Текст книги "Урановый след (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Глава 37 
Пушки

Грабин приехал в Москву позавчера. Совещание в Наркомате вооружений, согласование новых заказов, разговор с Вороновым о планах на следующий год. Вчера вечером Поскрёбышев позвонил ему в гостиницу: завтра в десять утра, полигон под Кубинкой, встретитесь с главным конструктором Т-34.

Кошкин выехал из Москвы в половине девятого. Полигон в сорока километрах, дорога неплохая. Водитель молчал, Кошкин смотрел в окно. Леса, поля, редкие деревни. Утро холодное, ясное. Сентябрь кончался. Он думал о том, что впереди. Грабин артиллерист, один из лучших. Его пушки ставили на всё: танки, полевую артиллерию, зенитки. Но танковая артиллерия это особый разговор. Не просто орудие на лафете. Ограничения по весу, по габаритам, по отдаче. Башня маленькая, места нет, а пушка должна работать.

Л-11, которая сейчас стоит на Т-34, делал не Грабин. Делал Ленинградский Кировский завод. Пушка неплохая, но не идеальная. Ствол короткий, пробитие среднее, точность так себе. Для тридцать девятого года сошло. Но время не стоит на месте. Ф-34 должна быть лучше. Вопрос: насколько лучше и чего это будет стоить.

На КПП их ждал лейтенант. Проводил к низкому зданию у дальнего края полигона. Испытательный корпус. Грабин стоял у входа, курил. Увидел машину, бросил окурок.

Они поздоровались. Грабин крепкий, невысокий, лет сорока. Лицо спокойное, глаза внимательные.

– Михаил Ильич? Рад познакомиться.

– Взаимно.

– Пойдёмте. Покажу, что привезли.

Внутри пахло металлом и порохом. Длинный коридор, несколько дверей. Грабин открыл одну, провёл Кошкина в зал. Просторно, высокие потолки, окна под потолком. У дальней стены на станках стояли три пушки. Рабочие возились с чем-то, не обернулись.

Грабин подошёл к средней пушке.

– Ф-34. Семьдесят шесть миллиметров. Длина ствола сорок один с половиной калибр. Вес около тонны.

Кошкин обошёл орудие. Ствол длинный, тонкий, казённик компактный. Всё аккуратно. Не как на Л-11, где каждая деталь будто отдельно жила.

– В Т-34 встанет?

– Вопрос баланса. Ствол длиннее Л-11 на триста миллиметров. Башня может перевесить вперёд. Нужно считать, может противовес добавить сзади.

– Насколько тяжелее?

– Килограммов на сто. Может сто двадцать. Л-11 девятьсот килограммов, эта тонна с копейками.

Кошкин присел, посмотрел на крепление казённика. Стандартный погон. Диаметр тот же, что на Л-11. Хорошо. Не надо башню переделывать.

– Отдача больше?

– Больше. Начальная скорость снаряда выше, энергия отката соответственно. Но противооткатные устройства справятся. Усилили пружины, изменили гидравлику. На стенде испытывали, всё держит.

Кошкин выпрямился, провёл рукой по стволу. Холодный металл, гладкий. Новая сталь, качественная. Не то что на первых Т-34, где стволы после тысячи выстрелов уже изнашивались.

– Сколько времени на доработку?

– Дайте чертежи башни. Неделю посчитаю, ещё неделю на изготовление опытного варианта. Потом испытания в башне – проверка наводки, отдачи, работы механизмов. Месяц в сумме, если не будет сюрпризов.

– А сюрпризы бывают?

Грабин криво усмехнулся.

– Всегда. То подшипник погона не выдерживает, то стопор механизма подачи заедает. Мелочи, но на них время уходит.

Кошкин понимал. Одна мелочь может остановить всю машину.

– Пробитие какое?

Грабин достал из кармана бумагу, развернул. Таблица. Цифры, дистанции, углы.

– На пятистах метрах восемьдесят миллиметров под тридцать градусов пробивает чисто. Прямо сто миллиметров возьмёт. На километре восемьдесят по нормали.

Кошкин смотрел в таблицу. Л-11 на пятистах метрах пробивала шестьдесят миллиметров под углом. Разница миллиметров на двадцать. Не огромная, но заметная. Это может решить бой.

– Точность?

– Лучше, чем у Л-11. Ствол длиннее, начальная скорость выше. Кучность на километре плюс-минус метр. У Л-11 полтора-два.

