Текст книги "Урановый след (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Глава 8 

26 апреля 1940 года. Москва, Кремль

Карбышев приехал из Ленинграда утренним поездом. Вызов застал его на объекте, в Карельском укрепрайоне, где он инспектировал доты, построенные после финской войны. Телеграмма была короткой: «Прибыть в Москву 26 апреля. Сталин».

Карбышева Сергей помнил по январскому совещанию о дотах. Тогда разговор был общим, с Шапошниковым. Сейчас – один на один. Невысокий, крепкий, с седой щёткой усов и внимательными глазами. Шестьдесят лет, но выправка молодого офицера. Китель с тремя шпалами в петлицах – комдив. Инженер, фортификатор, человек, который строил укрепления ещё в японскую войну.

– Садитесь, Дмитрий Михайлович.

Карбышев сел. Папку с документами положил на колени, руки сложил поверх. Спокойный, собранный. Привык к высокому начальству, не нервничал.

– Читал ваши работы по фортификации, – сказал Сергей. – И отчёт по линии Маннергейма.

– Благодарю, товарищ Сталин.

– Не за что благодарить. Отчёт честный, а честность сейчас редкость. Вы написали, что наши доты уступают финским. Объясните.

Карбышев открыл папку, достал несколько фотографий. Бетонные коробки, торчащие из снега. Амбразуры, бронеколпаки, следы попаданий.

– Финские доты строились двадцать лет. Бетон марки четыреста, местами пятьсот. Толщина стен до двух метров, перекрытия до полутора. Арматура – двойная сетка, прутья диаметром двадцать-тридцать миллиметров. Выдерживают прямое попадание двухсотмиллиметрового снаряда.

Он положил фотографию на стол.

– Наши доты на старой границе строились в тридцатые годы. Бетон марки двести, местами сто пятьдесят. Стены метр-полтора, арматура одинарная. Держат стопятидесятимиллиметровый снаряд, но не больше.

– А новые? Те, что строим на новой границе?

Карбышев помедлил.

– Новые лучше. Проект пересмотрели после финской, учли ошибки. Но есть проблема.

– Какая?

– Время.

Он достал ещё один лист – таблицу с цифрами.

– Бетон набирает проектную прочность за двадцать восемь суток. Это минимум, при идеальных условиях. Плюсовая температура, постоянная влажность, правильный уход. В реальности полное твердение занимает до ста восьмидесяти суток.

Сергей нахмурился.

– Полгода?

– Да. Первые двадцать восемь дней бетон набирает примерно семьдесят процентов прочности. Остальные тридцать процентов – за следующие пять месяцев. Если нагрузить конструкцию раньше, она не выдержит расчётных нагрузок.

– То есть дот, залитый в мае, будет готов к ноябрю?

– К декабрю, если повезёт. И это при условии, что всё лето обеспечивали уход: смачивание каждые четыре часа, укрытие от солнца, защита от мороза осенью. Если уход плохой – прочность падает на двадцать-тридцать процентов.

Сергей встал, отошёл к окну. За стеклом – первая зелень на деревьях. До июня сорок первого – четырнадцать месяцев. Если начать строить доты сейчас, летние будут готовы к зиме. Осенние – к весне. А весной сорок первого заливать уже поздно: бетон не успеет набрать прочность до войны.

– Сколько дотов мы можем построить за это время?

Карбышев достал карандаш, посчитал на полях.

– При нынешних мощностях – сто пятьдесят, двести. Если мобилизовать строительные батальоны, увеличить поставки цемента и арматуры – триста, может четыреста. Но это предел.

– Мало.

– Мало, – согласился Карбышев. – Для сплошной обороны границы нужно две-три тысячи. На это уйдёт пять-семь лет.

Пять-семь лет. У них не было и полутора.

Сергей вернулся к столу, сел.

– Есть другой способ?

Карбышев кивнул. Словно ждал этого вопроса.

– Есть. Сборные конструкции.

Он достал из папки чертёж. Схема дота, разбитого на блоки.

