Текст книги "Урановый след (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Глава 4 
Обследование

14 апреля 1940 года. Москва, Кремлёвская больница

Кошкин приехал позавчера утренним поездом. Не хотел, но приказ есть приказ. Направление с подписью Сталина, пометка «Контроль лично. Приоритет». Такие бумаги не игнорируют.

В больнице его ждали. Отдельная палата, врачи в белых халатах, медсёстры с блокнотами. Обхождение как с наркомом. Кошкин чувствовал себя неловко. Он конструктор, не начальник. Руки в мазуте привычнее, чем накрахмаленные простыни.

Обследование заняло полтора дня. Анализы, рентген, осмотры. Кровь из вены, моча в баночку, дышите – не дышите. Врачи хмурились, переглядывались, что-то записывали. Кошкин ждал, курил в коридоре, смотрел в окно на весеннюю Москву. Снег почти сошёл, на газонах пробивалась трава. Апрель.

Он думал о заводе. О машинах, которые сейчас собирают без него. О проблемах, которые копятся. Коробка передач – главная головная боль. Шестерни не выдерживают нагрузки, летят после пятисот километров. Морозов обещал доработать, но Морозов молодой, горячий. Ему нужен присмотр.

И ещё башня. Тесная, неудобная. Заряжающий бьётся локтями о стенки, командир не видит поле боя. Нужна новая башня, просторнее, с командирской башенкой. Чертежи готовы, но литейщики говорят – сложно, долго, дорого. Всегда так: конструктор хочет лучше, производство хочет проще.

Кошкин затянулся папиросой, закашлялся. Кашель не отпускал с марта, с того проклятого пробега.

Пробег. Он помнил каждый километр. Харьков – Москва, семьсот пятьдесят километров по зимним дорогам. Две машины, А-34 с бортовыми номерами один и два. Дьяченко за рычагами первой, Сорокин – второй. А Кошкин в кабине тягача сопровождения, как приказал Сталин. Не за бронёй, не у рычагов. С блокнотом, слушая мотор через обшивку.

Он не спорил. После январского разговора в Кремле понял – с этим не спорят. Но легче от этого не стало. Семьсот километров смотреть, как другой ведёт его машину.

Дороги были страшные. Снег, лёд, колеи по колено. Мосты, которые трещали под сорока тоннами. На третий день у второй машины полетела шестерня – та самая, третья передача. Меняли в поле, шесть часов, в минус пятнадцать. Кошкин не выдержал, вылез из кабины, лёг под танк рядом с механиками. Руки в масле, ветер в лицо, снег забивается под ватник. Шестерню поставили. Поехали дальше.

Кабина тягача – не тёплое место. Печка не работала со второго дня. Ветер задувал в щели, брезент хлопал. Ночевали в машинах, грелись кто чем. Кошкин спал урывками, по два-три часа, остальное время записывал: вибрация на четвёртой передаче, гул в коробке после двухсот километров, люфт в рычаге.

На Красную площадь въехали семнадцатого марта. Обе машины дошли, обе на ходу. Показали комиссии, показали Ворошилову. Танк приняли на вооружение. Т-34, лучший средний танк в мире.

А он начал кашлять. Не от ледяной воды, от которой его уберегли. От холода, недосыпа и собственного упрямства, от которых уберечь невозможно. Сначала думал – простуда, пройдёт. Лежать было некогда. Серия запускалась, заводу нужен был главный конструктор. Он пил чай с мёдом, глотал порошки и работал. По двадцать часов в сутки, без выходных.

Теперь врачи говорят – пневмония. Два месяца лечения. Как будто у него есть два месяца.

Сегодня утром пришёл главный врач. Пожилой, седой, с усталыми глазами за толстыми стёклами очков. Сел напротив, положил на стол папку с результатами. Руки у него были белые, чистые – руки человека, который никогда не держал гаечный ключ.

– Михаил Ильич, новости неважные.