– Снаряды те же?

– Те же. Унитарный патрон, бронебойный и осколочно-фугасный. Заряжающему проще работать.

Кошкин обошёл пушку ещё раз. Смотрел на механизм вертикальной наводки, на маховик, на прицельные приспособления. Всё знакомое, но доработанное. Грабин не стал изобретать велосипед. Взял то, что работает, и улучшил.

– Показать можете?

Грабин глянул на часы.

– Сейчас стрельбы как раз начинаются. Пойдёмте.

Вышли на полигон. Открытое поле, вдали земляной вал. Ветер трепал траву, тянул холодом. У края площадки стояло орудие на лафете. Ф-34, та же, что в зале. Трое рабочих готовили снаряды, четвёртый стоял у прицела.

– Дистанция пятьсот метров, – сказал Грабин. – Мишень броневой лист, восемьдесят миллиметров, угол тридцать градусов.

Кошкин прищурился. У вала стояла стальная плита на раме. Наклонена, как борт танка.

Один из рабочих крикнул:

– Готово!

Грабин махнул рукой.

Грохот. Пушка дёрнулась назад, дым вырвался из ствола. Противооткатные устройства шипели, возвращая орудие на место. У мишени вспыхнуло облако пыли и дыма. Через секунду звук докатился обратно.

– Попали, – сказал рабочий с биноклем. – Чисто.

Они пошли к валу. Мишень стояла, в центре чернела дыра. Края рваные, металл загнут внутрь. Кошкин потрогал – острые, горячие ещё. С обратной стороны выходное отверстие размером с кулак. Снаряд прошёл насквозь, выбил кусок металла.

– Хорошо, – сказал Кошкин.

Вернулись к зданию. Грабин предложил чай, Кошкин согласился. Сели в маленьком кабинете. Стол, два стула, окно на полигон. Грабин достал сигареты, закурил.

– Когда можете дать первую партию? – спросил Кошкин.

– Чертежи на следующей неделе пришлёте?

– Пришлю.

– Тогда к концу октября дам десять штук. Опытная партия. Поставите в машины, испытаете. Если нормально к декабрю запускаем серию.

Кошкин достал блокнот, записал. Десять к концу октября. Серия к декабрю.

– Сколько в месяц сможете давать?

Грабин затянулся.

– Зависит от приоритета. Если ваши Т-34 первая очередь пятьдесят-шестьдесят штук. Если в общей очереди с полевой артиллерией двадцать-тридцать.

– Нужен приоритет.

– Тогда получите пятьдесят-шестьдесят. Но кто-то другой останется без пушек.

– Пусть жалуются наверх.

Грабин не ответил. Кошкин понимал. У Грабина заказов на три года вперёд. Танковые пушки, зенитки, противотанковые. Все требуют срочно, все машут бумагами.

– Ещё вопрос, – сказал Кошкин. – Восемьдесят пять миллиметров. Реально для Т-34?

– Серьёзный калибр. Для среднего танка это уже на грани.

– Но реально?

– Реально. Вопрос в другом. Погон нужен шире.

– Это переделка корпуса.

– Именно. Погон режется в крыше. Расширить его – менять верхний лист, усиливать конструкцию, проверять развесовку всей машины. Месяцы работы.

Кошкин молчал. Переделка корпуса. Новые чертежи, новая оснастка, испытания. Полгода минимум.

– А если начать сейчас?

Грабин подумал.

– Пушку я сделаю за три-четыре месяца. Расчёты, чертежи, изготовление, испытания на стенде. А башня ваша. Новый погон, компоновка, баланс, механизмы наводки. Ещё месяца четыре минимум. В сумме полгода, если везёт.

– Значит, к лету.

– Если начнём сейчас. И если не будет переделок. Вот например КВ сорок семь тонн, мощная машина. Туда восемьдесят пятка нормально ляжет. Погон у них шире, башня больше. Может даже сто двадцать два поставить.

– Сто двадцать два?

– Гаубицу. Короткий ствол, мощный осколочно-фугасный снаряд. Для штурма укреплений. Бетонные доты разнесёт, пехоту в траншеях накроет.

Кошкин представил КВ со стодвадцатидвухмиллиметровой гаубицей. Страшная машина. Медленная, но страшная.

– Два варианта КВ можно сделать, – продолжал Грабин. – Один с восемьдесят пяткой – противотанковый, для борьбы с бронёй. Второй со сто двадцать два – штурмовой, для укреплений.

