Текст книги "Урановый след (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Глава 42 
Шпионаж

Конец ноября 1940 года. Москва, посольство США.

Лоуренс Штейнхардт проснулся в половине седьмого. За окном ещё темно, солнце в ноябре встаёт поздно и неохотно. Он лежал, глядя в потолок, слушал, как в коридоре скрипят половицы, кто-то из прислуги уже ходил, затапливал печи. Холодно. Даже под двумя одеялами зябко. В Вашингтоне сейчас теплее, наверное. Хотя в Вашингтоне он не был уже полтора года.

Поднялся, умылся холодной водой, горячую подавали только к восьми. Оделся, спустился в столовую. Завтрак ждал: овсянка, тосты, кофе. Кофе настоящий, американский, не советский суррогат. Посольство снабжалось из-за океана, это одно из немногих мест в Москве, где можно было есть и пить по-человечески.

Сел, развернул вчерашнюю газету. «Правда», от двадцать седьмого ноября. На первой полосе передовица о досрочном выполнении плана Уралмашзаводом. Цифры, проценты, обещания дать стране ещё больше станков, ещё больше металла. Штейнхардт читал вполглаза, механически. За полтора года в Москве он научился читать советские газеты не ради информации, а ради интонации. Что пишут громче обычного, что замалчивают, что вдруг исчезло со страниц. Вот это и есть новость.

Последние два месяца интонация менялась. Меньше стало заметок о дружбе с Германией. Больше о готовности к обороне, о бдительности, о том, что советский народ не застанут врасплох. Ни слова о том, кто именно может застать, но все всё понимали.

Штейнхардт допил кофе, сложил газету. Поднялся в кабинет на втором этаже. Окна выходили на улицу, на серые дома напротив, на редких прохожих, спешащих по своим делам. Москва просыпалась медленно, неохотно, как старик после тяжёлой ночи.

На столе лежала стопка бумаг – донесения, которые он читал вчера вечером. Сводки от военного атташе полковника Йитса, экономические обзоры от торгового представителя, агентурные донесения от людей, чьи имена Штейнхардт не знал и знать не хотел. Он сел, пододвинул к себе чистый лист, взял ручку.

«Государственному секретарю Корделлу Халлу. Вашингтон.»

Писал медленно, взвешивая каждое слово. Телеграммы из Москвы читали не только в Вашингтоне. НКВД перехватывало всё, что шло через телеграф, Штейнхардт это знал. Поэтому писал аккуратно, без лишних деталей.

«Продолжаю наблюдать за изменениями в советской промышленной и военной активности.»

Он остановился, посмотрел в окно. Москва за стеклом была серая, мокрая, с остатками ночного снега на крышах. Трамвай полз по улице, переполненный, люди висели на подножках. Куда они ехали в семь утра? На заводы, на стройки, на службу. Работать. Всегда работать.

Штейнхардт вернулся к листу.

«За последние три месяца наблюдается рост промышленной активности. Заводы переведены на трёхсменный режим работы. Ранее большинство предприятий работало в две смены. Это подтверждается как визуальными наблюдениями, так и косвенными данными.»

Вчера вечером он встречался с представителем американской торговой компании, которая поставляла в СССР станки. Тот рассказывал: советская сторона удвоила заказы. Станки для металлообработки, прессы высокого давления, оптическое оборудование. Платят исправно, торопят с доставкой. Спрашивают, можно ли ускорить производство, готовы доплатить.

«Советское правительство продолжает закупки промышленного оборудования в США. Запросы стали более специфичными и объёмными. Торговые представители сообщают об увеличении заказов в полтора-два раза по сравнению с летними показателями. Особый интерес к оборудованию для металлообработки и производства оптики. Оплата производится без задержек, что указывает на наличие резервов и приоритетность закупок.»

Штейнхардт отложил ручку, потянулся. Спина затекла, шея болела. Сидел за столом уже час, а написал меньше страницы.

Две недели назад он ездил на приём в Наркомат внешней торговли. Формальный визит, протокольный. Нарком Микоян принимал вежливо, но сухо. Говорили о торговых квотах, о поставках зерна и нефти, о возможности расширения сотрудничества. Штейнхардт пытался выяснить, почему СССР так активно закупает станки. Микоян отвечал обтекаемо: индустриализация, модернизация, пятилетний план. Ничего конкретного.