Кошкин кивнул. Он догадывался. Кашель, который не проходил с марта. Слабость, которую списывал на усталость. Температура по вечерам, которую старался не замечать.

– Пневмония. Двусторонняя. Левое лёгкое поражено сильнее, но правое тоже затронуто. Вы давно болеете?

– С пробега. Март.

– Полтора месяца. – Врач покачал головой. – Почему не обратились раньше?

– Работа.

– Работа. – Врач помолчал. – Михаил Ильич, буду честен. Пришли бы в марте, справились бы за две-три недели. Сейчас ситуация серьёзнее. Минимум два месяца лечения. Потом санаторий.

– Два месяца? – Кошкин нахмурился. – Это невозможно. У меня производство. Серия только началась, машины сырые, каждый день проблемы.

– Понимаю. Но если не лечиться, через полгода вы не сможете работать вообще. Через год… – Врач не договорил.

Кошкин молчал. Смотрел на свои руки, большие, рабочие. Руки, которые держали чертежи, крутили гайки, стучали по броне. Руки, которые создали лучший танк в мире.

– Я подумаю, – сказал он наконец.

– Думайте. Но решение уже принято не вами.

Кошкин поднял глаза.

– Что?

– Результаты обследования отправлены в Кремль. По личному распоряжению товарища Сталина.

Сергей читал отчёт врачей, и с каждой строчкой настроение портилось.

«Двусторонняя пневмония… очаговые изменения в левом лёгком… признаки хронического бронхита… общее истощение организма…»

Он ожидал плохого. Но не настолько.

Запретил вести танк – заболел от холода в кабине. Отправил к врачам в январе – Кошкин сходил, получил бумажку и забыл. Приказал обследование в апреле – пневмония уже двусторонняя. Каждый его шаг опаздывал на полшага за упрямством этого человека.

Не смертельно, если лечить. Смертельно, если не лечить. И если не заставить.

Он снял трубку.

– Поскрёбышев. Кошкина ко мне. Из больницы, прямо сейчас.

Кошкин вошёл в кабинет настороженно. Он бывал здесь раньше, в январе, когда показывал чертежи новой коробки передач. Тогда разговор был о танках, о производстве, о сроках. Сейчас, судя по всему, разговор будет о другом.

– Садись, Михаил Ильич.

Кошкин сел. Худой, бледный, под глазами тени. Костюм висит, как на вешалке. За три месяца похудел килограммов на десять, не меньше.

Сергей смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь. Этот человек создал машину, которая переломит ход войны. Пятьдесят тысяч «тридцатьчетвёрок» за четыре года. Символ победы, легенда на гусеницах.

А сам конструктор, если ничего не делать, умрёт через полгода. От глупости. От упрямства. От того, что считал работу важнее здоровья.

– Читал твои результаты, – сказал Сергей. – Плохие.

– Врачи преувеличивают.

– Врачи говорят правду. Ты болен. Серьёзно болен. И если не будешь лечиться, умрёшь.

Кошкин вздрогнул. Не ожидал такой прямоты.

– Товарищ Сталин…

– Молчи и слушай. – Сергей встал, подошёл к окну. – Ты думаешь, что незаменим. Что без тебя завод встанет, танки не поедут. Так?

Молчание.

– Отвечай.

– Там много проблем, – сказал Кошкин тихо. – Коробка барахлит. Башня тесная, заряжающему негде развернуться. Гусеницы слетают на поворотах. Каждый день что-то новое. Если я уеду…

– Если ты умрёшь, будет хуже.

Кошкин замолчал.

Сергей обернулся, посмотрел на него.

– У тебя есть заместитель. Морозов. Толковый инженер, ты сам его хвалил. Есть команда, которую ты собрал. Есть чертежи, которые ты сделал. Производство запущено, серия идёт. Ты всё это создал. Теперь дай другим работать.

– Но…

– Никаких «но». Я не прошу, я приказываю. Два месяца в санатории. Потом ещё месяц восстановления. На завод вернёшься летом, когда врачи разрешат.