– Это уже Котин решает.

– Понятно.

Они допили чай. Грабин затушил окурок в пепельнице. Кошкин смотрел в окно. На полигоне готовили следующий выстрел. Рабочие досылали снаряд, проверяли прицел.

– Василий Гаврилович, – сказал Кошкин. – Скажите честно. Ф-34 это надёжная машина? Или опять будем доводить в полях?

Грабин посмотрел на него прямо.

– Опытные образцы прошли три тысячи выстрелов. Без поломок. Ствол держит, механизмы работают. Если поставите в башню правильно, с балансом будет надёжная.

– А восемьдесят пятка?

– Та пока на бумаге. Расчёты есть, теория есть. Железа нет. Но теория говорит, что сработает.

Кошкин записал последнюю строчку в блокнот.

– Михаил Ильич, давайте так, – сказал Грабин. – Вы чертежи присылаете, я считаю баланс под Ф-34. Делаю опытные пушки. Параллельно начинаю восемьдесят пятку. Эскизы, расчёты, может макет деревянный. К весне будет понятнее. Вы к тому времени башню проектируете под новый погон. Летом стыкуем, испытываем.

– Договорились.

Они поднялись. Грабин проводил Кошкина до выхода.

– Если что-то понадобится, звоните. Телефон Наркомата знаете?

– Знаю.

У входа ждала машина. Кошкин сел. Грабин закрыл дверь, постучал по крыше. Водитель тронулся. Кошкин смотрел в окно. Полигон остался позади. Потом лес, серый, осенний. Потом поля, пустые. Деревни редкие, покосившиеся избы. Через полчаса показалась Москва. Завтра утром будет дома. На заводе. Морозов ждёт, Дик тоже. Работы полно. Серия Т-34 идёт, но медленно. Коробка ещё глючит, башня тугая, литейка даёт брак. Доводить надо.

(76-мм танковая пушка образца 1938/39 годов(Л-11) – советская танковая пушка, разработанная в СКБ-4 Ленинградского Кировского завода конструктором И. А. Махановым.)

Глава 38 
Физики

27 сентября 1940 года. Москва, Кремль

Курчатов приехал утром. Сергей увидел его из окна кабинета невысокая фигура в тёмном костюме пересекала двор, быстрым шагом, без лишних оглядок.

Поскрёбышев доложил в десять ровно.

– Товарищ Курчатов прибыл.

– Пусть войдёт.

Игорь Васильевич вошёл с портфелем в руках. Тридцать семь лет, крепкого сложения, широкое лицо, внимательные глаза. Волосы зачёсаны назад, на висках седина. Держался спокойно, без напряжения, но не развязно.

– Здравствуйте, Иосиф Виссарионович.

– Здравствуй, Игорь Васильевич. Садись. Как дела?

Курчатов сел, положил портфель на колени.

– Работаем. Результаты есть, но и проблем хватает.

Прямота. Хорошо. Не бодрые рапорты, не обещания невозможного. Реализм.

– Расскажи по порядку. Что сделано за два месяца?

Курчатов открыл портфель, достал папку. Внутри листы с расчётами, таблицы, схемы. Разложил на столе.

– Руду получили в июле. Тысяча двести пятьдесят тонн, как и планировалось. Провели анализ. Содержание урана – около 20 процентов. Это хорошо, для конголезской руды нормальный показатель. Примеси есть, но не критичные.

– Двести пятьдесят тонн чистого урана?

– Нет. Это содержание в руде. Чтобы получить чистый уран, нужна переработка. Химическая, долгая. Мы начали, но это не быстрый процесс. Пока извлекли около трёх тонн в виде оксида урана. Это промежуточная форма, не металл ещё.

Сергей слушал внимательно. Три тонны из тысячи с лишним. Медленно.

– Сколько времени на полную переработку?

Курчатов помолчал, считая.

– При нынешних мощностях год, может полтора. Если наладим производство, поставим больше оборудования быстрее. Но это всё равно месяцы, не недели.

– Оборудование есть?

– Частично. Используем то, что нашли на химических заводах. Реакторы, центрифуги, выпарные установки. Не идеально, но работает. Хотелось бы специализированное, под уран. Но такое нужно делать самим.

– Что дальше? После переработки?

Курчатов перевернул страницу, показал схему.