Но после встречи, когда Штейнхардт шёл по коридору, он услышал разговор двух советских чиновников. Те говорили вполголоса, думали, что иностранец не понимает русского. Один сказал другому: «Завод в Харькове план не выполнил, Москва требует объяснений. Сказали к весне всё наверстаем.»

Штейнхардт запомнил. Потом спросил у одного из своих информаторов – человека, который работал переводчиком в торговом представительстве и иногда делился слухами. Тот сказал: «В Харькове танковый завод. Делают новую модель, что-то секретное. План сорвали, начальство недовольно.»

Штейнхардт вернулся к столу, продолжил писать.

"По неподтверждённым данным, в Харькове ведётся производство новой модели бронетехники. Точные характеристики неизвестны, но масштабы производства, судя по косвенным признакам, значительные. Аналогичные признаки наблюдаются в Ленинграде и на Урале.

Совокупность признаков – переход заводов на трёхсменный режим, увеличение закупок оборудования, рост военных расходов, изменение риторики в прессе указывает на подготовку к крупномасштабному военному конфликту. Сроки неясны, но темпы подготовки позволяют предположить, что советское руководство рассчитывает на события в течение ближайшего года."

Подписал, запечатал в конверт. Отдал секретарю, тот передаст в шифровальный отдел, оттуда телеграмма уйдёт в Вашингтон.

Глава 43 
Проверка

5 декабря 1940 года. Подмосковье.

За ночь Москву припорошило, присыпало сверху, будто кто-то наспех прикрыл город белой тряпкой. Во дворе Кремля снег уже успели подбить сапогами и колёсами. У подъезда ждала машина с заведённым мотором. Из выхлопной трубы тянуло сизым, водитель сидел, втянув голову в воротник.

Поскрёбышев стоял у стола с папкой и термосом.

– Ночные сводки. По немцам всё то же. Эшелоны, горючее, техника. И ещё из Генштаба напомнили: сегодня под Наро-Фоминском окружная проверка связи. Не обычные учения, – он на секунду поднял глаза, – именно проверка. Полк разворачивают в поле, потом по вводной теряют проводную связь с батальоном и переходят на радио. Смотрят, как быстро восстановят управление и дадут корректировку артиллерии.

Сталин взял лист, быстро просмотрел. Потом следующий, по выпуску радиоламп.

– Кто там будет? – спросил он, не поднимая головы.

– Шапошников. Пересыпкин*. От округа командир дивизии, полковой штаб и связисты.

(*С 10 мая 1939 года по 22 июля 1944 года нарком связи СССР.)

– А кто обычно проверяет, как они на радио переходят? По бумаге?

Поскрёбышев аккуратно закрыл папку, чтобы не шелестеть.

– Чаще по итоговому донесению.

Сталин отложил лист.

– Машину.

Поскрёбышев кивнул, но не ушёл сразу.

– Предупредить?

– Шапошникова предупреди, остальных не надо.

До полигона ехали молча. За городом стало светлее, хотя небо висело низкое, серое. Лес по сторонам стоял голый, заиндевелый. Иногда попадались деревни, крыши в снегу, редкий дым из труб, баба с вёдрами, школьник в огромной шапке, который шёл по обочине и отступил в сугроб, когда мимо прошла машина.

На въезде в лагерь дежурный сначала вытянулся, потом как-то весь сразу понял, кто именно приехал, и вытянулся ещё сильнее. От этого стал похож не на военного, а на плохо поставленный столб.

Шапошников ждал у штабной землянки. Рядом стоял Пересыпкин, уже без очков – стёкла опять запотели и он держал их в руке. Из-под навеса тянуло жаром печки и мокрой шерстью. Вид у обоих был такой, будто они здесь давно и с утра уже успели друг с другом не согласиться.

– Товарищ Сталин, – коротко сказал Шапошников, когда тот подошёл. – Проверка началась сорок минут назад. По плану полк должен был после потери проводной связи перейти на радио, восстановить управление вторым батальоном и дать артиллерии уточнённые координаты. Пока идут с задержкой.

– Из-за чего?

Шапошников чуть отвёл плечо, пропуская его к входу.

– Сейчас увидите.

В землянке было тесно и жарко. На столе лежала карта, вдоль стен тянулись телефонные провода, под ногами натаяло. Пахло печкой, табаком, мокрыми валенками и чем-то кислым от гимнастёрок. Командир полка, полковник с красным тяжёлым лицом, стоял над картой, упираясь кулаками в край стола. У радиста в углу шея уже блестела от пота, сидел он неподвижно – только пальцы на ручке настройки дёргались коротко, зло.

