Текст книги "Урановый след (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава 29 
Сырой угол

У двери с утра уже стоял чужой. И не из тех, что приходят с бумагой, суют нос куда не надо, а потом исчезают. Этот был молодой, в шинели, с винтовкой. Стоял, переминался с ноги на ногу, воротник поднят, нос красный. Увидел Егора Савельевича сразу выпрямился, будто его кто одёрнул.

– Вы кто? – спросил.

Егор Савельевич остановился, посмотрел на него снизу вверх. Не то чтобы парень был высокий просто спина с утра ещё не давала толком разогнуться.

– А ты кто? – сказал он.

Парень помялся.

– Пост охраны.

– Вижу, что не почтальон.

Он полез за ключами. Парень всё ещё смотрел настороженно, будто ждал, что старик сейчас полезет в драку или в подвал без спросу шмыгнёт.

– Мне велено никого не пускать без отметки, – сказал он.

– Это хорошо, – буркнул Егор Савельевич. – А то я уж думал, совсем дурака поставили.

Парень моргнул.

– Так вы…

– Я здесь и был, пока тебя ещё в шинель не завернули. Подвинься.

Тот отступил, не сразу. Видно было, что про Егора Савельевича ему сказали, но как он выглядит, не объяснили. Ну и ладно. Во дворе было сыро и серо. Ночью, кажется, подморозило, а к утру опять отпустило. Под ногами похрустывало чем-то тонким, мокрым. С набережной тянуло ветром. Окна во втором корпусе стояли тёмные, только на кухне у кого-то уже горел свет. Обычное утро. Только у подвальной двери теперь топтался часовой. Очень обычное, конечно.

Егор Савельевич отпер каморку, вошёл, на столе лежала новая толстая тетрадь в серой обложке. Сверху карандаш, тупо заточенный, будто его точил человек злой или торопливый. На подоконнике окурок в блюдце. Он окурки в блюдца не складывал, у него для этого банка жестяная была. Значит, сидели здесь вчера без него.

Егор Савельевич снял шапку, повесил на гвоздь. Печка ещё тлела, но в каморке всё равно было промозгло. Он подвинул тетрадь к себе. На первой странице уже кто-то вывел:

Пост № 4. Учёт дежурств.

Красиво вывел. С нажимом. Будто от этого подвал крепче станет. Он хмыкнул, налил себе чаю из чайника. Чай был вчерашний, чуть тёплый. Сойдёт.

Потом снова взял связку ключей и пошёл вниз. Теперь дверь открывалась легко. Слишком легко. Новая коробка, свежая доска, петли не скрипят ещё. Егор Савельевич задержался на секунду, глянул на светлое дерево, на тёмные следы сапог у порога. Не нравилось ему не то, что поставили новую, а то, как быстро её поставили.

Внизу пахло уже совсем не так, как раньше. Не одной сыростью. И не капустной бочкой. Пахло мукой, мешковиной, пылью, сухим зерновым теплом каким-то, хотя в подвале было холодно. Вчера этот запах ещё пробивался сквозь сырость, а теперь уже держался прочно.

Егор Савельевич постоял на нижней ступеньке, привыкал. Мешки стояли в два ряда вдоль стены. Ящики дальше, аккуратно как по шнуру почти. Вчера он сам кричал, чтобы не жали к кирпичу, и, видно, запомнили. Щель оставили. Небольшую, но оставили. Уже хлеб. Он прошёлся медленно. Один мешок тронул ладонью. Потом другой. Сухие. Нормально.

Сверху послышались шаги, потом голос:

– Здесь он?

Егор Савельевич узнал молодого, вчерашнего. Тот, который сначала чихал, потом записывал, потом ходил весь в известке.

– Здесь, – отозвался он, не поднимая головы.

Молодой спустился быстро, чуть не пролетев последние две ступени. Сегодня он был в телогрейке поверх того же пальто. Волосы примяты, лицо помятое тоже. Не спал, видно, толком. Или встал ни свет ни заря.

– Доброе утро, – сказал он.

– У кого доброе, – ответил Егор Савельевич.

Молодой оглядел мешки, полез в свою папку.

– Сегодня ещё подвезут.

