Текст книги "Урановый след (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Глава 31 
Яковлев

Яковлев пришёл с двумя папками. Одну держал под мышкой, вторую в руке, чуть прижав к боку, будто та могла выскользнуть. Вид у него был не выспавшийся, но уже не растерянный. За последние дни он, кажется, успел перейти ту невидимую черту, за которой человек перестаёт удивляться объёму беды и начинает просто считать, где ещё не развалилось.

Сергей кивнул на стул.

– Садитесь, Яков Аркадьевич.

Тот сел осторожно, положил папки на край стола и сразу открыл верхнюю.

– По посевной на следующий год, – сказал он. – Подготовили два варианта.

Сергей едва заметно усмехнулся.

– Два?

– Один для работы. Другой для жизни.

За окном стоял серый день. Не сумерки ещё, но и не свет толком. В коридоре кто-то быстро прошёл, дверь хлопнула этажом ниже, телефон на столе молчал уже минут пять, и это само по себе казалось передышкой.

– Показывайте, – сказал Сергей.

Яковлев подвинул первую папку.

– Это официальный вариант. Тот, что можно спускать вниз без лишних вопросов. Общая структура посевов по западным районам сохраняется без резких перекосов. Уменьшения там, где они нужны, разбросаны по культурам и поданы как агрономическая корректировка. Где-то недобор прячем в семенном фонде, где-то в пересмотре структуры яровых, где-то в уточнении по земле.

– А по сути? – спросил он.

Яковлев открыл вторую папку.

– А по сути сдвигаем всё, что успеем, восточнее. Частями. Поволжье, Урал, Казахстан, юг Сибири. Где можно быстро добавить площади добавляем. Где нельзя страхуем хотя бы семенами и резервом техники. По ряду районов на западе посевы формально остаются в плане, но фактически мы начинаем ужимать подготовку.

Сергей поднял глаза.

– Насколько это заметно?

Яковлев на секунду задумался.

– Если смотреть по одной бумаге, то никак. Если свести всё вместе и знать, что искать, заметно. Но для этого надо или очень интересоваться, или иметь перед глазами обе папки сразу.

– Значит, задача в том, чтобы обе папки не встретились.

– Примерно так, – сказал Яковлев.

Сергей перелистнул несколько страниц.

Западные области в официальном варианте действительно выглядели почти ровно. То, что резали, было подрезано аккуратно, через разброс, через оговорки, через вполне житейские объяснения. С востоком, наоборот, работали так, чтобы рост выглядел не как панический отвод, а как давно назревшее расширение. Умно.

– По технике? – спросил Сергей.

– Узко, – сразу ответил Яковлев. – Особенно если одновременно поднимать новые площади и делать вид, что старые идут по графику. Придётся или перебрасывать, или мириться с просадкой по части районов. Ещё люди. Там, где на бумаге всё остаётся как было, люди тоже должны выглядеть так, будто всё остаётся как было.

– Иначе начнут задавать вопросы.

– Да.

Сергей закрыл первую папку и положил на неё ладонь.

– Что пойдёт вниз?

– Вот эта, – Яковлев коснулся официального варианта. – Её можно рассылать по обычной линии. С поправками, конечно, но без риска, что кто-нибудь начнёт шептаться раньше времени.

– А вторая?

– Вторая только по закрытым решениям, кусками. Кому что нужно знать.

В кабинете стало тихо. Сергей смотрел на папки и думал, что хуже всего в таких делах даже не ложь. Ложь – инструмент старый, понятный. Хуже, когда приходится раскладывать правду на части так, чтобы никто не видел целого. Тогда очень быстро наступает момент, когда целого уже не видишь и ты сам.

– Где треснет первым? – спросил он.

Яковлев не стал притворяться, что не понял вопроса.

– На местах. Где будут одновременно исполнять обычный план и негласную корректировку. Райкомы, облземотделы, снабженцы на земле. Если дать им слишком много свободы начнут додумывать. Если не дать упрёмся в сроки и бессмысленное ожидание каждого разрешения.

– Семена?

– Тоже. Если начнём резко тянуть семенной фонд с запада, это заметят. Если не начнём потом можем не успеть вывезти то, что нужно.

