снова исчез.

Сергей обхватил чашку ладонями. Тепло приятно грело пальцы.

– Как твой заместитель, Лозовский?

Молотов замер с чашкой на полпути ко рту. Поставил обратно.

– Работает. Справляется.

– Справляется – это как?

– Исполнителен. Точен. Делает, что поручают.

– Но?

Молотов помедлил.

– Инициативы мало. Ждёт указаний.

– Это плохо?

– Для заместителя – нормально. Для самостоятельной работы – не годится.

– Значит, пусть остаётся заместителем.

Молотов кивнул. Сергей не стал развивать тему. Не за тем позвал.

– Ладно, – сказал он. – Давай папку.

Молотов взял папку, протянул через стол. Сергей открыл, пролистал. Телеграммы на тонкой бумаге, машинописный текст. Штампы, номера, даты.

Читал молча. Молотов ждал, сложив руки на столе.

Телеграмм было семь. Париж, три штуки. Лондон, две. Берлин, одна. Рим, одна.

Сергей закрыл папку, отодвинул.

– После обеда обсудим. С Шапошниковым.

– Хорошо.

– Что ещё на сегодня?

Молотов достал из внутреннего кармана блокнот, раскрыл.

– В одиннадцать приём болгарской делегации. В два совещание по углю. В четыре Микоян хотел зайти, по торговым делам.

– Болгары надолго?

– Полчаса, не больше. Протокольный визит.

– Что хотят?

– Ничего конкретного. Подтвердить дружеские отношения.

– Ясно.

Сергей допил чай, поставил чашку на блюдце. Посмотрел на часы на стене. Половина одиннадцатого. Полчаса до болгар.

– Пойду переоденусь, – сказал он. – Китель помялся.

Молотов встал.

– Я в наркомат. К одиннадцати вернусь.

– Давай.

Они вышли из столовой. В коридоре разошлись, Молотов налево, к выходу, Сергей направо, к жилым комнатам.

Комната была небольшая, с одним окном во двор. Кровать застелена, на столе стопка бумаг, которые он вчера не дочитал. Шкаф у стены, тяжёлый, дубовый, с резными дверцами.

Сергей открыл шкаф, достал свежий китель. Переоделся, поправил воротник перед зеркалом. Провёл щёткой по плечам, смахнул невидимую пылинку.