– И без тебя вижу, – сказал Егор Савельевич.

– Почему?

Тот и сам понял, что спросил глупость. Посмотрел на пустой дальний отсек, на проходы и новую дверь.

– А. Ну да.

Помолчал. Лист перевернул.

– Сказали, надо уплотнять. Возможно, сюда ещё встанет третий ряд.

Егор Савельевич медленно выпрямился. Не до конца, как мог.

– Чего надо?

– Уплотнять. Времени мало. Нам вчера вечером…

– Кому это – «нам».

– Ну… – молодой запнулся. – Нам по участку.

– Уплотнять у себя в бумагах будешь, – сказал Егор Савельевич. – Здесь третий ряд не встанет.

– Но если проход сузить…

– Проход сузить, отдушину закрыть, потом ходить боком и плесень нюхать? Хорошее дело.

Молодой покраснел. Немного.

– Я не сам придумал.

– Это я уже понял.

Сверху опять шаги. На этот раз тяжёлые. И голос другой, незнакомый:

– Что у вас тут?

Человек спускался не торопясь, но так, будто привык, что его ждут. Лет сорок, может. Пальто расстёгнуто, шарф тёмный, лицо сухое, скучное. Такое потом и не опишешь толком.

Он спустился, не поздоровался. Сразу глянул на мешки, на проход, на стены.

– Рогов? – спросил.

– Ну.

– Почему не используете дальний отсек?

– Потому что там сыро.

– Сейчас сухо.

– Сейчас сухо, а потом будет сыро.

Человек посмотрел на молодого.

– Это он вчера говорил?

– Да, – быстро ответил тот. – Мы отметили как зону риска.

– Риска, – повторил незнакомый без всякого выражения. Потом перевёл взгляд на Егора Савельевича. – А другого места у нас, по-вашему, навалом?

Егор Савельевич пожал плечом.

– Я не по-моему тут хожу. Я по подвалу хожу. Он если тянет, то ему всё равно, навалом у вас места или нет.

Тот помолчал. Не обиделся. И не разозлился. Это было хуже. Такие обычно спорить не любят – просто делают по-своему.

– Сегодня сюда пойдёт дополнительная партия, – сказал он. – Если не хватит основного отсека, займёте дальний. Временно.

– Временно потом и сгниёт, – буркнул Егор Савельевич.

– Что?

– Ничего. Говорю ваше дело.

Молодой стоял между ними молча, не зная, куда деть глаза.

Незнакомый сделал ещё несколько шагов, остановился у стены, где уже стояли мешки. Носком ботинка постучал по полу.

– Здесь сколько ещё можно поставить?

Егор Савельевич не ответил.

Тот повторил:

– Сколько?

– Если по уму – ряд. Может, полтора.

– А не по уму?

Егор Савельевич упёрся в него взглядом.

– А не по уму вы и без меня умеете.

Молодой дёрнулся, будто сейчас снова станет неловко. Но незнакомый только кивнул.

– Ладно. Посмотрим на месте.

И вот это «посмотрим» Егору Савельевичу не понравилось больше всего. Потому что оно всегда значило одно и то же: сначала нагрузят, потом будут разбираться, почему не лезает.

Незнакомый ушёл наверх так же спокойно, как спустился. Молодой остался. Постоял ещё секунду, потёр шершавой ладонью нос.

– Он из районного снабжения, – сказал зачем-то.

– Хоть из царской палаты, – ответил Егор Савельевич. – Стена от этого суше не станет.

Молодой вздохнул. Полистал бумаги.

– Вы… вы правда думаете, потянет?

– Что потянет?

– Стена.

Егор Савельевич подошёл к дальнему углу, присел, стукнул костяшками по кирпичу. Звук был глухой, неприятный.

– Вот слышишь? – сказал он. – Это не сухой кирпич.

Молодой тоже присел, неловко, в телогрейке своей, потрогал ладонью стену. Потом пальцы понюхал, будто по запаху что-то понять можно.

– На ощупь ведь сухо.

– На ощупь. А я тебе не про сегодняшний день говорю.

Молодой поднялся, отряхнул колени.

– Просто места мало.

– А места всегда мало, – сказал Егор Савельевич. – Ума только ещё меньше.