– Идея не новая. Французы экспериментировали в двадцатых, немцы тоже. Вместо того чтобы лить бетон на месте, изготавливаем элементы на заводе. Стеновые блоки, плиты перекрытий, амбразурные узлы. Всё стандартных размеров, с закладными деталями для соединения. На месте только сборка и заливка швов.

– Преимущества?

– Три. Первое: качество. На заводе можно обеспечить идеальные условия твердения. Пропарочные камеры, температурный контроль. Бетон набирает прочность за семь-десять суток вместо двадцати восьми.

Карбышев загнул палец.

– Второе: скорость. Сборка дота из готовых блоков занимает три-пять дней. Плюс неделя на заливку швов и обсыпку грунтом. Итого две недели вместо полугода.

Ещё палец.

– Третье: массовость. Завод может выпускать комплекты непрерывно, круглый год. Один завод – десять-пятнадцать комплектов в месяц. Десять заводов – полторы тысячи дотов в год.

Сергей смотрел на чертёж. Простая идея, очевидная почти. Почему не делают?

– Недостатки?

– Два. Первый: нужны заводы. Существующие ЖБИ-комбинаты не приспособлены для таких изделий. Нужно переоборудование или строительство новых цехов.

– Сколько времени?

– Полгода на переоборудование существующих. Год-полтора на строительство новых.

– Второй недостаток?

– Транспортировка. Блоки тяжёлые, от пяти до пятнадцати тонн. Нужны специальные платформы, краны для погрузки и разгрузки. Железная дорога справится, но автотранспортом не повезёшь.

Сергей кивнул. Логистика, вечная проблема.

– А если не бетон?

Карбышев поднял бровь.

– Металл. Сварные конструкции.

– Думал об этом. – Карбышев достал ещё один чертёж. – Бронеколпаки мы уже делаем, для пулемётных точек. Но полностью металлический дот – это другое.

Схема: цилиндрическая башня, наполовину врытая в землю. Толстые стенки, амбразуры, люк сверху.

– Корабельная броня, толщина семьдесят-сто миллиметров. Выдержит всё, кроме прямого попадания тяжёлого снаряда. Вес – сорок-шестьдесят тонн. Можно перевозить по железной дороге, устанавливать краном за несколько часов.

– Производство?

– Судостроительные заводы. У них есть опыт работы с бронёй, есть оборудование. Но это значит забрать мощности у флота.

Сергей постучал пальцем по столу. Флот или доты. Линкоры строятся годами, а война начнётся через четырнадцать месяцев. Что важнее?

– Комбинированный вариант, – сказал Карбышев. – Сборный бетон для основной массы дотов. Металлические – для ключевых позиций, где нужна быстрая установка.

– Сколько металлических можем сделать?

– Если задействовать Балтийский и Николаевский заводы, без ущерба для основной программы… пятьдесят-семьдесят в год. Если с ущербом – до двухсот.

Сергей помолчал. Пятьдесят-семьдесят или двести. Разница – корабли, которые не будут достроены. Тяжёлые крейсера, эсминцы, подводные лодки.

Но корабли не остановят танковые клинья под Минском.

– Дмитрий Михайлович. Если я дам вам полномочия, ресурсы, приоритет – сколько дотов можно построить к лету сорок первого?

Карбышев задумался. Не спешил с ответом, считал.

– Сборных – четыреста-пятьсот. Если заводы заработают к осени. Металлических – сто-сто пятьдесят. Итого пятьсот-шестьсот укреплённых точек.

– Это не линия обороны.

– Нет. Это узлы сопротивления. Ключевые направления, переправы, перекрёстки дорог. Не сплошной фронт, а опорные пункты, которые замедлят противника.

– На сколько замедлят?

– Зависит от того, как будут защищать. Дот без пехотного прикрытия – мишень. Дот с пехотой, артиллерией, связью – это часы, иногда сутки задержки на каждом рубеже.

Сергей смотрел на чертежи. Блоки, схемы, цифры. Не линия Маннергейма, не линия Мажино. Но что-то. Точки, за которые можно зацепиться.

– Готовьте план. Заводы, мощности, сроки. Где ставить, сколько нужно людей и материалов. Через неделю доложите лично.