Сергей встал, подошёл к окну. Несколько секунд стоял молча. Во дворе у стены стояла машина. Водитель курил, спрятав плечи от ветра. Из подъезда вышел кто-то с папкой, быстро пошёл к соседнему корпусу.

– А если оставить официальный план ровным, – сказал Сергей, не оборачиваясь, – и тихо тянуть восток через резервы, технику и семена? Без резких движений по западным цифрам.

– Так надёжнее снаружи, – ответил Яковлев. – И опаснее внутри.

– Почему?

– Потому что тогда мы сами начинаем жить в двух разных посевных. В одной всё по плану. В другой мы уже вынимаем опоры из-под этого плана. Если не следить жёстко, местные исполнители очень быстро начнут путаться, что у них настоящее, а что для виду.

Сергей медленно кивнул. Он вернулся к столу.

– Доклады по складам были?

Яковлев чуть повёл плечом.

– Кое-что приносили. Не ко мне напрямую, но да. Помещения находят. Работы идут. Местами быстрее, чем я ожидал.

– Это хорошая новость?

– Смотря где.

Сергей посмотрел на него внимательнее.

– Говорите.

– По бумагам хорошая, – сказал Яковлев. – По жизни… разная. Есть помещения, которые уже принимают как годные, хотя они годны только частично. Есть потери при разгрузке. Есть точки, где учёт начинают сглаживать ещё до того, как работа встала на рельсы.

– Сглаживать?

– Чтобы не тормозить процесс. Чтобы цифры не расползались. Чтобы наверх шёл ровный отчёт.

Сергей усмехнулся без всякой радости.

– Рано начали.

– Вот пример. По одной точке принято тридцать два мешка. По примечанию: один повреждённый, один отсыревший, два временно не размещены. Но в сводке наверх всё равно идёт «тридцать два принято».

Сергей взял лист. Вот она. Та самая ровная бумага. Даже не ложь ещё. Так, лёгкое приглаживание. Чтобы не дёргать начальство по мелочи. Чтобы работа шла, потом разберёмся… Потом.

Он положил лист на стол.

– Кто дал такую форму?

– Форму как таковую пока не давали, – ответил Яковлев. – Люди сами выходят на неё. Из спешки. и желания не показывать кривизну, обычной нашей привычки сперва сдать красиво, потом чинить по ходу.

– По ходу потом и сгниёт, – сказал Сергей.

Яковлев не ответил сразу. Только посмотрел на него устало, но прямо, словно и сам ровно к этой мысли уже пришёл, просто вслух не сказал. Сергей подтянул к себе чистый лист, повертел карандаш между пальцами и, не глядя на собеседника, начал писать.

– Значит так. Официальный план посевов не дёргаем. Пусть снаружи всё выглядит ровно, без этих провалов по западным районам, которые любой дурак потом начнёт разглядывать под лупой. А реальные поправки пойдут отдельно. По закрытым линиям. И ещё. По каждой точке мне нужен не этот ваш общий отчёт «введено» или «освоено». Пиши просто: пригодно, частично пригодно, непригодно. Всё. Без словесной каши.

– Это разумно, – сказал Яковлев. – По посевной тоже сделать короткую форму?

– Сделай. Что у нас идёт официально. Что реально двигаем. Где риски. Без украшений. По складам такую же.

– По складам лучше ещё с Микояном сверить, – сказал он, не глядя на Сергея. – Это всё-таки его кухня.

– И сверим.

Яковлев кивнул, пошёл к двери, но на пороге Сергей всё-таки заговорил ещё раз, уже вполголоса, больше себе, чем ему:

– Для виду ещё поживём. Но для себя врать не будем.

Яковлев ничего не ответил. Только медленно кивнул и вышел. Сергей подождал, пока в коридоре стихнут шаги, потом потянулся к телефону.

– Поскрёбышев.

– Слушаю.

– Микояна ко мне. Если не уехал ещё.

– Уточню.

Глава 32 
Дела санаторные

Утро здесь всегда начиналось слишком рано. Ещё не проснулся толком, а в комнате уже бело, и шторы не спасают. Свет лезет сквозь ткань, сквозь веки, сквозь дурной сон, в котором опять не море, а цех, масляные пятна на полу и кто-то орёт с другого конца пролёта, что снова закусило. Кошкин полежал немного, не открывая глаз. За стеной кашлянул сосед. Потом ещё раз, уже глубже. В коридоре звякнули бутылочки на подносе, прошаркали мягкие подошвы. Санаторий. Чужая жизнь. Он сел, переждал, пока перестанет мутить, и только потом встал.