Начальник штаба, молодой подполковник с аккуратными усиками, говорил слишком быстро и потому сам себе мешал:

– Провод на второй батальон по вводной выведен из строя в десять сорок три. Перешли на резервную схему, но по радио связь нестойкая. Батальон периодически отвечает, но срывается. Артиллерия ждёт уточнения.

Полковник не обернулся, только процедил, глядя в карту:

– Не «периодически». Или есть связь, или её нет.

Радист в углу, не снимая наушников, буркнул:

– Есть кусками.

Полковник резко повернул голову.

– Что?

Тот поднял взгляд. Молодой, обветренный, в ватнике, неказистый. Из тех, кого в коридоре не заметишь.

– Кусками, товарищ полковник. Пробивается, потом шум.

– Почему шум?

– Лампа проседает. Или у них батарея. Или обе радости сразу.

Шапошников прошёл внутрь, встал у стенки, руки за спиной. Пересыпкин остался ближе к входу. Он уже слушал не командира полка, а радиста.

– Повторить вызов, – сказал полковник.

– Так я и не романс тут кручу, – буркнул тот себе под нос и тут же, видно, сам понял, что сказал лишнее.

Но Сталин уже услышал. Но не вмешался. Только чуть повернул голову в его сторону.

Радист подался к ящику, прижал наушник плотнее.

– «Волга», я «Сосна». Как слышите? «Волга», я «Сосна»… приём.

В ответ затрещало. Потом прорезался далёкий голос – обрывок, две-три слова, и снова шум.

– … седьмой… не вижу… батарея…

И всё.

Подполковник быстро ткнул карандашом в карту:

– Значит, они уже у перелеска.

– «Значит», – повторил полковник и посмотрел на него так, будто готов был этим карандашом пробить ему ладонь. – По голосу в треске ты уже местность определяешь?

Подполковник отступил на полшага и замолчал. Сталин подошёл к столу, глянул на карту, потом на схему линии.

– Резервный провод где идёт?

Подполковник наклонился, показывая.

– Здесь, в стороне от основного.

Сталин провёл пальцем по двум линиям. Они шли не рядом вплотную, но и не так чтобы действительно врозь. Слишком близко. Для карты ладно. Для условных диверсантов разницы нет.

– Это не в стороне, – сказал он. – Это вы просто вторую черту нарисовали.

Шапошников кашлянул в кулак. Полковник уставился на схему так, будто впервые увидел. Снаружи хлопнул холостой залп. Потом ещё один. Кто-то пробежал мимо входа, оббивая снег с сапог на ходу. Радист снова поймал обрывок сигнала, но теперь уже от артиллеристов – там тоже не понимали, чего ждать и по какому квадрату считать.

– Запасная лампа где? – спросил Сталин, не повышая голоса.

Радист поднял голову.

– В ящике у машины, товарищ Сталин.

– Почему не у тебя?

Ответил не он, а начальник штаба, слишком быстро:

– По порядку хранения положено…

Пересыпкин даже глаза закрыл на секунду. Полковник повернулся к подполковнику так медленно, что тот сам осёкся на полуслове.

– У машины, – повторил Сталин. – А если станция здесь, а машина там?

Никто не ответил. Он вышел наружу. Мороз ударил сразу, после жаркой землянки даже приятно. У полуторки двое бойцов действительно возились с ящиком. Один уже снял рукавицы и теперь дул на пальцы, пытаясь открыть жестяную коробку, не стесняясь ни командира дивизии, который шёл в их сторону, ни стоявших рядом связистов.

– Долго? – спросил Сталин.

Оба дёрнулись. Тот, что без рукавиц, быстро выпрямился. На пальцах у него кожа побелела от холода.

– Туго идёт, товарищ Сталин.

– А если бы не учения?

Боец посмотрел на коробку, потом куда-то мимо, в снег.

– Тогда ещё дольше.

Командир дивизии хотел что-то вставить, оправдательное, уже набрал воздух, но Пересыпкин опередил его.

– Носимого запаса в расчётах почти нигде не любят, – сказал он, глядя не на генерала, а на бойца. – Боятся, что расколотят, потеряют, попортят. Держат на машине или у старшины.

Боец наконец открыл коробку, выдохнул сквозь зубы и вытащил лампу, завёрнутую в серую бумагу.