– Есть.

Карбышев встал, собрал бумаги.

– Товарищ Сталин. Разрешите вопрос?

– Спрашивайте.

– Почему такая срочность? Граница отодвинулась на запад, угроза отступила. Почему строить нужно сейчас, а не через год, через два?

Сергей посмотрел на него. Седые усы, умные глаза, прямая спина. Человек, который через год попадёт в плен и погибнет в концлагере. Замёрзнет насмерть, облитый водой на морозе. Потому что откажется работать на немцев.

– Потому что через год может быть поздно, – сказал Сергей. – Готовьте план.

Карбышев кивнул и вышел.

Сергей остался один. За окном вечерело, солнце садилось за кремлёвские башни.

Он думал о бетоне. Простая вещь, очевидная. Бетон твердеет полгода. Значит, лить на месте нельзя, не успеют. Значит, нужны заводы, сборные конструкции, металлические башни. Другой подход, другая логистика, другие сроки.

Сколько ещё таких простых вещей он не знает? Сколько очевидных проблем скрыто в планах, которые выглядят гладко на бумаге?

Танки, самолёты, пушки – это понятно. Цифры, которые можно считать, сравнивать, планировать. А бетон, который твердеет полгода? Радиостанции, которые ломаются на марше? Снаряды, которые не подходят к орудиям?

Война состоит из мелочей. Кто знает больше мелочей, тот побеждает.

Он достал блокнот, записал: «Карбышев – план по дотам. Заводы ЖБИ – переоборудование. Судостроители – металлические башни. Проверить: что ещё не успеваем?»

Потом закрыл блокнот и вызвал Поскрёбышева.

– Кто следующий?

Глава 9 
Пароход

1 мая 1940 года. Атлантический океан

Пароход назывался «Серпа Пинту». Португальский, нейтральный, один из немногих, что ещё ходили через Атлантику, не опасаясь немецких подводных лодок. Две трубы, белый корпус, восемьсот пассажиров. Половина бежала от войны: евреи из Германии и Австрии, поляки, чехи, французы. Люди с чемоданами и без надежды на возвращение.

Эйтингон стоял на верхней палубе, смотрел на воду. Океан был серый, неспокойный. Ветер трепал полы пальто, солёные брызги долетали до лица. Пятый день пути, ещё три-четыре до Нью-Йорка.

У левого борта стояла женщина с девочкой лет семи. Обе в тёмных пальто, одинаково худые, одинаково напряжённые. Девочка прижимала к груди тряпичную куклу. Женщина смотрела на горизонт так, словно ждала, что оттуда появится что-то страшное. Беженки из Вены, он слышал их разговор за завтраком. Муж остался, не успел получить визу. Или не захотел уезжать. Или уже не мог.

Эйтингон отвернулся. Чужое горе было фоном, декорацией. Он видел такое в Испании, в Китае, везде, где работал. Люди бегут, люди гибнут, люди теряют всё. Мир устроен жестоко, и его работа не делала мир добрее.

Он путешествовал под именем Ганса Фельдмана, швейцарского коммерсанта из Цюриха. Паспорт настоящий, биография продуманная до мелочей. Торговля медицинским оборудованием, поставки в Латинскую Америку, теперь расширение на американский рынок. Легенда простая, легко проверяемая. В Цюрихе действительно существовала фирма «Фельдман и сыновья», и он действительно числился её представителем. Бумаги в порядке, рекомендательные письма на бланках, визитные карточки с золотым тиснением.

На пароходе он держался особняком. Завтракал в каюте, обедал в ресторане за столиком у окна, ужинал рано и уходил к себе. Вежливый, но замкнутый. Швейцарец, что с него взять.

Соседи по столу, пожилая пара из Вены, пытались завязать разговор. Герр Розенталь, бывший адвокат. Фрау Розенталь, бывшая хозяйка дома на Рингштрассе. Теперь у них два чемодана и адрес родственников в Бруклине.

– Вы тоже в Нью-Йорк, герр Фельдман? По делам?

– По делам. Медицинское оборудование.