На стуле у двери лежала газета и письмо. Газету он взял первой, машинально, словно надеялся, что за ночь там вдруг напечатают что-то вменяемое. На первой полосе опять была Франция. Уже без этих обтекаемых, трусливых слов, которыми обычно прикрывают разгром, пока он ещё не совсем свалился на голову. Теперь прямо: отступили, сдали, перемирие, новое правительство. Немцы там, где вчера их ещё не ждали. Он дочитал абзац до конца, хмыкнул и швырнул газету обратно. Подошёл к окну. Море лежало внизу гладкое, яркое, бессовестно красивое. Как будто в мире вообще ничего не случилось. Ни Франции, ни Польши, ни пробега, ни его дурацких лёгких. Одно это море и белая стена корпуса справа.

Письмо было из Харькова. Почерк Морозова резкий, быстрый, без всяких украшений. Будто не писал человек, а царапал железом по железу. Кошкин вскрыл конверт ногтем и сразу пошёл глазами вниз, туда, где обычно начиналось нужное. Серия идёт тяжело. По башням опять лезет брак, и в литейном цехе снова делают честные лица, будто раковины сами в броню упали. Коробка на испытаниях по-прежнему показывает характер. Один мехвод бережёт её, как хрустальную, другой лупит по рычагу так, будто решил разом отомстить всей советской промышленности. На стенде новый вариант вроде бы ведёт себя прилично, но в железо никто пока не верит. Военпред давит сроком. В цехах нервничают. В КБ ругаются. Внизу, почти на полях, Морозов добавил: Если тебя там ещё держат – сиди. Здесь и без тебя орать есть кому.

Кошкин усмехнулся и сел на край кровати с письмом в руках. Вот так было лучше. Пока читаешь про коробку, про башню, про литейку, про стенд, всё внутри встаёт на места. Вот тут болит. Тут править. Тут нельзя уступить. Тут надо дать по рукам. И никакого тебе моря, никакой минеральной воды в стакане, никакого «щадящего режима». Всё честно. Поедет или не поедет. Остальное – шелуха.

На веранде уже сидели двое стариков из соседнего крыла и делили ножом яблоко на сложенной газете. Женщина в соломенной шляпе держала на коленях книгу и смотрела не в неё, а куда-то мимо моря, в воздух. Кошкин вынес письмо туда, сел в своё скрипучее кресло и снова развернул лист. Пустое кресло напротив опять бросилось в глаза. Лобанова выписали уже давно, а это кресло всё никак не переставало быть его. Будто человек просто вышел на минуту, сейчас вернётся, поднимется по лестнице, сядет, вытянет ногу, скажет что-нибудь короткое, без санаторного вранья. А не возвращался никто. Каждый уезжал в свою нормальную жизнь, а Кошкин застрял тут, как недоделанный узел, который сняли с машины и отложили на подоконник: потом, мол, разберёмся.

Кашель пришёл резко. Кошкин согнулся, вцепился пальцами в подлокотник, переждал. Старики притихли. Женщина в шляпе подняла глаза и сразу уткнулась обратно в книгу. Здесь все давно научились смотреть так, будто не смотрят. Он вытер губы платком, мельком глянул на белую ткань и убрал её в карман. Потом сложил письмо и встал. Надо было идти к Фридлянду. Пока не остыл и не начал сам с собой торговаться.

Фридлянд сидел у открытого окна, в рубашке с засученными рукавами, без пиджака, пил чай и что-то отмечал в карте. На столе снимки, карточки, карандаш, аккуратная стопка бумаг. Всё как у людей его породы: ровно, чисто, послушно. Кошкина такие столы раздражали с первого взгляда. На них всегда слишком много порядка и слишком мало жизни.

Он вошёл без стука и положил письмо на стол. Не совсем бросил, но и не аккуратно. Бумага съехала к чернильнице.

Фридлянд дописал слово до конца, только потом снял очки.

– Отпускайте меня.

– И вам доброе утро, – сказал Фридлянд, потянул к себе письмо, но читать не стал. – Рубаху снимайте.

– Я не шучу.

– Я вижу. Рубаху.