Он прошёлся обратно к проходу, опять оглядел мешки. Стояли вроде правильно. Пока. Сверху во дворе уже завёлся мотор. Потом ещё один. Молодой тоже услышал. Поднял голову.

– Началось, – сказал он тихо. Не Егору Савельевичу даже, а сам себе.

– Да нет, – буркнул тот. – Это ещё только собираются.

Егор Савельевич поднялся по лестнице первым. Уже на верхней ступени остановился и оглянулся вниз. Подвал стоял тихий, как всегда. Свод, кирпич, мешки, белёсая пыль у стены. Только теперь в этой тишине уже было что-то другое. Не пустота. Ожидание, что ли.

Во дворе и правда стояли два грузовика. Под брезентом мешки. Плотно. Так, что борта чуть просели. Возле первой машины курил шофёр, возле второй уже возились грузчики, натягивали рукавицы. Чужой, из районного снабжения, стоял рядом и о чём-то говорил часовому у двери. Молодой инженер выбрался следом за Егром Савельевичем и сразу полез в бумаги.

– Сколько? – спросил Егор Савельевич.

– По накладной… – Молодой перелистнул лист. – Тридцать два мешка и двенадцать ящиков.

Егор Савельевич на секунду прикрыл глаза.

– Это сюда?

– Часть в соседнюю точку, – быстро сказал молодой. – Но сколько именно сейчас уточнят.

– «Сейчас», – повторил Егор Савельевич. – У вас всё сейчас.

Чужой обернулся на них.

– Разгружаем быстро, – сказал он. – Без толкотни. Первый грузовик сюда полностью. Со второго по обстановке.

– По какой ещё обстановке, – буркнул Егор Савельевич.

– По той, что я вижу, – ответил тот.

Первый грузовик пошёл ещё терпимо. Мешки носили по одному. Грузчики ругались сквозь зубы, но ступали аккуратно. Егор Савельевич стоял внизу и сразу показывал, куда ставить. Здесь щель оставь. Тут не жми. В этот ряд выше не поднимай. Ящики к отдушине не суй. Пару раз чужой сверху пытался подгонять:

– Быстрее.

Но пока всё держалось. Сбой пошёл со второго грузовика. Места в основном отсеке уже оставалось мало. Егор Савельевич это видел ещё до того, как последний мешок с первой машины лег на пол. Проход сузился. Нагромоздили бы ещё немного и сами потом боком полезли бы.

– Всё, – сказал он, когда двое грузчиков стащили вниз очередной мешок. – Хватит. Дальше некуда.

– Есть куда, – отозвался чужой сверху. – В дальний отсек.

– Я тебе про него уже всё сказал.

– Я тоже сказал.

Грузчики стояли на лестнице с мешком между ними и ждали, кто кого переспорит. Молодой инженер, как назло, полез сверяться с накладной и молчал. Вот же помощь.

– Туда нельзя, – сказал Егор Савельевич уже громче. – Там стена тянет.

– Сегодня она ничего не тянет, – ответил чужой. – Ставьте.

Грузчики шагнули было в дальний проход. Егор Савельевич встал поперёк.

– Ставь обратно, – сказал он.

Один грузчик фыркнул.

– Ты, дед, определись уже.

– Я определился давно. Это у вас каждый раз новое.

Чужой спустился на две ступени ниже. Не быстро. Без суеты.

– Рогов, – сказал он. – Или вы сейчас отходите, или я распоряжусь без вас. Не задерживайте работу.

Голос у него был ровный, и от этого ещё хуже. Крикнуть проще. Ровный человек уже всё решил. Савельевич смотрел на него молча. Потом шагнул в сторону.

– Ставьте, – сказал чужой.

Первый мешок ушёл в дальний отсек. Почти к самой стене. Егор Савельевич скрипнул зубами.

– Не жми к кирпичу, говорю.

– Места нет, – бросил сверху чужой.

– Будет тебе «нет».

Второй мешок ещё втиснули. Третий тащили уже кое-как. На повороте один из грузчиков поскользнулся, мешок сорвался с плеча и грохнулся на край ступени. Ткань лопнула сбоку, мука брызнула на сапоги, на стену, на ступени.