– О, как интересно! Мой племянник врач, он уже три года в Америке. Говорит, там нужны хорошие инструменты.

Эйтингон кивал, улыбался, отвечал односложно. Через два дня они перестали пытаться. Решили, наверное, что он сноб. Или что у швейцарцев так принято. Его это устраивало.

Вечером третьего дня он спустился в бар. Маленький, обшитый деревом, с медными светильниками и запахом табака. Десяток столиков, половина занята. Бармен-португалец протирал стаканы, радио бормотало что-то на английском.

Эйтингон сел у стойки, заказал виски. Не потому что хотел пить, а потому что человек, сидящий в баре без стакана, привлекает внимание.

Рядом устроился мужчина лет пятидесяти. Дорогой костюм, золотые запонки, американский акцент. Бизнесмен, возвращается из Европы. Таких на пароходе было немного, большинство плыли в другую сторону – из Европы, не в неё.

– Чёртово время для путешествий, – сказал американец, ни к кому конкретно не обращаясь. – Неделю просидел в Лиссабоне, ждал этот проклятый пароход.

Эйтингон повернул голову, изобразил вежливый интерес.

– Дела в Европе?

– Закрывал контору в Париже. Пока ещё можно. – Американец отхлебнул бурбон. – Через месяц будет поздно. Немцы ударят, это ясно любому идиоту.

– Вы думаете?

– Я не думаю, я знаю. У меня партнёр в Брюсселе, он на прошлой неделе видел немецкие колонны у границы. Танки, грузовики, артиллерия. Они не на парад собираются.

Эйтингон кивнул. Информация не новая, но полезно знать, что об этом говорят открыто.

– Бельгия, Голландия, потом Франция, – продолжал американец. – Линия Мажино? Ерунда. Обойдут через Арденны, как в четырнадцатом году. Французы ничему не научились.

– А Англия?

– Англия будет воевать. Черчилль не отступит. Но одна против Гитлера? – Американец покачал головой. – Им нужны союзники. Русские, например.

Эйтингон позволил себе лёгкую улыбку.

– Русские подписали пакт с Германией.

– Пакты рвутся. – Американец посмотрел на него внимательнее. – Вы швейцарец? Нейтралы всегда осторожны. Но нейтралитет – это иллюзия. Когда большие дерутся, маленьких затаптывают.

Эйтингон допил виски, положил на стойку монету.

– Приятного вечера.

Он вернулся в каюту. Разговор был пустой, но американец сказал одну важную вещь: партнёр в Брюсселе видел колонны у границы. Значит, удар близко. Неделя, две, не больше.

Сенжье. Жена и дети в Брюсселе.

Это меняло расклад. Если немцы ударят, пока он ведёт переговоры, у Сенжье появится новый мотив. Страх за семью. Желание закончить дела в Америке и вернуться. Или невозможность вернуться.

Эйтингон сел за стол, достал блокнот. Записал несколько строк, потом вырвал страницу и сжёг в пепельнице. Привычка. Ничего на бумаге, ничего, что можно прочесть.

Ночами он перечитывал папку. Выучил наизусть биографию Сенжье, вызубрил адреса, имена, даты. Склад на Статен-Айленде, портовый район, улица Ричмонд-террас. Офис компании на Уолл-стрит, одиннадцатый этаж. Квартира на Парк-авеню, дорогой район, старые деньги.

Сенжье жил один. Семья в Брюсселе. Если немцы ударят на запад – а они ударят – близкие окажутся в ловушке. Это важно. Человек, который боится за семью, будет осторожен. Не захочет рисковать, не захочет привлекать внимание. Сделка должна быть чистой и выгодной для обоих.

Инженер, горняк, практик. Не любит пустых разговоров, ценит конкретику. Значит, нужно говорить прямо: вот что мне нужно, вот сколько готов заплатить, вот условия. Никаких намёков, никаких обходных манёвров. Бизнес есть бизнес.

Радий. Легенда держится на радии. Швейцарская медицинская компания расширяет производство радиевых препаратов, нужно сырьё. Урановая руда из Конго, самая богатая в мире. Почему не купить у канадцев или чехов? Потому что бельгийская дешевле и качественнее. Содержание урана в конголезской руде в десятки раз выше. Это факт, Сенжье знает.