Кошкин постоял секунду, сдерживаясь, потом дёрнул пуговицы. Врач встал не спеша, взял трубку. Она была холодная, и спина сразу покрылась мелкой дрожью.

– Глубже, – сказал Фридлянд.

Кошкин вдохнул.

– Это вы мне для виду вдохнули. Ещё.

– Если у человека лёгкие, а не меха, он иначе не может.

– Вот потому я и слушаю человека, а не меха. Ещё.

Кошкин вдохнул глубже. Слева кольнуло так, что он дёрнул плечом.

– Ну вот, – сказал Фридлянд тихо.

– Что «ну вот»?

– То самое. Садитесь.

Кошкин натянул рубаху, сел, не глядя на врача. Тот положил трубку на стол, подвинул к себе письмо, пробежал глазами первую страницу, перевернул.

– Нервничают у вас там, – сказал он.

– А вы думали, нет?

– Я думал, что завод, как и положено заводу, считает себя центром мироздания.

– Пока вы тут слушаете моё левое лёгкое, этот «центр мироздания» делает машины.

Фридлянд поднял глаза.

– А вы, Михаил Ильич, сейчас делаете вид, будто без вас там не закрутится ни один болт.

– Болт без меня закрутят. Не в том месте только.

– И оттого вы решили помочь им, померев по дороге?

Кошкин усмехнулся. Криво.

– Вы всё время так разговариваете, будто я вам назло болею.

– Нет, – сказал Фридлянд. – Назло вы как раз лечитесь.

На секунду оба замолчали. Во дворе снизу кто-то окликнул санитара. Донёсся запах мокрой пыли и чего-то сладкого, кухонного.

– Долго ещё? – спросил Кошкин.

– Не сейчас.

– Это не ответ.

– Это как раз ответ. Только не тот, который вам нравится.

– Мне не нравятся ответы без числа.

– А мне не нравятся пациенты, которые разговаривают с болезнью как с военпредом. Её нельзя перекричать.

– Зато её можно пересидеть здесь до осени.

– Не передёргивайте, – сказал Фридлянд, и впервые голос у него стал суше. – Вам лучше. Намного лучше. Но не настолько, чтобы сейчас ехать в пыль, заводскую гарь.

– Завод не будет ждать.

– Ваш завод, насколько я вижу по письму, умеет орать, ругаться и производить брак без вашего личного участия. Ничего, проживёт ещё немного.

Кошкин взял письмо со стола, постучал сложенным листом по колену.

– Вы читаете это как бумагу. А я читаю как то, что потом поедет. Или не поедет.

– А я читаю вас. И мне не нравится то, что я слышу.

– Вы всё сводите к телу.

– Конечно. Потому что вы почему-то решили, что тело это мелкая канцелярская помеха.

Кошкин хотел сказать что-то жёсткое, уже даже набрал воздух, но вовремя вспомнил, что воздух теперь тоже не бесплатный. Сдержался.

Фридлянд снял очки, потёр переносицу.

– Послушайте. Я не предлагаю вам поселиться тут навсегда. Я предлагаю вам не делать из собственного упрямства глупость. Ещё немного. Потом уедете и будете хоть всю смену сидеть в своём КБ, если вас это так радует.

– Не радует. Надо.

– У всех всё «надо», – сказал Фридлянд. – У меня, например, сегодня трое с температурой и один убеждён, что уже здоров, потому что вышел во двор без одышки. Так вот, он тоже ошибается.

Кошкин молчал.

– Если я всё-таки уеду? – спросил он наконец.

Фридлянд надел очки обратно.

– Тогда я дам телеграмму в Москву, и вас вернут. Только уже с шумом, злостью и, скорее всего, в худшем состоянии. Не заставляйте меня этим заниматься. Мне и без вас тут хватает талантливых людей.

Кошкин фыркнул. Он встал, сунул письмо в карман и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Не хлопнул, хотя хотелось.