Кошкин сидел неподвижно. Лицо серое, губы сжаты. Человек, который привык работать по двадцать часов в сутки, которому говорят сидеть без дела три месяца.

– Я не умею отдыхать, – сказал он наконец. – Не знаю как.

– Научишься.

– А если не получится?

Сергей помолчал. Потом подошёл к столу, сел напротив.

– Михаил Ильич. Ты говоришь – Морозов справится. Допустим. С текущей серией справится. А новую башню кто спроектирует? Ты сам сказал – тесная, заряжающий бьётся локтями. Морозов это видит?

– Видит, – ответил Кошкин неохотно. – Но у него другой подход. Он упрощает, где я бы усложнил.

– Вот. А через год нужна будет машина тяжелее, с пушкой крупнее. И ещё через год – другая. Кто их будет делать? Ты. Но для этого ты должен быть живой и здоровый, а не лежать на харьковском кладбище с красивым некрологом.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

– Хорошо, – сказал Кошкин наконец. – Два месяца. Но потом…

– Потом вернёшься. И будешь работать.

Кошкин криво усмехнулся.

– Где санаторий?

– Крым. Ялта. Солнце, море, свежий воздух. Врачи будут рядом, но главное – отдых. Никаких чертежей, никаких телефонов. Только лечение.

– Чертежи можно? – Кошкин спросил почти жалобно.

– Нет. Книги можно. Художественные.

Кошкин вздохнул.

– Я не помню, когда последний раз читал художественную книгу.

– Вот и почитаешь. Толстого, Чехова. Отдохнёшь головой.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

– Поезд завтра утром. Сопровождающий будет, врач тоже. В санатории всё готово. Вопросы?

Кошкин встал, одёрнул пиджак.

– Один вопрос. Почему?

– Что почему?

– Почему вы… – Он замялся, подбирая слова. – Зачем вам, чтобы я жил? Танк уже есть. Серия идёт. Морозов справится с доработкой. Зачем вам конструктор, выжатый до нитки?

Сергей смотрел на него долго. Лихорадочный блеск в глазах, упрямо сжатые губы. Человек, который не понимал собственной ценности.

– Потому что хороших конструкторов мало, – сказал он. – Т-34 – только начало. Понадобятся новые машины, лучше, мощнее, быстрее. Кто их сделает? Морозов? Может быть. Но лучше, если ты. Вместе с Морозовым. И с другими, кого ты ещё воспитаешь.

Кошкин кивнул медленно. Не до конца понял, но принял.

– Спасибо, товарищ Сталин.

– Не за что благодарить. Лечись и возвращайся.

Кошкин вышел. Шаги в приёмной, тихий разговор с Поскрёбышевым, потом тишина.

Сергей остался у окна. Апрельское солнце, редкие облака, где-то внизу гудит автомобиль.

Сентябрь. В его памяти Кошкин не доживал до сентября. Здесь – апрель, диагноз поставлен, лечение начнётся завтра. Четыре месяца форы.

Может, хватит. Если послушается.

Сергей отошёл от окна и позвонил Поскрёбышеву:

– Кто следующий?

Кошкин вышел из Спасских ворот и остановился. Красная площадь, брусчатка, Мавзолей вдалеке. Месяц назад его машина въезжала сюда своим ходом. Дьяченко за рычагами, а Кошкин стоял у обочины и смотрел – и это было лучше любой награды. Теперь уходит пешком, с диагнозом в кармане и приказом лечиться.

Он закурил, хотя врачи запретили. Дым царапал горло, но успокаивал.

Два месяца. Крым. Санаторий.

Он пытался представить себя на пляже, в шезлонге, с книжкой в руках. Не получалось. Сорок лет он работал. Сначала на заводе, учеником. Потом институт, вечерами после смены. Потом КБ, чертежи, расчёты, бессонные ночи. Он не умел отдыхать. Не знал, что это такое.