– Твою мать, – выдохнул грузчик, хватаясь за край мешка.

– Поднимай, – крикнул сверху чужой. – Не стой.

– Да он рваный уже!

– Не выдумывай.

Егор Савельевич подошёл, присел. Белая мука сыпалась из прорехи тонкой струйкой.

– Этот вниз уже не тащи, – сказал он. – Его в сторону, пересыпать надо.

– Куда в сторону? – раздражённо спросил чужой. – У нас тут не лавка.

– А потом ты мне его в общий ряд поставишь? Чтобы он до вечера весь потянул?

Мешок отволокли к стене у входа, на площадку у лестницы. Мука всё равно просыпалась, оставляя белую дорожку. Один из грузчиков матерился, второй только сопел. Молодой что-то лихорадочно писал.

– Сколько сейчас принято? – спросил чужой.

– Девятнадцать мешков и… – молодой запнулся, пересчитал глазами. – И шесть ящиков.

– С этим что? – чужой кивнул на рваный.

– Повреждённый.

– Это я вижу. В учёт он идёт?

Молодой замялся.

Егор Савельевич только крякнул. Началось.

– Если принят на хранение, то да, – сказал молодой. – Но если пересыпать…

– Значит, примите и пересыпьте.

– А во что? – спросил один из грузчиков, вытирая муку с рукава.

Тишина вышла на секунду. Дурацкая такая. Потому что спрашивал он дело.

– Найдите мешок, – сказал чужой.

– Где ж я тебе его найду, – пробурчал грузчик.

– В каморке посмотри, – сказал Егор Савельевич. – Там старые пустые были.

Все на него посмотрели так, будто он сам этот мешок для них спрятал.

– Ну так что стоите, – огрызнулся он. – Или мне за вас искать?

Пока один грузчик пошёл в каморку, второй с молодым инженером придерживали рваный мешок, чтобы не сыпалось дальше. Чужой стоял на лестнице, смотрел вниз и, кажется, считал про себя. Ему не нравилось, что день уже пошёл криво. Это было видно. Но не потому, что жалко муки, аотому что график срывался.

Егору Савельевичу это тоже не нравилось. Только по другой причине. Дальше понеслось уже без порядка. Новый пустой мешок нашли. Пересыпали кое-как. Половина на совке, половина с пола, половина чёрт знает где – ну не половина, конечно, но много ушло. Молодой инженер записывал всё подряд, потом зачёркивал, потом снова писал. Чужой раздражался. Грузчики злились. И на этом фоне мешки всё равно продолжали идти вниз.

В дальний отсек поставили ещё четыре. Савельевич сперва ругался, потом понял, что горло только зря дерёт. Стал хотя бы двигать их так, чтобы не влепляли совсем уж в стену. Щель оставь. Выше не ставь. Этот не сюда. Этот поверни. Там проход оставь. Если уж делают дрянь, пусть хотя бы не до конца дрянь.

К середине дня в подвале стало тесно. Воздух густой. Мешковина, мука, людской пот, холодная сырость из дальнего угла – всё перемешалось. На ступенях белели следы сапог. Один ящик поставили поперёк прохода, Егор Савельевич сам оттолкнул его ногой к стене.

– Не видишь, куда ставишь? – рыкнул на грузчика.

– Да вижу я всё, дед.

– Ни черта ты не видишь.

Молодой инженер, весь уже в пыли, с красными глазами, пересчитывал ящики второй раз. Потом третий. Потом полез наверх сверяться с накладной.

Через десять минут спустился обратно – лицо совсем уже нехорошее.

– Не сходится, – сказал он.

– Что не сходится? – сразу спросил чужой.

– По мешкам.

Егор Савельевич даже не удивился.

– Сколько должно быть?

– Тридцать два.

– А есть?

Молодой посмотрел на записи, потом на ряды, потом снова в бумаги.

– Если считать повреждённый как принятый, тогда тридцать один. Если отдельно… тогда вообще непонятно.

– Как это непонятно? – чужой спустился ниже. – Ты что там весь день писал?

– Я писал, – молодой вспыхнул, – но у нас один рваный, потом часть ушла на пересыпку, потом два мешка оставили у входа, потому что места…

– Какие два мешка?