Цена. Берия сказал: полные полномочия. Можно торговаться, но можно и переплатить, если потребуется. Главное – результат. Амторг переведёт по первому сигналу.

Доставка сложнее. Тысяча тонн руды – десятки вагонов, несколько кораблей. Через Панамский канал в Тихий океан, потом во Владивосток. Долго, дорого, но безопасно. Атлантикой нельзя, немецкие подлодки топят всё подряд.

Эйтингон смотрел на океан и думал о том, чего не знал. Почему уран так важен? Берия сказал: «очень важен в ближайшие годы». Что это значит? Радий, медицина, светящиеся краски? Ерунда, ради этого не посылают разведчика через океан. Значит, есть другое. То, о чём ему не сказали.

Он не обижался. Привык работать с неполной информацией. Знать нужно ровно столько, сколько необходимо для выполнения задания. Остальное лишнее, опасное. Если попадёшь в руки врага, не сможешь выдать то, чего не знаешь.

Но любопытство осталось. Профессиональное, холодное. Уран. Что в нём такого?

Он вспомнил обрывки разговоров, статьи в газетах. Немецкие физики, деление атома. Эксперименты, лаборатории, научные открытия. Энергия, скрытая внутри материи. Он не был учёным, не понимал деталей. Но понимал одно: если Сталин интересуется ураном, значит, уран – оружие. Или станет оружием.

Война. Всё сводилось к войне. Германия захватила Польшу, Данию, Норвегию. Скоро ударит по Франции. Потом придёт очередь других.

Эйтингон не питал иллюзий. Пакт с Германией – бумажка, которую разорвут, когда придёт время. Гитлер не остановится. Такие не останавливаются. Значит, война будет. Вопрос только когда.

Он вспомнил Таллин. Три недели назад, другая жизнь. Серый город, серое море, человек в пальто на причале. Лехт. Несостоявшийся убийца, сбежавший к британцам. Дело закрыто, концы обрублены, но осадок остался. Где-то в Лондоне сидит человек, который знает о советской разведке больше, чем следовало бы.

Впрочем, это не его забота. Его забота – урановая руда на складе в Статен-Айленде. Тысяча тонн. Что из неё сделают – он не знал. Но чувствовал: что-то важное. Двадцать лет в разведке учат доверять таким ощущениям.

На шестой день налетел шторм. Пароход швыряло, как щепку. Волны перекатывались через нос, брызги залетали на верхние палубы. Пассажиры сидели по каютам, зелёные от качки. В коридорах пахло рвотой.

Эйтингон переносил качку легко. Желудок крепкий, вестибулярный аппарат в порядке. Он лежал на койке, слушал скрип переборок, гул машин, удары воды о борт. Знакомые звуки, он провёл на кораблях немало времени. Китай, Испания, Турция. Всегда в пути, всегда между точками.

Сон не шёл. Мысли возвращались к Испании. Тридцать шестой, тридцать седьмой, тридцать восьмой. Три года в огне. Мадрид под бомбами, Барселона в осаде, дороги, забитые беженцами. Он делал там разные вещи. Некоторые из них снились ему до сих пор.

Война меняет людей. Делает их жёстче, холоднее. Или ломает. Он не сломался, но и прежним не остался. Выучился делать то, что нужно, не задавая вопросов. Выучился не думать о последствиях.

Шторм стих к утру седьмого дня. Солнце пробилось сквозь тучи, океан успокоился. Пассажиры выползли на палубу, бледные, измученные. Женщина с девочкой снова стояла у борта. Кукла по-прежнему прижата к груди.

Эйтингон прошёл мимо, не останавливаясь. До Нью-Йорка оставалось два дня.

Он спустился в каюту, достал папку. Ещё раз перечитал справку.

Эдгар Сенжье, родился в 1879-м в Кортрейке, фламандская Бельгия. Левенский университет, горный инженер. В Union Minière с 1911 года, директор с тридцатых. Построил империю на меди и радии. Шахта Шинколобве в Катанге – самое богатое урановое месторождение в мире.