– Вот, – сказал он почему-то виновато.

Сталин посмотрел на лампу, на его посиневшие пальцы, на снег под сапогами, истоптанный до чёрной каши. Потом повернулся обратно к землянке.

Разбор начали сразу, не дожидаясь конца всей проверки. Артиллерия так и простояла без точной поправки лишние двадцать минут. Батальон на рубеж вышел, но с опозданием. По бумагам задачу ещё можно было вытянуть на «выполнено». Но на деле уже нет.

Полковник докладывал ровно, и от этого было ещё хуже. Слова у него выходили правильные, как гвозди из ящика.

– Причины задержки: нестойкая радиосвязь с батальоном, отсутствие носимого резерва у расчёта, ошибка при передаче промежуточных координат, несвоевременное уточнение запасной линии.

– «Отсутствие носимого резерва», – тихо повторил Сталин. – А до сегодняшнего дня вы как это называли?

Полковник запнулся. На секунду, но все это увидели.

– Порядком хранения.

– Вот. Уже ближе.

Генерал-майор, который до этого держался за спиной у всех, наконец решился вступить.

– Товарищ Сталин, нужно учитывать, что это проверка в усложнённых зимних условиях. Такие вещи как раз для того и проводятся, чтобы…

– Чтобы после них перестать делать глупости или чтобы красиво их описывать? – спросил Сталин, не глядя на него.

Генерал замолчал.

Шапошников стоял у печки, грея одну ладонь о железный бок. Выражение у него было тяжёлое, но не удивлённое. Видно было: ничего принципиально нового он тут не увидел. Просто неприятно, когда это всё вываливается сразу, да ещё при Сталине.

– Командир полка связь в руках держит? – спросил Сталин, переводя взгляд на Шапошникова.

Ответил сам полковник.

– Общую схему знаю, товарищ Сталин.

– Это не ответ.

Полковник на секунду сжал челюсть.

– Лично на станции не работаю.

– А должен понимать, что будет, если радист выбыл?

– Должен.

– Понимаете?

Полковник молчал слишком долго.

– Недостаточно, – сказал он наконец. Это было первое честное слово за весь разбор.

Радист в углу шевельнулся, будто хотел снова сесть глубже в тень, но уже поздно. Сталин повернул к нему голову.

– Как фамилия?

– Козырев. Сержант Козырев.

– Давно на станции?

– Второй год.

– Что у вас ломается первым?

Козырев не сразу ответил. Он сперва посмотрел на полковника, потом на Пересыпкина, потом на сам ящик у себя под рукой.

– По-разному. На морозе батарея быстро садится. Лампы тоже дурить начинают. А ещё если таблицу поменяли, а внизу не все сразу получили, начинается свалка. Один туда орёт, другой сюда. Потом все злые, а связи всё равно нет.

Он пожал плечом и добавил уже почти шёпотом:

– И запас лучше при себе. Пока за ним сбегаешь, уже не до связи.

Пересыпкин хмуро кивнул. Сталин взял со стола карандаш. Не писал пока, просто повертел в пальцах.

– Значит так. Первое: при каждой станции должен быть носимый комплект – лампа, батарея, предохранители. Не на машине. Не «где положено», а при станции. Второе: командиры батальонов и полков должны не на словах знать, как у них устроена связь. Что уязвимо, что запасное, сколько времени на замену, где у них на самом деле горло, а не на схеме. Третье: запасную линию уводить дальше. Четвёртое: таблицы частот привести в один порядок.

Он положил карандаш.

– И ещё. Через две недели повторная проверка. Здесь же.

Полковник кивнул. Генерал-майор тоже, слишком быстро. Шапошников оторвался от печки.

– Сделаем.

Пересыпкин наконец надел очки, мутные от тепла, и сказал устало, но по делу:

– По носимым комплектам придётся сразу менять упаковку. Иначе в частях опять будут держать всё в ящике при машине, чтобы «не разбили».

– Меняйте, – сказал Сталин.

Козырев сидел тихо, не поднимая головы. Вид у него был такой, будто он уже мысленно пожалел, что вообще рот открыл. Полковник тоже это видел. И, наверное, после проверки мог бы припомнить. Сталин задержал на обоих взгляд.

– Сержанта не трогать, – сказал он ровно. – Он дело сказал.

Полковник вытянулся ещё сильнее, чем у входа дежурный.

– Есть.