– Те, что велели пока не спускать.

Егор Савельевич усмехнулся без радости.

– Началось, – сказал он.

Один из грузчиков сверху крикнул:

– Так эти два куда теперь? Назад на машину, что ли?

Чужой резко обернулся.

– Почему назад? Вниз.

– Куда вниз-то? – не выдержал Егор Савельевич. – Ты сам сюда посмотри.

Он схватил молодого за рукав, подтянул к дальнему отсеку.

– Видишь? Видишь, что у тебя тут уже прохода нет? И вот эту стену видишь? И как мешок стоит, видишь?

Один мешок в углу и правда прижали слишком плотно. Егору Савельевичу это ещё час назад не понравилось, но в общей сутолоке он не добрался его передвинуть. Теперь у нижнего края ткань потемнела. Пока едва заметно. Но потемнела. Молодой присел.

– Это что?

– Это то, что я тебе с утра говорил.

Он ткнул пальцем в мокроватое пятно.

– Потрогай.

Молодой потрогал. Отнял руку.

– Чёрт.

Чужой тоже подошёл. Наклонился. На секунду лицо у него стало живое, даже злое. Но только на секунду.

– Этот убрать, – сказал он.

– Ага, – ответил Егор Савельевич. – А куда? На голову себе?

Чужой не ответил. Смотрел на пятно, как будто одним взглядом мог его высушить. Наверху кто-то снова хлопнул дверцей грузовика. По двору тянуло ветром. Часовой кашлянул.

– Ладно, – сказал чужой наконец. – Повреждённый и этот сырой в отдельный учёт. Остальные уплотняем.

Егор Савельевич даже не сразу понял, что услышал.

– Чего?

– Остальные уплотняем. Времени нет.

К вечеру грузовики ушли. Во дворе опять стало пусто, только белые полосы муки тянулись от подвала к арке, будто кто-то дорогу мелом метил. Грузчики уехали злые. Часового сменили. В каморке чужой из снабжения сидел над бумагами вместе с молодым, оба молчали. Слышно было, как страницы шуршат, как карандаш царапает, как печка потрескивает.

Егор Савельевич спустился вниз один. Сырой мешок передвинули, но толку. Нижний край уже схватил влагу. Не так чтобы всё пропало сразу. Но пошло. Это Егор Савельевич видел. Ещё день-два так постоит – и привет.

Он тронул ткань ладонью. Холодная. Нехорошая. Рядом стоял рваный, пересыпанный кое-как, перевязанный уже другой верёвкой. Тоже красавец.

Сверху послышался голос молодого:

– Двадцать девять в основном ряду, один повреждённый, один сырой, два у входа…

Потом голос чужого:

– Значит, пиши тридцать два принято, два временно не размещены.

– Но это же не…

– Пиши.

Егор Савельевич медленно выпрямился. Вот оно что. Не сошлось не потому, что мешок пропал. И не потому, что украли. Пока ещё нет. Просто жизнь у них не влезала в бумагу, а бумагу всё равно надо было сдать. Вот и всё.

Он постоял ещё немного, оглядел ряды. Подвал больше не казался ему знакомым. Тот же свод. Те же стены. Та же сырость в дальнем углу. А будто не его уже место. Будто его просто оставили тут смотреть, как чужая спешка будет медленно делать своё.

Наверху хлопнула крышка стола. Чужой из снабжения ушёл, не попрощавшись. Молодой ещё остался, судя по шагам. Сидел, наверное, лоб тёр и не мог понять, где именно день развалился. А день не развалился. Он просто пошёл как пошёл.

Егор Савельевич ещё раз потрогал сырой угол. Потом мешок. Потом ступень у лестницы, на которой днём рвануло ткань. Ничего особенного. Обычная работа. Обычная спешка. Обычное враньё в конце дня, чтобы числа сошлись. Только почему-то от этого было муторнее, чем если бы просто украли.

Когда он поднялся, в каморке сидел один молодой инженер. Без телогрейки уже, в мятом пальто. Перед ним лежали бумаги, накладная, тетрадь поста, ещё какие-то листы. Глаза красные. На пальцах мука въелась в кожу и никак не оттиралась.

– Ушёл? – спросил Егор Савельевич.