– Дальше обогащение. Уран бывает двух видов: уран-235 и уран-238. В природе их смесь, причём 235-го очень мало меньше одного процента. А нужен именно он, потому что он и делится.

– И как разделить?

– Вот это главная проблема, – Курчатов говорил спокойно, но Сергей видел напряжение в глазах. – Химически их не разделить, они одинаковые по свойствам. Разница только в массе. 235-й на три единицы легче 238-го. Нужно использовать эту разницу.

– Как?

– Есть несколько методов. Первый газовая диффузия. Превращаем уран в газ, гоним через мембрану с мелкими порами. Лёгкие молекулы проходят чуть быстрее. Повторяем тысячи раз, постепенно концентрируем 235-й.

Сергей представил. Тысячи циклов. Огромные установки. Время.

– Сколько времени?

– Годы. И это при условии, что мы построим каскад из сотен, может тысяч ступеней. Каждая ступень – это оборудование, насосы, мембраны, контроль. Огромное производство.

– Второй метод?

– Центрифуги. Крутим уран в газообразной форме с огромной скоростью. Тяжёлые молекулы отбрасываются к стенкам, лёгкие остаются ближе к центру. Собираем отдельно. Тоже нужны тысячи центрифуг, тоже годы.

Сергей молчал. Два метода, оба долгие, оба сложные. Годы работы, огромные ресурсы.

– Третий метод есть?

– Электромагнитное разделение. Ионизируем уран, разгоняем в магнитном поле. Лёгкие ионы отклоняются сильнее, тяжёлые слабее. Разделяем по траекториям. Это быстрее, чем диффузия, но нужны мощные магниты, вакуумные камеры, точная электроника.

– Что вы выбрали?

– Пока ничего не выбрали окончательно, – Курчатов закрыл папку. – Проводим эксперименты по всем трём направлениям. Смотрим, что реальнее, что эффективнее. К концу года будем понимать лучше.

– Люди есть?

– Есть. Собрал группу. Харитон, Флёров, Алиханов, Кикоин. Хорошие физики, толковые. Работают без выходных. Но нас мало. Нужно человек тридцать-сорок минимум, чтобы вести все три направления параллельно.

Сергей записал: людей добавить.

– Что ещё нужно?

Курчатов достал ещё один лист, список.

– Лаборатория. Сейчас работаем в подвале Радиевого института. Тесно, оборудования мало, вентиляция плохая. Нужно специальное помещение. С вытяжками, защитой, местом для установок.

– Где?

– Можно за городом. Подальше от Москвы, на случай аварии. Или в Москве, но отдельное здание, огороженное. Главное чтобы было просторно и безопасно.

Лаборатория это реально. Можно найти здание, переоборудовать. Месяц-два работы.

– Ещё что?

– Оборудование. Нужны вакуумные насосы, мощные магниты, центрифуги специальные. Часть можно сделать сами, часть заказать. Если за границей в Америке, может в Германии. Но это долго и дорого.

– Игорь Васильевич, – сказал он, глядя прямо. – Скажи честно. Сколько времени до первой цепной реакции? До того момента, когда мы точно поймём, что это работает?

Курчатов смотрел на Сергея, обдумывая ответ. Потом сказал:

– Три года. Минимум. Если всё пойдёт хорошо, если не будет крупных ошибок, если дадут ресурсы три года до первой управляемой цепной реакции. И тогда доказательство, что уран делится и выделяет энергию.

Сергей откинулся на спинку кресла. Бомба будет где то в сорок пятом-сорок шестом. Война к тому времени или закончится, или примет такие формы, что бомба уже не поможет.

– А если ускорить? Бросить все силы, дать приоритет?

Курчатов покачал головой.

– Можно ускорить немного. Но принципиально сроки не изменить. Физика не торопится. Центрифуги нужно спроектировать, испытать, наладить. Каскады построить. Уран обогатить. Это процессы, которые идут со своей скоростью. Деньги помогут, люди помогут, но время не сжать в разы.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Вот что сделаем. Работу продолжаешь. Дам тебе лабораторию, людей, оборудование. Приоритет не высший, но стабильный. Никто не будет дёргать, требовать невозможного. Работайте спокойно, методично. К концу года жду от тебя доклад какой метод обогащения выбрали и какой план на следующий год.

Курчатов выдохнул. Напряжение спало.

– Спасибо, Иосиф Виссарионович. Это именно то, что нужно.