К морю он всё-таки пошёл. Не на пляж, конечно. Пляж он терпеть не мог. Там лежали курортники, бабы в шляпках, дети, запах крема и мокрых полотенец. Всё это было не к месту. Он спустился по дорожке между кипарисами до того места, где от ограды уже видно камни и белую пену у воды. Солнце било в стену справа так, что глаза слезились. Дышалось лучше, чем тогда, в самом дурном начале. Это он признавал. Уже не ножом под рёбра, не с ватной головой, не с той липкой слабостью, когда до умывальника идёшь как на войну. Но всё равно не так, как надо. На середине подъёма обратно дыхание опять сбилось. Пришлось остановиться, положить ладонь на тёплый камень и подождать. Внизу два мальчишки тянули на берег лодку, пустую, видно же, а надрывались так, будто там внутри чугун. Один визжал на другого, второй огрызался. Глупая сцена.

Когда дыхание вернулось, он не стал больше упрямиться и пошёл обратно. На веранде почти никого уже не было. Ветер шевелил газету на соседнем столике. Пустое кресло Лобанова тихо скрипнуло и замерло. Кошкин сел, достал бумагу и начал писать Морозову. Писал быстро, почти не отрывая руки. По башням – не принимать. Ни при каких разговорах про «временное решение». Один раз пропустишь дрянь – потом будешь лечить до скончания века…

Он остановился, постучал карандашом по столу и дописал ещё строчку, уже не по делу вроде бы, но по делу как раз больше всего: командир не должен быть в машине и слепым, и многоруким сразу. Всё на одном человеке виснуть не должно. В бою некому будет его пожалеть.

К вечеру стало прохладнее. С моря потянуло сыростью, уже не такой праздничной, как днём. Радио вынесли в коридор, оно шипело, потом опять заговорили про Францию, про немцев, про правительства и генералов. Кошкин слушал вполуха. Ему важнее было другое: дошли ли письма до санитара, не забудет ли тот сунуть их в мешок, не упрётся ли опять литейка, не начнёт ли кто-нибудь на заводе рассказывать, что сейчас главное – вал, а не качество. Он сидел у перил, смотрел, как темнеет море, и мял в пальцах незажжённую папиросу. Потом сломал её и выбросил.

Из кармана выпала бумажка с пометкой Фридлянда. Щадящий режим. Ещё немного. Он разгладил её на колене, посмотрел и усмехнулся без радости. «Ещё немного» в санатории звучало как целая жизнь. На заводе это было ничто. Один срыв поставки. Один дурной прогон. Один спор с военпредом.

Он посидел ещё, пока совсем не стемнело, потом поднялся и пошёл в комнату. У двери задержался, машинально поискал в кармане платок, нащупал вместо него сложенное письмо Морозова и на секунду прижал его к ладони. Будто от бумаги можно было передать себе хоть кусок заводского воздуха. Потом лёг поверх покрывала и долго слушал море.

Глава 33 
Возвращение

Сентябрь 1940 года.

Поезд пришёл рано утром. Кошкин вышел на перрон с небольшим чемоданом и постоял, глядя на знакомые корпуса за линией путей. Серые стены, трубы, дым над крышами. Всё как было. Как будто он никуда и не уезжал. На вокзале было шумно. Гудки, голоса, скрежет тележек. Воздух пах углём, мокрой штукатуркой и чем-то ещё, заводским, что в Крыму выветрилось из лёгких, а теперь вернулось в первый же вдох. Кошкин остановился у киоска, купил газету, просто чтобы руки были заняты.

Город не изменился. Те же дома, те же вывески. У булочной очередь, у трамвайной остановки мужик в кепке курил, прислонившись к столбу. Женщина с корзиной переходила дорогу, не глядя на него. Обычное утро. Одно из тысячи. Кошкин свернул на заводскую улицу. Здесь запах стал плотнее. Масло, металл, горелая резина. Из открытых ворот цеха тянуло жаром. Где-то внутри грохотал молот, мерно, как пульс.

Проходная встретила его равнодушно. Вахтёр кивнул, даже не спросил пропуск. Узнал, видимо. Или просто не до того было. Прошёл во двор. Асфальт в масляных пятнах, рельсы, вагонетка с деталями. Двое рабочих катили бочку, ругаясь вполголоса. Один из них поднял голову, посмотрел на Кошкина, замер на секунду, потом снова наклонился к бочке. Не окликнул, не поздоровался. Просто посмотрел и вернулся к работе.

Кошкин обошёл главный корпус слева. Окна цеха были распахнуты настежь, оттуда вырывался грохот, лязг, чей-то крик. Внутри мелькали фигуры, силуэты у станков, искры от сварки. Знакомая картина. Он остановился у окна, вгляделся.