– Ушёл.

– Ну и хорошо.

Молодой поднял на него взгляд.

– Вы были правы.

– Велика радость.

Тот потёр лицо ладонями.

– Я ведь видел, что туда нельзя. Видел же.

– Видел, – согласился Егор Савельевич. – Только у вас это ничего не значит. Пока сверху не велят.

Молодой молчал.

– Не думай, – сказал Егор Савельевич, садясь на табурет. – Дальше хуже будет.

– Почему?

– Потому что сегодня два грузовика. Завтра три. А подвал всё тот же.

Молодой посмотрел на бумаги, потом на дверь, за которой уже топтался новый часовой.

– По документам всё равно вышло ровно, – сказал он. – А я сижу и понимаю, что неровно.

Егор Савельевич хмыкнул.

– Это ты ещё легко отделался. Вот когда у тебя по документам сухо, а внизу мокнет тогда и начнётся.

Чай в чайнике был почти холодный. Егор Савельевич всё равно налил себе стакан. Глотнул. Железом отдавало. За окном уже темнело. Во дворе хлопнула калитка. Кто-то быстро прошёл по сырому снегу, скрипнул сапогами. Город жил своей жизнью. Только теперь Егору Савельевичу всё время казалось, что под этой жизнью уже что-то копают. Не лопатой даже, бумагой, приказом, спешкой. Домой он шёл поздно. Дочь уже уложила внука. На кухне стояла миска со щами, накрытая тарелкой. Он сел, снял крышку. От щей шёл пар.

Ночью он долго не спал. Лежал, слушал, как за стеной кто-то кашляет, как внизу хлопнула дверь, как на улице поздний грузовик проехал по мокрому. А сам всё видел перед глазами этот угол. Сырой, тихий, вроде пустяк. И мешок у стены. Один. Всего один. Только дело было не в нём. Завтра привезут ещё.

Глава 30 
О мирной жизни

Проснулся Анисимов разбитый. Будто и не ложился. За окном ещё толком не рассвело. В комнате было душно, одеяло сбилось в ноги, шея затекла так, что он сперва даже голову повернул не сразу. На стуле висели вчерашние брюки, в кармане у них шуршала сложенная вчетверо бумага. Он сел на кровати, потёр лицо ладонями, потом сразу полез в карман.

Список адресов. Вчера ему сунули его уже на выходе. Молча. Как дают не работу даже, а продолжение работы, которая уже идёт и без тебя. Тогда он только глазами пробежал: Васильевский, Выборгская, Лиговка, Обводный, Петроградская сторона. Дворы, корпуса, подвалы, полуподвалы. На кухне в коммуналке уже кто-то гремел чайником. За тонкой перегородкой хрипло кашлянул сосед. Анисимов развернул лист ещё раз.

Умылся он наспех. На кухне соседка уже резала хлеб, не поднимая глаз. На столе пахло вчерашней капустой и крепким чаем. Анисимов сунул список обратно в карман, проглотил полстакана кипятка, обжёгся и вышел.

В управлении было людно уже с утра. В коридоре топтались люди с папками, с ящиками инструментов, с какими-то завернутыми в мешковину рулонами. Пахло мокрыми шинелями, сапожной ваксой и табаком. Двери хлопали, кто-то спешил по лестнице, кто-то ждал под стеной, глядя в одну точку. У Швецова в кабинете горела лампа, хотя день уже брезжил. Сам Швецов сидел за столом в том же виде, что и вчера: сухой, ровный, будто не спал не меньше других, но следов этого на нём не осталось.

– Опаздываете, – сказал он.

Анисимов глянул на часы, но промолчал. Бесполезно.

– Поедете по этим адресам. – Швецов подвинул к нему новый лист, ещё плотнее исписанный. – Смотрите по месту пригодность, объём, доступность для разгрузки, необходимость ремонта. Если помещение занято отмечаете, кем и чем. Если можно освободить быстро, то отдельно. Если нельзя тоже отдельно.

Анисимов пробежал глазами список. Восемнадцать адресов.

– Успеете? – спросил Швецов.

– Постараюсь.

– Не «постараюсь». Успеете.

Он достал из папки сложенную карту, ткнул ногтем в несколько точек.