На улице уже темнело. Снег в сумерках казался голубоватым, а люди почти чёрными. Связисты сматывали кабель. У полуторки кто-то захлопнул борт, хлопок вышел пустой и звонкий. На кухне за брезентом звякнули крышкой котла. Обычный зимний лагерь. Шапошников пошёл к машине вместе со Сталиным. Некоторое время шли молча, осторожно выбирая, куда ставить ногу – дорожку у штаба успели разбить в ледяную кашу.

– Полк не худший, – сказал Шапошников уже у машины. Не оправдываясь, скорее констатируя. – И это, пожалуй, самое неприятное.

Сталин взялся за дверцу, но не сел.

– Я знаю.

Шапошников стоял, не пряча рук от мороза. Пальцы покраснели, но он будто не замечал.

– Это не на один месяц, – сказал он. – И не только в этом полку.

– Тем более.

Он сел в машину. Дверца закрылась глухо, сразу отсекла холод, звук сапог, голоса снаружи. В стекле на секунду отразилось его лицо и тут же поплыло от тёплого воздуха из печки.

Обратно ехали уже в темноте. Дорога шла между полями и лесом, в деревнях горели жёлтые квадраты окон, кое-где у ворот стояли санки, занесённые снегом по полозья. В салоне пахло нагретой кожей, бумагой и бензином.

Глава 44 
Разбор 1 часть

8 декабря 1940 года. Москва.

За эти два дня мороз не ушёл, только стал чуть мягше. Воздух стоял сухой, серый, без ветра, и от этого город выглядел как после долгой болезни: вроде поднялся, ходит, но лицо ещё не своё. Дворники соскабливали лопатами корку у стен, и звук шёл такой, будто кто-то точил тупой нож о камень.

К утру на столе у Сталина лежали три бумаги по одной и той же проверке. Рапорт округа, справка Генштаба и записка Пересыпкина. Если читать подряд, выходило странно. В рапорте округа всё выглядело терпимо: связь нарушена по вводной, управление восстановлено, задача выполнена с задержкой, но в сложных зимних условиях. В справке Генштаба уже было суше: резервная схема на деле резервной не оказалась, переключение на радио затянулось, корректировка артиллерии опоздала. У Пересыпкина вышло вообще без украшений – носимого запаса нет, хранение при машине, таблицы частот в частях гуляют, подготовка командиров слабая, расчёты в мороз работают хуже, чем предполагается в наставлениях. Все трое писали об одном и том же, только каждый старательно выбирал, сколько правды положено на стол начальству.

Поскрёбышев вошёл и положил рядом ещё одну папку и, прежде чем отойти, сказал:

– Все уже собрались. Шапошников, Тимошенко, Пересыпкин. Из округа командир дивизии и начальник артиллери.

– В комнате совещаний?

– Да.

Поскрёбышев задержался у двери. Вид у него был такой, будто он сам уже составил для себя итог этого разговора.

– Рапорт округа вы посмотрели? – спросил он.

– Посмотрел.

– Там время переключения на радио посчитано… своеобразно.

Сталин поднял на него глаза.

– Как именно?

– Они взяли началом не момент потери проводной связи, а момент, когда командир полка уже отдал приказ перейти на радио.

Поскрёбышев сказал это без ехидства. Почти устало, как о чём-то очень знакомом.

Сталин взял рапорт снова, нашёл строку, о которой шла речь. Да, так и было. Красиво, чисто, будто никто и не прятал. Просто сместили начало отсчёта, и двадцать семь минут сразу съёжились до двенадцати.

– Пошли, – сказал он.

Комната для небольших совещаний была уже готова в углу тихо тикали часы, под зелёными абажурами на длинном столе лежали разложенные бумаги, схемы, несколько толстых карандашей и пепельницы, хотя курить ещё толком не начали. Шапошников сидел ближе к середине, ладони положил на колени, будто берёг силы и не хотел тратить их даже на лишние движения. Тимошенко, наоборот, стоял у окна, смотрел во двор и время от времени постукивал пальцами по подоконнику. По нему всегда было видно, когда разговор ему не нравится заранее, ещё до начала. Пересыпкин устроился сбоку, уже успел разложить у себя какие-то листы и маленькую коробку, накрытую салфеткой. Из округа пришли двое – тот самый генерал-майор с проверки, в вычищенной гимнастёрке и с лицом человека, который полночи репетировал спокойствие, и сухой полковник-артиллерист с папкой под мышкой. Тот держался ровнее. Может, потому что отвечал не за всё сразу, а только за свой кусок.