Умный человек. Ещё в тридцать девятом понял, что война неизбежна. Вывез руду из Конго в Америку, подальше от немцев. Сам перебрался следом.

К нему приходили французы. Жолио-Кюри, физик, нобелевский лауреат. Предлагал сотрудничество, говорил о военном потенциале урана. Сенжье слушал, но не соглашался. Париж воевал, денег не было, гарантий тоже.

Глава 10
Статен-Айленд

5 мая 1940 года. Нью-Йорк

Нью-Йорк встретил его солнцем и гудками автомобилей.

Эйтингон стоял на палубе, смотрел, как пароход входит в гавань. Статуя Свободы справа, зелёная, знакомая по открыткам. Манхэттен впереди, стена небоскрёбов, упирающихся в голубое небо. Эмпайр-стейт-билдинг, самый высокий, блестел на солнце. Красивый город. Богатый город. Город, который не знал войны.

Таможня заняла два часа. Очередь, документы, вопросы. Цель визита? Бизнес. Срок? Месяц, возможно дольше. Чиновник листал паспорт, сверял фотографию с лицом. Ганс Фельдман, гражданин Швейцарии, сорок лет, коммерсант. Всё в порядке, добро пожаловать в Соединённые Штаты.

Эйтингон взял такси до отеля. Жёлтый «форд», шофёр-итальянец, который говорил без умолку. Погода, бейсбол, политика. Европа воюет, а мы в стороне, и слава богу. Рузвельт обещает, что американские парни не будут умирать на чужих войнах. И правильно делает.

Эйтингон кивал, улыбался, смотрел в окно. Улицы, машины, люди. Всё яркое, громкое, живое. Витрины магазинов, рекламные щиты, неоновые вывески. «Кока-кола», «Лаки страйк», «Дженерал моторс». Америка продавала себя на каждом углу.

Отель «Пенсильвания» оказался огромным: двадцать два этажа, две тысячи номеров. Мрамор в холле, ковры, хрустальные люстры. Портье в ливрее, мальчик с чемоданами. Эйтингон заполнил карточку, получил ключ, поднялся на пятнадцатый этаж.

Номер был хороший: гостиная, спальня, ванная с горячей водой. Окно выходило на Седьмую авеню, внизу текла река машин и людей. Шум, гудки, голоса. Город жил своей жизнью.

Эйтингон принял душ, переоделся, спустился в ресторан. Заказал стейк, картофель, кофе. Ел медленно, наблюдая за соседними столиками. Бизнесмены, туристы, семейные пары. Обычные люди, обычные разговоры. Никто не смотрел на него, никто не следил. Хорошо.

После обеда он вышел на улицу. Прошёлся по Седьмой авеню, свернул на Бродвей. Театры, рестораны, кинозалы. Афиши обещали «Унесённых ветром» и «Волшебника из страны Оз». Люди покупали билеты, ели хот-доги, фотографировались на фоне рекламных щитов.

Мирный, сытый, уверенный, что война его не коснётся.

Эйтингон дошёл до Таймс-сквер, постоял, глядя на бегущую строку новостей на здании «Нью-Йорк таймс». Немцы наступают в Норвегии. Британский флот понёс потери. Черчилль требует решительных действий. Война, но далёкая, чужая. Здесь она была просто новостями.

Он вернулся в отель, поднялся в номер. Достал папку, ещё раз перечитал адрес офиса Сенжье. Уолл-стрит, дом двадцать пять, одиннадцатый этаж. Завтра.

Спал плохо. Снился Таллин, серое море, человек в пальто на причале. Потом Испания, горящий Мадрид. Потом что-то тёмное, без формы. Проснулся в четыре утра, лежал с открытыми глазами до рассвета.

Утром шестого мая он надел лучший костюм, повязал галстук, положил в карман визитные карточки. Ганс Фельдман, «Фельдман и сыновья», Цюрих. Медицинское оборудование, радиевые препараты, международные поставки.