– Здесь уже начали. Смотрите, чтобы не было самодеятельности. По старым подвалам особенно.

– Понял, – сказал Анисимов.

– Если поняли, идите.

Первый адрес был на Петроградской. Подвал при старом кооперативном складе. Во дворе уже стояла телега, двое мужиков вытаскивали из проёма обломки старых стеллажей. Третий, в кепке, стоял сбоку и ругался на всех подряд на стеллажи, на двор, на погоду, на то, что доски опять не туда несут.

– А вы кто? – спросил он, увидев Анисимова.

– Осмотр.

– Ещё один, – сказал тот без удивления.

Подвал там оказался терпимый. Стены сухие, свод крепкий, лестница узкая. Телегу близко не подвести значит, всё на руках. Внутри тянуло мышами. Не сильно, но достаточно.

Анисимов присел у стены, провёл пальцами по кирпичу, глянул на отдушину, на ступени, на вход. Писал он уже быстро, почти не задумываясь над формой. Не до красоты. Со второго адреса его выгнали почти сразу там в подвале стояла вода. Не по щиколотку ещё, но близко.

– Весной тут и выше бывает, – сказал дворник, засунув руки в рукава. – Тут не склад, тут карасей разводить можно.

Анисимов записал. На третьем адресе подвал, наоборот, оказался хороший. Сухой. Отдельный вход. Почти пустой. Только в дальнем углу громоздились поломанные спинки, шкафы без дверец и какой-то списанный хлам.

– Это чьё? – спросил он у женщины в ватнике, которая вышла из соседней двери.

– Чьё-чьё… ничьё уже. Списанное.

– Освободить можно?

Она посмотрела на него долго, устало.

– Можно всё. Людей бы дали.

К полудню пальцы у него замёрзли так, что карандаш всё время норовил выскользнуть. В трамвае, которым он ехал на Выборгскую, было жарко и тесно. Кто-то толкал его папкой в бок, кто-то наступил на носок, у окна плакал ребёнок. За стеклом тянулись всё те же дома, дворы, вывески, сырой снег у мостовой. Ленинград жил как жил. Люди ехали по своим делам, несли авоськи, ругались на кондуктора. Никто бы не подумал, что он с утра уже облазил полгорода и в каждом втором подвале слышал одно и то же: если подсушить, если расчистить, если людей дать, если время будет. Всё упиралось в это «если».

На Выборгской подвал уже приняли под хранение. Это было видно с порога. Новая дверь. Следы мешковины на ступенях. Белёная стена у входа. В углу лопата. И часовой у двери такой же молодой, как вчерашний у Егора Савельевича. Сидел на ящике, мёрз, но лицо держал серьёзное.

Внутри работали на ходу. Двое ставили стеллажи, третий белил стену, четвёртый спорил с кем-то над листком бумаги. И в этой суете чувствовалось уже не обычное хозяйство. Всё делалось так, будто срок уже вышел, а людям об этом сказали только утром.

– Кто у вас тут главный? – спросил Анисимов.

– Сейчас подойдёт, – отозвался белильщик, не переставая водить кистью.

Главный оказался лысоватым мужиком лет пятидесяти. На лице у него было такое выражение, будто всё это ему до смерти надоело ещё вчера.

– Из района? – спросил он.

– Да.

– Ну тогда смотрите. Только быстро. У нас к вечеру две машины.

Анисимов спустился в подвал. Всё вроде бы шло правильно. Проходы оставлены, отдушину не забили, стеллажи не впритык. И от этого делалось только хуже. Потому что вчера у Егора Савельевича было так же: сначала вроде правильно, а потом как вышло.

– Давно начали? – спросил он.

– Третий день.

– И много таких точек?

Мужик коротко усмехнулся.

– А я почём знаю. Мне сказали – делай. Я и делаю.

На Лиговке его встретила старуха в платке и с порога заявила, что никто никуда ничего выносить не будет, потому что в подвале у неё картошка, у зятя инструмент, а у соседа дрова, и вообще сперва надо людей спрашивать. На Обводном в одном подвале уже стояли ящики с консервами, но учётчик никак не мог внятно сказать, почему по бумаге их четырнадцать, а на месте тринадцать. Ещё в одном дворе молодой мастер срывал голос на грузчиков. Те загромоздили отдушину ящиками и спорили, что «потом переставят».