Когда Сталин вошёл, все поднялись.

– Садитесь, – сказал он и сам сел не во главе стола, а чуть сбоку, где уже лежали три его бумаги. – Начнём.

Некоторое время никто не говорил. Каждый ждал, кто первым возьмёт на себя неудобную часть. Шапошников всё-таки заговорил первым. Он говорил негромко, без интонаций, и именно от этого его слова обычно ложились тяжелее.

– Проверка была полезная, – сказал он, глядя не в бумаги, а куда-то между ними. – Полк взяли не худший. Значит, увиденное можно считать не случайностью, а признаком. Главные сбои в организации связи полка, в резервировании, в подготовке командиров и в привычке считать, что если на схеме есть вторая линия, то она уже резервная.

Он замолчал, потёр двумя пальцами переносицу и добавил уже тише:

– И в отчётности, разумеется.

Тимошенко коротко хмыкнул. Признавая, что это тоже часть системы и делать вид, будто её нет, поздно.

– Полк, повторяю, не худший, – сказал он, отходя от окна и садясь. – В этом и дрянь. Если бы это были какие-нибудь заведомые разгильдяи, можно было бы списать на людей. А тут нормальный полк. Работоспособный. Командир не трус, не болтун. И всё равно как только провод сняли, началась морока.

Генерал-майор из округа кашлянул, поправил лежавший перед ним карандаш. Видно было: уже хочет вставить, что условия были тяжёлые, а полк старался, но пока держится.

Сталин положил ладонь на рапорт округа.

– Начальник штаба округа не приехал?

– Болен, – сказал генерал-майор. – Температура.

– Жаль. Он интересно считает время.

Генерал-майор понял, куда смотрит Сталин, и лицо у него осталось вроде прежним, только шея под воротником чуть пошла пятнами.

– Там, видимо, техническая формулировка, – сказал он осторожно. – Имелось в виду время с момента отдачи приказа…

– А провод когда умер? – спросил Сталин.

– В десять сорок три.

– Значит, с десяти сорока трёх связь и умерла. Всё остальное не важно.

Шапошников, не поднимая головы, перебрал листы перед собой, нашёл нужный и подвинул ближе к середине стола.

– По факту, – сказал он, – от потери проводной связи до устойчивой работы по радио прошло двадцать семь минут. Если брать так, как было в поле. А не так, как потом удобнее писать.

Полковник-артиллерист раскрыл свою папку.

– Если позволите, – сказал он, и голос у него оказался неожиданно мягким, почти учительским. – Для артиллерии это вышло вот во что. Первые данные по квадрату у нас были старые, ещё до перемещения батальона. Новых не получили вовремя. В результате батарея стояла в готовности, но точной поправки ждала двадцать две минуты. Потом получила координаты с ошибкой в ориентире.

Тимошенко наклонился к листу.

– Если не учения?

Полковник-артиллерист развёл руками чуть-чуть, ровно настолько, чтобы не вышло театра.

– Если не учения, значит, в первые двадцать минут батальон остаётся без нормальной поддержки. Дальше зависит от того, кто напротив.

Сталин кивнул. Ничего нового он не услышал.

– Пересыпкин.

Тот снял очки, протёр стёкла и надел обратно. Так он тянул секунду, когда хотел уложить мысль поплотнее и не расплескать.

– Если совсем без декораций, – сказал он, – картина такая. Первая беда – носимый запас. Лампы, батареи, предохранители. Пока в частях это любят хранить при машине или у старшины. Формально порядок есть, фактически в момент сбоя расчёт сидит у станции и ждёт, пока до него что-то донесут. Вторая – сами станции в зимней работе. Не все, но многие. В тепле и на столе одно, на ветру и в тряске другое. Третья – таблицы частот. У нас по разным округам и иногда по разным частям внутри округа гуляют формы, сроки замены и порядок доведения. Внизу это превращается в кашу. И наконец командирский состав. Здесь не про то, чтобы командир полка сам крутил ручки, – он коротко посмотрел на Тимошенко, словно сразу снимая возможное возражение, – а про то, чтобы понимал реальное время переключения, запас, уязвимые места и не строил управление так, будто связь вечна.

Генерал-майор всё-таки не выдержал.

– Разрешите, товарищ Сталин?

– Говорите.