У дальнего стенда стояла машина. Т-34, корпус без башни. Рядом двое в робах что-то мерили рулеткой, спорили, тыкали пальцами в чертёж. Морозов обернулся, словно почувствовал взгляд. Увидел Кошкина в окне. Секунду смотрел, не двигаясь. Потом бросил карандаш на стол и пошёл к выходу.

Они встретились у двери цеха. Морозов вытирал руки тряпкой, не глядя на них.

– Приехал, значит.

Кошкин кивнул.

– Час назад только. С утреннего поезда.

– Фридлянд выпустил, или сам удрал?

– Выпустил. Правда, с телеграммой в Москву. Пришлось ему немного помочь с решением.

Морозов усмехнулся, сунул тряпку в карман. Смотрел на Кошкина внимательно, изучающе, будто проверял деталь после обработки.

– Ну что, сразу к станкам пойдёшь или сначала в кабинет, чаю попьёшь, бумаги посмотришь?

– К станкам, – сказал Кошкин. – Бумаги и так все лето читал. Хочу своими глазами посмотреть, что здесь творится.

– Творится всякое, – Морозов махнул рукой в сторону цеха. – Пошли, покажу. Только не обрадуешься.

Они прошли в цех. Грохот накрыл сразу, со всех сторон. Станки, молоты, чей-то мат у дальней стены. Пахло горячим металлом, маслом, сваркой. Воздух был плотный, душный, с привкусом пыли. Кошкин вдохнул полной грудью и на секунду зажмурился. Слева кольнуло, легко, почти незаметно. Он разжал кулак и пошёл за Морозовым.

Первый стенд. Корпус без башни, гусеницы сняты, ходовая на виду. Рабочий в грязной робе возился с катком, выстукивал что-то молотком.

– Это что за история? – спросил Кошкин, кивнув на каток.

– Брак из литейки. Третий за неделю, если что. Даёт трещину по телу, видишь?

Кошкин присел на корточки, провёл пальцем по металлу. Трещина была тонкая, почти незаметная, но шла глубоко.

– Форму не дают остыть?

– Вот именно. Торопятся, выбивают раньше времени, а потом мы тут разгребаем. Я им говорил уже три раза, обещают исправиться, но план горит, и ты сам знаешь, как это бывает.

Кошкин выпрямился. Да, знал. План всегда горел. А когда план горит, первым делом горят технология и здравый смысл. Они прошли дальше. Второй стенд. Здесь стояла машина почти собранная, с башней, но без пушки. Военпред в гимнастёрке стоял рядом, записывал что-то в блокнот. Увидел Кошкина, выпрямился, кивнул сухо.

– Товарищ Кошкин. Вернулись?

– Вернулся. Что у вас тут?

Военпред постучал карандашом по башне.

– Люк заедает. Уже какой раз переделываем, а он всё равно не так ходит как надо. На стенде вроде нормально открывается, а попробуй в поле, когда грязь, когда наклон заклинит наглухо.

– Перекос?

– Миллиметр всего, но этого хватает. Сварка шов повела, вот башню и перекосило. Исправим, конечно, но времени жрёт прилично.

Морозов подошёл ближе, потрогал шов.

– Режим сварки нарушили. Я им сто раз говорил, что нельзя так гнать, но они опять по-своему. Результат на лицо.

Кошкин обошёл машину кругом. Потрогал гусеницу, заглянул под корпус. Всё знакомое. Всё своё. И всё немного не так, как должно было быть.

– Сколько за август сдали?

– Семнадцать машин, – Морозов достал из кармана мятый листок, посмотрел в него. – План был двадцать пять. Не дотянули.

– План нереальный был или просто не справились?

– План нормальный. Справились бы, если бы литейка не гнала брак каждую вторую отливку…

– Коробки сыпались?

– Две машины вернулись с полигона. Шестерни разбило. Сейчас разбираемся, в чём дело, но похоже, что термообработка опять хромает.

Кошкин медленно кивнул. Всё как в письмах. Только вживую выглядело хуже.

– Ладно, – сказал он. – Пойдём в кабинет, покажешь, что там у тебя по бумагам накопилось. И расскажешь всё подробнее, без этих обтекаемых фраз.