И везде было одно и то же. К вечеру у Анисимова уже двоилось в глазах от этих дворов-колодцев, сырых арок, подвалов, лестниц, отдушин под сводами. Он ездил, ходил, записывал, вычёркивал, снова записывал. На одном адресе ему сунули кружку кипятка, и он выпил её залпом, даже не чувствуя вкуса. На другом пришлось самому подхватить ящик, потому что грузчиков не хватало, а ящик уже сняли с телеги и он мешал проходу. Потом полчаса сидела заноза в ладони, а вытащить её было некогда.

Когда он вернулся, в управлении уже пустело. За окнами стемнело окончательно. В кабинете Швецова горела лампа.

– Ну? – спросил тот.

Анисимов молча положил на стол список.

– Что скажете? – спросил он наконец.

Анисимов сначала хотел ответить быстро, но запнулся. Слишком много всего за день налипло.

– Мест мало, – сказал он. – Людей ещё меньше. И все торопятся.

– Это я и без вас знаю.

– Если так гнать, начнут портить.

– Уже начали, – спокойно сказал Швецов.

Анисимов поднял на него глаза.

– Тогда зачем так гнать?

Швецов откинулся на спинку стула и посмотрел на него уже не поверх бумаг, а прямо.

– Потому что потом будет поздно, – сказал он.

И всё. Никакой злости. Никакого нажима. Просто сказал, как про погоду.

– Сядьте, – добавил он.

Анисимов сел. Швецов выдвинул из-под папок карту. Не ту, что утром, с несколькими метками. Другую. Большую. Развернул на столе, прижал чернильницей край. Анисимов сначала даже не понял, на что смотрит. Ленинград был весь в точках. Где кружок, где крестик, где цифра рядом. Васильевский, Выборгская, Петроградская сторона, Обводный всё усыпано. Он провёл взглядом по карте и вдруг очень ясно ощутил, как за день обманул сам себя. Один подвал. Потом второй. Потом десяток. Всё ещё можно было думать, что это разгоняют перестраховщики на местах. Но карта уже не оставляла такой лазейки.

– Это что? – спросил он тихо.

– То, чем вы сегодня занимались, – ответил Швецов. – И чем будете заниматься дальше.

– Это всё…

– Не всё. Только ваш участок и соседние.

Анисимов стоял над картой, упёршись пальцами в край стола, и чувствовал, как внутри становится холодно.

– Зачем? – спросил он и тут же понял, что вопрос зря сорвался.

Швецов не ответил сразу. Смотрел на карту так, будто разговаривал сейчас не с Анисимовым, а с ней.

– Потому что если понадобится, – сказал он наконец, – искать места будет поздно. Идите домой, завтра продолжите.

Анисимов встал, но не ушёл сразу. Ещё секунду смотрел на карту. На точки. На свои сегодняшние адреса, которые там были всего лишь крошками среди прочих.

– По документам это как идёт? – спросил он.

Швецов чуть усмехнулся.

– Как хозяйственная работа.

На улице было уже совсем темно. Он шёл к остановке, прижимая папку под мышкой, и всё вокруг вроде бы осталось тем же, что утром. Прохожие, трамваи, мутный свет в витринах, сырая мостовая. В трамвае было людно. Кто-то наступил ему на носок, кто-то толкнул плечом. Женщина в платке держала сетку с хлебом. Двое рабочих спорили о чём-то заводском. Анисимов смотрел на этот хлеб и вдруг совершенно нелепо подумал, сколько буханок получается из одного мешка муки. И сколько подвалов нужно, чтобы потом хватило вот на таких в сетках, в пальто, в ватниках, с детьми на руках.

Домой он пришёл поздно. Разделся, сел на кровать, не зажигая света. В комнате было тихо. Даже соседи молчали, редкость. Только за окном прогрохотал трамвай. Он достал из папки свой список и развернул снова. Потом чистый лист. Попробовал было свести адреса для себя просто чтобы в голове не путалось. Написал три строки и бросил. Перед глазами всё равно стояла карта Швецова.