– Но, – Сергей поднял палец, – одно условие. Ты мне честно говоришь, как дела. Без приукрашивания, без обещаний чудес. Если проблема говори сразу. Если нужно что-то проси сразу.

– Договорились.

Они поднялись. Пожали руки. Курчатов собрал бумаги, сложил в портфель.

– Понял. Будем работать.

Глава 39 
Дача

Октябрь 1940 года. Ближняя дача.

Свет полз по стене. Шторы пропускали утро узкой полосой от окна до края кровати, дальше не доставал. Часы на тумбочке показывали без четверти семь. Вставать не хотелось. Сергей полежал ещё минуту, разглядывая трещину на потолке. Появилась недавно, тонкая, от угла к люстре. Штукатурка старая, дача строилась давно. Надо бы сказать Валентине, пусть передаст коменданту. Хотя какая разница.

Встал, накинул халат. Пол холодный, босиком неприятно. В ванной включил кран, подставил ладони под воду. Ледяная. Умылся быстро, без удовольствия. Вытерся полотенцем, машинально глянул в зеркало. Усы, морщины у глаз, оспины на щеках. Он уже и перестал обращать на это внимание. Когда это случилось?

В первые месяцы каждое утро он некоторое время привыкал к тому, что из зеркала на него смотрит чужое лицо.

Сергей попробовал вспомнить своё настоящее лицо. То, что было до. Молодое, без морщин, без седины. Не получилось. Размылось, как чужая фотография из старого альбома. А в зеркале немолодое, уставшее, с глубокими складками у рта.

На кухне пахло чаем и чем-то ещё, гречневой кашей, может. Валентина уже накрыла: чугунок на столе, хлеб на доске, масло в розетке, стакан с блюдцем. Она сама стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле, не оборачиваясь.

– Доброе утро, Иосиф Виссарионович.

– Доброе, – сел, налил себе из чайника. Кружка обожгла пальцы, пришлось отставить на край стола, подождать.

Валентина поставила кастрюлю обратно на плиту, подошла, положила рядом с тарелкой ложку.

– Варенье будете?

– Не надо.

Она кивнула, вернулась к плите.

Размешал кашу, попробовал. Горячая, слегка подгоревшая на дне. Она всегда передерживала на огне, но он не поправлял. Ел медленно, не торопясь. За окном проехала машина, загудела, стихла за поворотом. Где-то вдалеке лаяла собака. Ветер шевелил ветки сосен, тени двигались по стене.

Газета лежала сверху на стопке бумаг у края стола. «Правда», октябрь. Развернул, пробежал глазами передовицу. Хлебозаготовки, план, цифры по областям. Читал невнимательно, просто чтобы не сидеть с пустыми руками.

Дошёл до середины и вдруг понял: текст написан для него. Автор статьи обращался к нему, докладывал, где-то оправдывался, где-то хвастался цифрами. Вся статья ему, лично. В первые месяцы он читал такие тексты отстранённо, как чужую переписку. Это для Сталина, думал тогда. Для того, кто должен всё контролировать. Не для меня. Закрыл газету, допил чай. Стакан пустой, на дне осталась заварка. Вытер губы салфеткой, встал.

Валентина обернулась:

– Ещё чего-нибудь?

– Нет, спасибо.

Она кивнула и вернулась к кастрюле.

В кабинете на столе ждала стопка бумаг – Поскрёбышев принёс вчера вечером. Сел, придвинул папку ближе. Открыл. Первый лист докладная от Жданова. Ленинград, культурная работа, цифры посещаемости театров. Прочитал по диагонали, поставил резолюцию внизу: «В архив». Не срочно, пусть лежит.

Проект постановления о расширении эвакуационных складов. Прочитал внимательнее. Микоян составлял, видно по стилю. Коротко, без воды, конкретные сроки и ответственные. Хорошая бумага. Поставил резолюцию: «Утвердить. Контроль на мне». Потом посмотрел на подпись.

«И. Сталин.»

Твердые буквы, ровный нажим. Четыре года подписывал так, но в первые месяцы каждый раз ловил себя на мысли: чужая подпись. Копирую.

Положил ручку, откинулся на спинку. За окном во дворе хлопнула дверь машины, кто-то окликнул водителя. Вспомнилось позавчерашнее совещание. Микоян докладывал о поставках, Сергей слушал, задавал вопросы. В какой-то момент Микоян сказал: «Иосиф Виссарионович, если позволите…» – и Сергей кивнул, даже не заметив обращения. Автоматически. Будто всегда его так звали.