А танк? Что будет с танком?

Морозов справится, сказал Сталин. Может, и справится. Александр толковый, упорный, схватывает на лету. Но он молодой. Не видел того, что видел Кошкин. Не понимает, зачем нужна каждая деталь, почему именно так, а не иначе.

Коробка передач. Башня. Гусеницы. Сто проблем, которые нужно решить. И он будет лежать в Крыму, читать Толстого, пока другие решают.

Кошкин докурил, бросил окурок. Закашлялся – долго, надрывно, до слёз. Прохожие оглядывались.

Ладно. Два месяца – не вечность. Вылечится, вернётся. Танк никуда не денется. А если денется – он построит новый. Лучше.

Он поднял воротник пальто и пошёл к метро. В кармане лежало направление в санаторий. Завтра поезд на юг.

Глава 5
Теоретик

15 апреля 1940 года. Москва, Кремль

Иссерсон оказался невысоким, худощавым, с острым лицом и быстрыми глазами за круглыми очками. Полковничьи петлицы, китель не новый, но аккуратный. Сел на краешек стула, папку положил на колени. Пальцы чуть подрагивали.

Сергей помнил его по штабной игре в марте. Иссерсон командовал «синими», играл за немцев. Играл хорошо: прорвал оборону на третий день, к концу второй недели вышел к Минску. Красные проиграли, хотя у них было численное превосходство. После игры Шапошников долго молчал, а Тимошенко ушёл, хлопнув дверью.

– Читал вашу книгу, – сказал Сергей. – «Новые формы борьбы».

Иссерсон вздрогнул. Не ожидал.

– Она только вышла, товарищ Сталин. В этом году.

– Но идеи не новые. Вы писали об этом ещё до Польши. Описали то, что немцы потом сделали. Танковые клинья, глубокие операции, окружение. Почему вас тогда не слушали?

Вопрос с подвохом. Иссерсон это понял, помедлил с ответом. Снял очки, протёр платком. Близорукие глаза моргали, искали фокус.

– Мои выводы противоречили принятой доктрине. Я говорил, что танковые корпуса нужно использовать массированно, а не распылять по пехотным дивизиям. Это было… неудобно.

– Неудобно кому?

– Тем, кто писал уставы.

Смелый ответ. Сергей отметил это. Человек, который говорит правду, даже когда она опасна. Таких мало. Большинство научились молчать, кивать, соглашаться. Тридцать седьмой год был хорошим учителем.

– А теперь?

– Теперь уставы переписывают. После Польши стало ясно, что я был прав. Но это не моя заслуга. Это заслуга немцев. Они доказали.

Сказал ровно, без горечи. Учёный, не политик. Его интересовала истина, а не признание. Редкое качество в этих стенах.

– Расскажите про штабную игру. Ваши выводы.

Иссерсон надел очки, открыл папку. Листы исписаны мелким почерком, схемы, стрелки. Рука уверенная, линии чёткие.

– Мы моделировали немецкое наступление по методу, который они применили в Польше. Удар авиацией по аэродромам и штабам в первые часы. Потом танковые клинья на узких участках. Прорыв в глубину, не обращая внимания на фланги. Окружение, расчленение, уничтожение по частям.

– И красные проиграли.

– Да. На четырнадцатый день условный противник вышел к Минску. Оборона была прорвана на третий день, после этого – преследование.

– Почему проиграли?

Иссерсон снял очки снова, протёр платком. Привычка, когда думал. Сергей заметил: стёкла и так чистые.

– Три причины. Первая: связь. Красные теряли управление войсками в первые часы. Штабы не знали, где противник, не могли координировать контрудары. Приказы шли по цепочке: дивизия, корпус, армия, округ. Пока дошли до исполнителей, обстановка менялась трижды.

Он положил очки на стол, потёр переносицу.