Кабинет Кошкина за лето не изменился. Тот же стол, заваленный чертежами, та же полка с папками, тот же запах бумаги и табака. Только пыли стало больше. Морозов прошёл первым, открыл окно, махнул рукой, разгоняя спёртый воздух.

– Убирали тут, но без толку. Всё равно как в архиве.

Кошкин снял пиджак, повесил на спинку стула. Сел, потянулся к стопке бумаг на краю стола. Морозов перехватил его руку.

– Это старьё, июльское. Вот это свежее, – он положил перед Кошкиным толстую папку. – Сводки за август и первую половину сентября. Читай, не обрадуешься.

Кошкин открыл папку. Первый лист, план-график производства. Цифры шли двумя колонками: план и факт. Факт отставал стабильно, на четверть, а то и на треть. Он пролистал дальше. Акты о браке. Докладные от цехов. Претензии военпреда. Переписка с поставщиками.

– Коробка передач, – сказал он, не поднимая глаза. – Ты писал, что проблема. Насколько серьёзно?

Морозов сел на край стола, закурил.

– Серьёзно. Шестерни не выдерживают нагрузку. Термообработка идёт кое-как, металл не тот, что нужен. Я требовал сталь марки Х, дали обычную легированную. Говорят, Х нет в нужных объёмах, вся уходит на авиацию.

(Х – марка инструментальной легированной стали. Обозначение указывает на то, что сталь легирована хромом. Отсутствие цифры перед буквой указывает на содержание хрома в пределах 1–1,5%, цифра после буквы – на содержание углерода в десятых долях процента. Например, ×12 – сталь с содержанием хрома около 12% и углерода около 1%)

– Авиация важнее танков?

– Сейчас, видимо, да. Хотя я не понимаю, какой смысл гнать машины, если они разваливаются через сто километров. Лучше бы меньше сделали, но чтобы ходили.

Кошкин перевернул ещё несколько страниц. Остановился на акте испытаний. Две машины, обе вернулись с полигона с одинаковой поломкой. Разрушение зубьев шестерни главной передачи.

– Когда это было?

– Неделю назад. Обе машины сейчас в ремонте, меняем коробки целиком. Но это не решение, понимаешь? Это латание дыр. Пока не поменяем сталь или не пересмотрим режим термообработки, будет повторяться.

– С термистами говорил?

– Говорил. Они кивают, обещают, но ничего не меняется. У них свои проблемы: печи старые, режимы плавают, контроля нормального нет. Одна партия выходит нормальной, другая – брак.

Кошкин закрыл папку, откинулся на спинку стула. За окном грохотал цех, ровно, монотонно. Он слушал этот грохот и думал, что за лето ничего не изменилось. Те же проблемы, те же отговорки, те же обещания исправиться.

– Военпред сильно давит?

Морозов затянулся, выпустил дым в окно.

– Давит, но по делу. Он не придирается, он ловит реальные косяки. Люк, который заедает это не его блажь, это реальная проблема. В бою экипаж может не выбраться, если башню заклинит. Он это понимает, я понимаю, но цеха торопятся, и вот результат.

– Ты им сколько раз говоришь говорил про режим сварки?

– Раз сто, наверное. Но когда план горит, они не слушают. Им главное сдать машину, а что потом с ней будет это уже не их забота.

Кошкин потёр переносицу. Голова начинала болеть, тупо, давяще. Он достал из ящика стола графин с водой, налил в стакан, выпил медленно.

– Хорошо, – сказал он. – По коробке я разберусь. Поеду на металлургический завод, поговорю с директором. Если нужна сталь Х, пусть дадут. Если не могут дать, пусть объяснят толком, а не отписками. По сварке – созовём совещание с цехом. Без крика, без угроз, просто разберём технологию по шагам. Может, они сами не понимают, где косячат.

– А может, понимают, но надеются, что пронесёт, – Морозов усмехнулся. – Как обычно.

– Тогда не пронесёт, – Кошкин открыл папку снова, нашёл лист с фамилиями мастеров. – Кто у нас по сварке отвечает?

– Гринберг. Старый, опытный, но устал уже. Ему бы на пенсию, а он тянет лямку.

– Устал или забил?

– Устал. Он не забивает, он просто не успевает контролировать всё. У него три бригады, а он один. Пока обойдёт одну, в другой уже напортачили.

Кошкин записал фамилию на листке.