– Я не отказываюсь от замечаний, – начал он и сам, наверное, услышал, как официально это звучит. Сбавил. – На проверке действительно вскрылись слабые места. Но надо учитывать и условия. Мороз. Перемена позиции батальона. Имитация огневого поражения узла. Для учебного дня нагрузка была жёсткая. В обычной службе…

Он остановился, потому что Шапошников поднял на него глаза.

– В обычной службе, – повторил Шапошников. – А какая именно теперь у нас обычная? Мне бы тоже хотелось её увидеть.

Тимошенко откинулся на спинку стула, пальцами сжал подлокотник.

– Не надо сейчас делать из округа мальчиков для битья, – сказал он глухо. – Они не единственные такие. Если начнём разговаривать так, будто вина только в полке, мы себе соврём. Командир полка у них не подарок, но и не чурбан. А школа у него старая. Как и у многих. Он считает связь приложением к приказу. Вот и весь разговор.

Сталин посмотрел на него.

– И что вы из этого выводите?

Тимошенко не ответил сразу.

– Что ломать придётся не одного полковника, – сказал он. – Всю привычку. Пока командир считает, что связь – это где-то сбоку, у связистов, он и будет получать батальон в треске и дыму. Но если сейчас все дружно кинутся требовать, чтобы комдивы и полковники сидели на рациях как сержанты, тоже ерунда выйдет. Не тому учим.

– Этого никто и не требует, – спокойно сказал Пересыпкин. – Требуется, чтобы командир знал, где у него проблемы. Сейчас часто выходит наоборот: радист понимает, что батарея сядет, старшина знает, что запас в машине, а командир думает, что «резерв переключён» и дело сделано. Пока не поздно не замечает. Когда уже поздно орёт.

Полковник-артиллерист перевернул лист и добавил, глядя в свои записи:

– На проверке командир полка продолжал требовать уточнения от батальона даже тогда, когда устойчивой связи уже не было. То есть он действовал как при целом проводе. На запасную схему перешёл формально.

Эта фраза легла на стол тяжело. Генерал-майор хотел возразить, было видно, но полковник говорил о своём, о том, что видел сам, и спорить с этим выходило неудобно.

Сталин взял карандаш, постучал тупым концом по записке Пересыпкина.

– Что можно сделать быстро?

Пересыпкин будто ждал именно этого. Он сдвинул к центру стола два листа и ту самую маленькую коробку, что принёс с собой. Снял салфетку. Под ней оказался жёсткий футляр с ремнём, размером чуть больше ладони.

– Это пока черновик, – сказал он. – Малый комплект к станции. Лампа. Предохранители. Батарея. Ключ. Всё в одном месте. За неделю можно дать образец, за две-три начать выпуск по партиям. Если не упрёмся в материалы.

Тимошенко взял футляр, покрутил в руке. На вид вещь была грубая, но добротная.

– Если это будет мягкая тряпка, опять начнут держать в кузове, – сказал он и сжал ладонью край футляра. – Это правильно. Жёсткий.

– Я о том же, – кивнул Пересыпкин. – Сейчас у нас половина беды не в отсутствии запаса вообще, а в форме его хранения. На бумаге есть, на земле нет.

– Дальше, – сказал Сталин.

– Таблицы частот, – Пересыпкин подвинул второй лист. – Привести к одному виду. Крупная сетка, один порядок замены, один порядок доведения. Сейчас местами такие простыни, что их и в тепле неохота разворачивать. В поле их просто проклинают.

Генерал-майор не выдержал, вмешался уже без официоза:

– Их проклинают не только в поле, товарищ Сталин. Их и в штабе читают как приговор.

Пересыпкин коротко усмехнулся, не споря.

– Ну вот, значит, я не ошибаюсь.

Шапошников, до этого слушавший почти неподвижно, сдвинул к себе схему с полигона.

– По линии что? – спросил он.

Генерал-майор заговорил сразу.

– Линию можно уводить дальше. На полигоне расстояние между основной и резервной было недостаточное. Это признаём. Но на местности тоже не везде красиво получается. Лес, овраг, снег, техника…

Тимошенко положил футляр обратно на стол.

– С линией ясно. Это можно поправить приказом. А с людьми?

Вот тут комната снова чуть застыла. С предметом всегда легче. Его можно показать, нарисовать, утвердить. С человеком хуже. Он вроде понимает, а потом всё равно делает так, как привык за двадцать лет.