– Вторая: резервы. Они были, но далеко. Пока подходили, фронт уже рухнул. Мы играли по довоенным планам: резервы в глубине, подтягиваются за две-три недели. Немцы за две недели дошли до Минска.

– Третья?

– Психология. Командиры не были готовы к такому темпу. Они думали в категориях Первой мировой: фронт, фланги, линия обороны. Если линия прорвана, нужно её восстановить. Любой ценой, не отступая. А немцы думали иначе: прорыв, глубина, темп. Им не нужна линия. Им нужно движение.

– Как это исправить?

Иссерсон надел очки, посмотрел прямо. Взгляд твёрдый, уверенный.

– Менять доктрину. Учить командиров действовать в условиях прорыва. Не держать линию любой ценой, а маневрировать, контратаковать, бить по флангам прорвавшихся. И связь. Без связи ничего не работает.

– Это долго.

– Да. Год, два. Если начать сейчас.

Сергей встал, подошёл к окну. Солнечный свет лежал на кремлёвских стенах, часовой мерно шагал у ворот. Мирная картина, обманчивая.

Год, два. В июне сорок первого времени не будет. Немцы ударят, и всё, что не успели сделать, станет неважным. Но Иссерсон этого не знает. Он просто говорит правду, как видит её.

– Пособие, которое вы написали с Тухачевским. Как оно продвигается?

– Черновик готов. Михаил Николаевич редактирует. К лету должны закончить.

– Кто будет читать?

– Командиры дивизий и выше. Слушатели Академии Генштаба.

– А командиры полков? Батальонов?

Иссерсон замялся. Пальцы сжали папку.

– Пособие сложное. Много теории, много схем. Для младших командиров нужна другая версия. Короче, проще. Картинки вместо формул.

– Сделайте.

– Это… – Иссерсон замялся. – Люди нужны, время. У меня кафедра, лекции, курсанты. Двадцать часов в неделю аудиторной работы.

– Получите. Что ещё нужно?

Иссерсон помолчал. Смотрел на свои руки, на папку, на стол. Думал, стоит ли говорить. Решился.

– Практика. Теория без практики мертва. Командиры могут прочитать пособие, запомнить схемы. Но пока не попробуют сами, не поймут. Нужны учения. Большие, с настоящими войсками. Не на картах, а в поле. Чтобы командир полка своими глазами увидел, как танковый клин прорывает оборону. Чтобы почувствовал, каково это – потерять связь со штабом на три часа.

– Будут учения. Летом, осенью. Что ещё?

– Противотанковая оборона. В пособии есть раздел, но он слабый. Мы знаем, как немцы наступают. Мы плохо знаем, как их остановить.

Он открыл папку, достал лист со схемой. Стрелки, квадраты, пунктирные линии.

– Вот танковый клин. Две дивизии, триста машин. Идут по шоссе, скорость тридцать километров в час. Какая плотность артиллерии нужна на километр фронта, чтобы их остановить? Как организовать манёвр противотанковым резервом? Как взаимодействовать с авиацией? Этого никто не знает. Есть теории, но нет данных. Нужны исследования, эксперименты. Стрельбы по движущимся мишеням, расчёт вероятности поражения на разных дистанциях.

– Займитесь.

Иссерсон моргнул.

– Я?

– Вы. Создадим группу при Генштабе. Противотанковая оборона, методы противодействия глубоким операциям. Вы – руководитель. Людей подберёте сами, ресурсы получите. Срок – к осени. Первые результаты – к лету.

Иссерсон молчал. Переваривал. Лицо не изменилось, но что-то дрогнуло в глазах. Не радость, скорее недоверие. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Товарищ Сталин. Я теоретик. Кафедра, лекции, книги. Я никогда не командовал войсками. Никогда не руководил исследовательской группой такого масштаба.

– И не будете командовать. Ещё один командир мне ни к чему. Нужен человек, который думает. Который видит то, чего не видят другие. Вы описали немецкий метод раньше, чем они применили его в Польше. Теперь опишите, как их остановить.