До Уолл-стрит добрался на метро. Подземка была шумной, грязной, переполненной. Люди читали газеты, спали, ели бутерброды. Никто ни на кого не смотрел. В Москве метро было чище и красивее, но здесь оно работало, и этого хватало.

Уолл-стрит оказалась узкой улицей, зажатой между каменными громадами. Банки, биржи, конторы. Люди в костюмах спешили куда-то, сжимая портфели. Деньги, акции, сделки. Сердце капитализма, как писали в советских газетах.

Дом двадцать пять, одиннадцатый этаж. Эйтингон поднялся на лифте, нашёл нужную дверь. Табличка: «African Metals Corporation». Никакого упоминания об Union Minière. Осторожный бельгиец.

Секретарша была молодая, светловолосая, с профессиональной улыбкой.

– Чем могу помочь?

– Ганс Фельдман, из Цюриха. Хотел бы видеть мистера Сенжье.

– У вас назначена встреча?

– Нет. Но передайте, что дело касается радия. И Конго.

Секретарша посмотрела на него внимательнее. Что-то изменилось в её глазах, профессиональный интерес.

– Подождите минуту.

Она скрылась за дверью. Эйтингон сел в кресло, положил шляпу на колени.

Минута превратилась в пять. Потом в десять. Он не торопился. Сенжье думал, оценивал, решал. Это нормально.

Дверь открылась.

– Мистер Сенжье примет вас.

Кабинет был просторный, но скромный. Письменный стол, два кресла, книжный шкаф. Ни картин, ни украшений. На столе папки, бумаги, телефон. Окно выходило на соседнее здание, кирпичную стену в десяти метрах.

Сенжье стоял у окна. Повернулся, когда Эйтингон вошёл.

Высокий, худой, седые волосы, аккуратные усы. Костюм дорогой, но не новый. Лицо усталое, глаза настороженные. Человек, который много видел и мало чему верил.

– Мистер Фельдман? – Французский, с лёгким фламандским акцентом.

– Monsieur Sengier. – Эйтингон ответил по-французски. – Благодарю, что приняли.

Сенжье указал на кресло.

– Садитесь. Моя секретарша сказала, вы хотите говорить о радии.

– И о Конго.

– Это одно и то же. – Сенжье сел напротив, сложил руки на столе. – Я слушаю.

Эйтингон выдержал паузу. Оценивал собеседника, искал подход.

– Я представляю швейцарскую медицинскую компанию. Мы производим радиевые препараты для лечения рака. Поставляем в клиники Европы и Латинской Америки.

– Швейцария, – повторил Сенжье. – Нейтральная страна.

– Именно поэтому мы всё ещё работаем. Война не затронула нас напрямую.

– Пока.

Эйтингон кивнул, принимая поправку.

– Пока. Но спрос на радий растёт. Больницы переполнены, раненых много. Нам нужно сырьё.

– Урановая руда.

– Да. И насколько я знаю, у вас есть то, что нам нужно.

Сенжье молчал. Глаза холодные, оценивающие. Глаза человека, который привык к тому, что его обманывают.

– Откуда вы знаете, что у меня есть? – спросил он наконец.

– Это не секрет. Union Minière, шахта Шинколобве. Лучшая урановая руда в мире. Содержание в десятки раз выше, чем у других.

– Вы хорошо осведомлены.

– Я делаю домашнюю работу.

Сенжье чуть улыбнулся. Первая трещина в броне.

– Допустим. Что конкретно вы хотите?

– Купить руду. Много. Сколько есть.

– Сколько есть? – Сенжье поднял бровь. – Вы понимаете, о каких объёмах идёт речь?

– Понимаю. Тысяча тонн, может больше. Всё, что лежит на вашем складе на Статен-Айленде.

Теперь Сенжье молчал дольше. Смотрел на Эйтингона по-другому, с новым интересом.

– Вы знаете про склад.

– Знаю.

– Откуда?

Эйтингон улыбнулся.

– Monsieur Sengier, вы умный человек. Вы вывезли руду из Конго в тридцать девятом, до того, как началась война. Вывезли сюда, в Америку, подальше от немцев. Разумно. Но руда лежит без дела уже полгода. Вы ждёте покупателя. Я здесь.