– Дадим ему помощника. Толкового, молодого, чтобы бегал и проверял. Гринберг будет методистом, а помощник контролёром. Разгрузим старика, может, дело пойдёт.

Морозов кивнул.

– Это разумно. У меня есть один парень на примете, Соколов. Недавно из училища, но толковый, схватывает быстро.

– Поставь его к Гринбергу. Пусть неделю походит, научится, а потом начнёт проверять швы до приёмки. Если поймает брак на стадии сварки, будет легче, чем потом всю башню переделывать.

Морозов затушил окурок в пепельнице, встал.

– Ещё одна проблема есть. Литейка. Я тебе про катки говорил, но это не всё. Броневые листы тоже идут с раковинами. Не критично, но военпред начинает вопросы задавать. Если раковина на лобовой броне не примут машину, и будут правы.

– Раковины от чего? От шлака?

– От спешки. Металл не дают отстояться, форму заливают раньше времени. Шлак не успевает всплыть, вот и лезет в тело отливки.

Кошкин встал, подошёл к окну. Внизу, во дворе, рабочие катили платформу с деталями. Один из них споткнулся, чуть не упал, выругался. Другой засмеялся.

– Позвони начальнику литейного цеха, – сказал Кошкин, не оборачиваясь. – Скажи, что я завтра приду к ним. Рано утром, до начала смены. Посмотрю, как они работают.

– Он обрадуется, – усмехнулся Морозов.

– Не должен радоваться. Должен исправить косяки, – Кошкин обернулся. – Я понимаю, что план давит. Я понимаю, что сверху требуют машины, а не отговорки. Но если мы будем гнать брак, то через полгода окажется, что половина танков не выехала из парка. И тогда никакой план не поможет.

Морозов кивнул молча. Он понимал, всегда понимал. Просто понимание не всегда помогало, когда давили сверху и снизу одновременно.

– Ладно, – сказал Кошкин. – Давай по остальным пунктам. Что там ещё в твоей папке страшного?

Морозов вернулся к столу, полистал бумаги.

– Башня. Ты видел, люк заедает. Но это не единственная проблема. Командирская башенка, я писал тебе, нужна позарез, а её всё нет. Обещали сделать опытную к сентябрю, не сделали. Теперь говорят к октябрю.

– Почему задержка?

– Конструкция сложная. Бронестекло нужно специальное, триплекс. Его делает только один завод, в Ленинграде. А у них свои проблемы, не успевают.

– Значит, надо ехать в Ленинград, – сказал Кошкин.

– Я могу съездить, – сказал Морозов. – На неделю. Договорюсь там, может, ускорят.

– Езжай.

– Хорошо. Поеду на следующей неделе. Попробую договориться.

Они ещё час сидели над бумагами. Разбирали каждую проблему отдельно, искали решения, записывали. К обеду стол был завален листками с пометками, и голова у Кошкина гудела, как после ночной смены.

– Достаточно на первый день, – сказал он, откладывая карандаш. – Пойдём, покурим. А то от этих бумаг уже мутит.

Они вышли во двор. Солнце стояло высоко, припекало. Морозов закурил, протянул пачку Кошкину. Тот покачал головой.

– Бросил?

– Фридлянд сказал бросить. Пока слушаюсь.

– Надолго хватит?

– Не знаю, – Кошкин усмехнулся. – Может, до вечера.

Они постояли молча. Во дворе грузили платформу, лязгали цепи, кто-то ругался. Обычный рабочий день. Один из тысячи.

– Слушай, – сказал Морозов, глядя куда-то в сторону. – Ты там, в Крыму, отдохнул хоть немного?

Кошкин помолчал.

– Лёгкие подлечил. Это главное.

– А голова?

– Голова не лечится. Она и там работала.

Морозов затянулся, выпустил дым.

– Ну вот и славно. Значит, вернулся в форме.

Кошкин посмотрел на него. Морозов не смотрел в ответ, разглядывал окурок между пальцами.

– В какой форме вернулся, в такой и буду работать, – сказал Кошкин. – Главное, чтобы завод работал. Остальное приложится.

Литейный цех работал в две смены. Кошкин пришёл в пять утра, когда ночная смена ещё не закончилась, а дневная не началась. Самое время посмотреть, как на самом деле идут дела, без подготовки и парадного вида.