Пауза. Иссерсон смотрел на свои руки, на папку, на стол. За окном прогудела машина, часовой сделал несколько шагов вдоль стены.

– Я попробую.

– Не пробуйте. Сделайте.

Сергей вернулся к столу, сел.

– И ещё. Звание. Полковник для руководителя группы при Генштабе маловато. Подготовлю представление на комбрига.

Иссерсон поднял глаза. Не страх, не благодарность. Понимание. Он знал, что это значит. Доверие, ответственность, риск. Если группа даст результат – карьера. Если провалится – всё остальное.

– Спасибо, товарищ Сталин.

– Не за что благодарить. Работайте. Результаты доложите Шапошникову, он передаст мне. Вопросы?

– Один. Почему я?

Сергей посмотрел на него. Худое лицо, острые глаза за очками, нервные пальцы. Всю жизнь говорил неудобную правду и платил за это. Не слушали, когда нужно было слушать. Чуть не сломали в тридцать седьмом, когда арестовали половину преподавателей Академии. Выжил случайно, потому что был в командировке. Вернулся, увидел пустые кабинеты, понял, что следующим может быть он. Но не замолчал. Продолжал писать, продолжал говорить. Упрямый человек.

– Потому что вы были правы. А те, кто с вами спорил, – нет.

Иссерсон кивнул. Встал, одёрнул китель.

– Разрешите идти?

– Идите.

Он вышел. Шаги в приёмной, тихий голос Поскрёбышева, хлопок двери.

Сергей откинулся в кресле. Тихо, спокойно. А в голове – карта штабной игры, синие стрелки, рвущиеся к Минску. Четырнадцать дней.

В той истории Иссерсона арестовали в сорок первом. Статья пятьдесят восемь, пункт десять: антисоветская агитация. Пятнадцать лет лагерей. Человек, который знал, как остановить немцев, гнил на нарах, пока немцы шли на Москву. Освободили в пятьдесят пятом, реабилитировали позже. Умер в семьдесят шестом, забытый, никому не нужный.

Здесь будет иначе.

Иссерсон вышел из Кремля через Спасские ворота. Часовой козырнул, он кивнул в ответ. Машинально, не глядя.

Красная площадь была пустой в этот час. Редкие прохожие, голуби у Лобного места, очередь в Мавзолей. Обычный день, обычная Москва. Он шёл и не видел ничего вокруг.

Группа при Генштабе. Противотанковая оборона. Люди, ресурсы, полномочия. Звание комбрига.

Он не верил. Не мог поверить. Слишком долго его не слушали, слишком часто отмахивались. «Теоретик», говорили с усмешкой. «Кабинетный стратег». Словно теория – это что-то постыдное. Словно можно воевать, не думая.

А теперь Сталин вызвал его лично. Читал его книгу. Задавал вопросы. Слушал ответы. И дал задание, от которого зависит… что? Судьба армии? Исход будущей войны?

Он остановился у ГУМа, достал папиросы. Руки дрожали, спичка сломалась. Вторая тоже. С третьей справился, затянулся глубоко.

Противотанковая оборона. Он думал об этом годами. Писал статьи, которые не печатали. Спорил на совещаниях, после которых его переставали приглашать. Знал, что прав, и знал, что это ничего не значит. Правота без власти – пустой звук.

Теперь у него будет власть. Небольшая, ограниченная, но настоящая. Группа, люди, ресурсы. Возможность проверить теории на практике. Возможность сделать то, о чём мечтал.

Или возможность провалиться. Публично, громко, с последствиями.

Он докурил папиросу, бросил окурок в урну. Пошёл к метро. По дороге думал о людях, которых позовёт в группу. Свечников, артиллерист, работал над методикой стрельбы по движущимся целям. Лизюков, танкист, понимает, как танки атакуют и где у них слабые места. Ещё несколько человек из Академии, молодых, толковых, не испорченных догмами.