Сенжье встал, подошёл к окну. Стоял спиной к Эйтингону, смотрел на кирпичную стену напротив.

– Ко мне уже приходили, – сказал он, не оборачиваясь. – Французы. Жолио-Кюри, знаете такого?

– Слышал.

– Великий физик. Нобелевский лауреат. Говорил о военном потенциале урана. О бомбах, которые могут уничтожить целые города. Красивые слова, страшные идеи. Но денег у него не было. А потом Франция пала, и он замолчал.

Сенжье обернулся.

– Вы тоже будете говорить о бомбах?

– Нет. – Эйтингон покачал головой. – Я буду говорить о радии. Медицина, больницы, лечение рака. Ничего военного.

– Тысяча тонн руды для медицины?

– Долгосрочная программа. Мы планируем на годы вперёд.

Сенжье смотрел на него. Молчал. Думал.

– Вы не швейцарец, – сказал он вдруг.

Эйтингон не изменился в лице.

– Почему вы так думаете?

– Акцент. Вы говорите по-французски хорошо, но не как швейцарец. Скорее как человек, который учил язык в другом месте. В России, например.

Пауза. Эйтингон выдержал взгляд Сенжье.

– Я много где жил, – сказал он спокойно. – Детство в Женеве, учёба в Париже, работа по всей Европе. Акцент у меня смешанный.

– Возможно.

Сенжье вернулся к столу, сел.

– Допустим, я вам верю. Допустим, вы действительно швейцарский коммерсант, который хочет купить руду для медицинских целей. Сколько вы готовы заплатить?

– Назовите цену.

– Руда стоит дорого. Добыча, транспортировка, хранение. Я потратил много денег, чтобы доставить её сюда.

– Я понимаю. Назовите цену.

Сенжье помолчал.

– Доллар за фунт. Это минимум.

Эйтингон быстро посчитал в уме. Тысяча тонн, два миллиона фунтов. Два миллиона долларов. Много, но не запредельно.

– Это обсуждаемо, – сказал он. – Если условия доставки будут приемлемыми.

– Доставка ваша забота.

– Хорошо. Тогда давайте обсудим детали.

Сенжье откинулся в кресле. Смотрел на Эйтингона, и в глазах его было что-то новое. Не доверие, нет. Но интерес. Готовность слушать.

– У меня есть условия, – сказал он. – Первое: сделка официальная. Контракт, банковский перевод, все документы в порядке. Я не хочу проблем с американскими властями.

– Разумно.

– Второе: я хочу знать, куда пойдёт руда. Не конечное назначение, это ваше дело. Но страну. Швейцария?

– Швейцария, – подтвердил Эйтингон.

– Хорошо. Третье: оплата вперёд. Половина при подписании контракта, половина при отгрузке.

– Это можно обсудить.

– Это не обсуждается.

Эйтингон кивнул. Жёсткие условия, но справедливые. Сенжье защищал себя.

– Мне нужно связаться с моими партнёрами, – сказал он. – Обсудить цену и условия. Это займёт несколько дней.

– Я никуда не спешу. – Сенжье встал, протянул руку. – Мистер Фельдман, было приятно познакомиться. Надеюсь, мы сработаемся.

Эйтингон пожал руку. Крепкое рукопожатие, сухая ладонь.

– Я тоже надеюсь, monsieur Sengier.

Вышел из офиса, спустился на улицу. Уолл-стрит кипела, люди спешили по своим делам. Он шёл медленно, думая о разговоре.

Сенжье не поверил в швейцарского коммерсанта. Это было ясно. Но согласился говорить. Деньги ему нужны. Сделка возможна.

Два миллиона долларов. Дорого. Но Берия сказал: полные полномочия. Деньги найдутся.

Эйтингон свернул на Бродвей, поймал такси.

– Отель «Пенсильвания».

Теперь нужно связаться с Амторгом. Передать информацию, получить инструкции. Колесо закрутилось.

Такси нырнуло в поток машин на Бродвее. Эйтингон откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Первый раунд за ним.