А ведь в первый год каждое «Иосиф Виссарионович» резало слух. Напоминало: ты здесь чужой, играешь роль, надел костюм не по размеру. Теперь не резало.

План переоснащения авиационных заводов…

Телеграмма из Харькова…

Поднялся, подошёл к окну. Двор пустой, только у ворот маячила фигура охранника. Тот курил, прислонившись к столбу, разглядывал что-то в руках. Газету, наверное.

Постоял, глядя на сосны. Ветер трепал ветки, иголки осыпались на дорожку. Скоро холода. Он вспомнил одну ночь. Дежурство на блокпосту, темно, луны нет. Сидели втроём – он, Денис и ещё кто-то, имя забылось. Денис рассказывал что-то про свою деревню, про рыбалку, про щуку, которую поймал в четырнадцать лет. Сергей слушал вполуха, прислушивался к ночным звукам. Ничего не происходило, тихо было, почти мирно. Денис закончил рассказ, закурил. Дал ему тоже. Они сидели молча, курили, смотрели в темноту.

Что было дальше? Попытался вспомнить. Не вспомнилось. Обрывок, кусок, без начала и конца. Лицо Дениса размыто, как в тумане. Голос помнил, а лица нет. Отошёл от окна, вернулся к столу. Достал из шкафа старую карту мира, расстелил. Та же карта, что четыре года назад. Африка, Америка, линии морских путей. Тогда разглядывал её ночами, когда не спалось.

Провёл пальцем по карте. Конго – Нью-Йорк – Владивосток. Руда давно на складе, Курчатов работает, проект запущен. Вышел на веранду. Прохладно, но не холодно. Воздух свежий, пахнет хвоей и сыростью. Дорожка, газон, сосны. Всё знакомое.

Прошёлся до края веранды, постоял, держась за перила. Дерево холодное под ладонью, краска облупилась местами. Надо бы подкрасить до зимы, но вряд ли успеют. Левая нога слегка ныла. Не болела, просто ныла, тупо, привычно. На погоду, наверное. Или просто возраст. Этому телу для этого времени уже много. Хотя Ленин в пятьдесят четыре умер, а Сталин ещё держится. Пока держится.

Вернулся в кабинет. Телефон молчал. Сел обратно за стол, открыл следующую папку. Отчёты с заводов, планы производства, сводки с границы. Привычная работа. Читал, ставил резолюции, откладывал в стороны. Стопка справа росла, слева уменьшалась.

Позвонил телефон. Поскрёбышев, как обычно.

– Товарищ Сталин, доброе утро.

– Доброе. Что там?

– Шапошников просит приёма.

– Назначь на одиннадцать.

– Есть. Ещё Микоян передавал, что отчёт по складам будет готов сегодня к вечеру.

– Хорошо. Принесёшь, когда будет.

– Так точно.

К вечеру стемнело рано. Закончил последнюю бумагу в седьмом часу, отложил ручку, потёр переносицу. Голова гудела, глаза устали. За окном уже темно, только фонарь у ворот светил тускло, жёлтым пятном на асфальте.

Встал, размял плечи. Прошёлся по кабинету от окна до двери и обратно. Ноги затекли за день, левая нога снова ныла. Остановился у окна, посмотрел в темноту. Ничего не видно, только своё отражение в стекле. Усталое лицо с морщинами и оспинами. Седые виски. Жёлтые глаза. Попробовал представить себя в настоящем теле – не получилось. Слишком далеко, слишком давно.

– Ладно, – сказал вслух. – Хватит.

Вернулся к столу, собрал бумаги в стопку. Позвонил Поскрёбышеву:

– Забери, что на столе. Остальное завтра.

– Есть, товарищ Сталин.

Через пять минут Поскрёбышев забрал папки и ушёл. Тихо, почти неслышно. Дверь прикрыл аккуратно. Сталин выключил лампу на столе, прошёл в спальню. Разделся, лёг. За окном ветер шевелил ветки, где-то далеко лаяла собака. Те же звуки, что утром. Закрыл глаза. Подушка холодная, одеяло тяжёлое. Сон не шёл сразу. Лежал, прислушивался к тишине, к скрипу половиц, к своему дыханию. Потом всё-таки провалился.