Текст книги "Урановый след (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Глава 13

10 мая 1940 года. Москва, Кремль

Половина девятого. Через час выезд на Центральный аэродром. Смотр новых самолётов.

Телефон зазвонил. Он снял трубку.

– Товарищ Сталин, машина подана, – голос Поскрёбышева, ровный, без интонаций. – Смушкевич на аэродроме, конструкторы прибыли.

– Хорошо. Еду.

Сергей встал, надел фуражку, взял папку с запиской о характеристиках самолётов. Вышел в коридор. Охранник шагнул следом.

Спустился по лестнице, прошёл через двор. Пахудин, его водитель, стоял у машины, держал дверь открытой. Старый, надёжный. Ещё с тридцать четвёртого года возит.

– Центральный аэродром, – сказал Сергей, садясь.

– Есть, товарищ Сталин.

Машина тронулась. Москва за окном: улицы, дома, редкие прохожие. Утро буднее, город просыпается медленно. Трамваи звенят на рельсах, грузовики везут товар к магазинам.

Сергей раскрыл папку, перечитал записку. Четыре машины. И-26 Яковлева, И-301 Лавочкина, И-200 Микояна, БШ-2 Ильюшина. Скорости от четырёхсот двадцати до шестисот тридцати. Вооружение от двух пулемётов до двух пушек. Потолок от девяти до двенадцати тысяч метров.

Цифры. Характеристики. За ними люди, заводы, годы работы. И вопрос: какая из этих машин будет воевать через год?

Все. Нужны все. Современная война требует современных машин. Танки, авиация, скорость. Устаревшие самолёты не помогут, сколько их ни строй.

Машина выехала за город, поехала по шоссе. За окнами поля, перелески, деревни. Весна в разгаре, зелень яркая, свежая.

Сергей закрыл папку. Смотрел в окно. Думал о том, что видел эти поля в другой жизни. Сожжёнными, изрытыми воронками, с обломками техники и могильными холмиками. Сорок первый, сорок второй. Отступление, окружения, потери.

Не будет этого. Если успеть. Если построить правильные самолёты, обучить лётчиков, подготовить аэродромы.

Четыре самолёта стояли в ряд на бетонке, и каждый обещал что-то своё. Острый нос, тупой нос, горбатый фюзеляж. Четыре машины, четыре конструкторских бюро, четыре ответа на один вопрос: чем будем воевать через год?

Сергей шёл вдоль линейки, заложив руки за спину. Рядом – Смушкевич, начальник ВВС, невысокий, быстрый, с двумя Золотыми Звёздами на груди. За ним конструкторы: Яковлев, Лавочкин с Горбуновым и Гудковым, Микоян с Гуревичем, Ильюшин. Ветер гнал по бетону мелкий мусор. Пахло бензином и машинным маслом.

– Докладывайте, – сказал Сергей.

Смушкевич кашлянул.

– Товарищ Сталин, перед вами опытные образцы новых истребителей и штурмовика. Все прошли заводские испытания.

Первая машина – изящная, с острым носом и низким крылом. На борту «И-26».

Яковлев шагнул вперёд. Тридцать четыре года, гладко зачёсанные волосы, уверенный взгляд. Заместитель наркома по опытному самолётостроению, любимец власти. Раскрыл папку на нужной странице и начал говорить, не сверяясь с бумагами.

– Недостатки? – спросил Сергей.

Яковлев переложил папку из одной руки в другую.

– Шасси. При посадке бывают поломки стоек. Три-четыре на сотню.

– Много. Что ещё?

– Обзор назад ограничен. Пилоты жалуются.

– Истребитель с плохим задним обзором, – сказал Сергей. – Это как часовой с повязкой на глазах. Исправить.

Яковлев кивнул, записал в блокнот. Рука не дрогнула, но желваки обозначились чётче.

Следующая машина – угловатая, с толстым фюзеляжем. «И-301». Лавочкин был старше, сорок лет, плотный, с залысинами.

– Шестьсот пять километров в час. Конструкция цельнодеревянная, из дельта-древесины.

– Почему дерево?

– Экономия алюминия. Дерево есть, алюминий – дефицит.

Сергей кивнул.

– Недостатки?

– Вес. Машина тяжёлая, манёвренность хуже, чем хотелось бы. Время виража – двадцать две секунды. У «Мессершмитта», по нашим данным, – двадцать.

Сергей помолчал.

– Работаем, – сказал Лавочкин, не дожидаясь вопроса. – Облегчаем конструкцию, меняем профиль крыла.

Микоян и Гуревич стояли у «И-200». Молодые, нетерпеливые.

– Шестьсот двадцать восемь, – сказал Микоян. – Самый быстрый из представленных. Мотор АМ-35А, тысяча триста пятьдесят сил. Машина рассчитана на перехват бомбардировщиков на больших высотах. Потолок – двенадцать тысяч.

Сергей посмотрел на конструкторов.

– На малых высотах как себя ведёт?

Микоян и Гуревич переглянулись.

– Хуже, – признал Гуревич. – Мотор оптимизирован под высоту. Внизу теряем в мощности.

– Война будет не в стратосфере, – сказал Сергей. – Доработать. Вариант с мотором для малых высот.

Четвёртая машина стояла в стороне. Не истребитель – штурмовик. Тяжёлый, горбатый, с бронированной кабиной и пушками под крыльями. Ильюшин, старше всех – сорок шесть. Спокойный, основательный, с крупными руками мастерового.

– БШ-2, бронированный штурмовик. Двухместный, по вашему указанию. Скорость – четыреста двадцать.

– Медленно.

– Зато живучий. Броня четыре-семь миллиметров вокруг мотора и кабины. Выдерживает пули и осколки. Две пушки, два пулемёта, шестьсот килограмм бомб или восемь реактивных снарядов.

Реактивные снаряды. Сергей вспомнил Софринский полигон, залп «Катюши», горящие мишени.

Сергей кивнул.

– Стрелковая установка работает?

– Испытания пройдены.

Сергей остановился у И-26, обошёл машину кругом. Изящная, лёгкая, крыло тонкое. Постучал костяшками по обшивке. Дюраль звенел глухо.

– Можно посмотреть, как летает?

Смушкевич и Яковлев переглянулись.

– Конечно, товарищ Сталин, – сказал Смушкевич. – Испытатель на месте.

Он махнул рукой механику. Тот подбежал к самолёту, полез в кабину. Через минуту мотор чихнул, закашлялся, заработал ровно. Винт закрутился, задул воздухом, поднял с бетона пыль и мусор.

Из ангара вышел лётчик. Молодой, лет двадцати пяти, в кожаной куртке и шлеме. Подошёл к Смушкевичу, козырнул.

– Капитан Пионтковский. Готов к вылету.

– Демонстрационный полёт, – сказал Смушкевич. – Фигуры высшего пилотажа. Покажите, что машина умеет.

Пионтковский кивнул, побежал к самолёту. Забрался в кабину, пристегнулся. Фонарь закрылся. Мотор взревел громче.

И-26 покатил по бетонке, развернулся к взлётной полосе. Постоял секунд десять, мотор ревел на форсаже. Потом рванул вперёд.

Разбег короткий, метров двести. Нос задрался, шасси оторвалось от земли. Самолёт пошёл вверх круто, почти вертикально. Набрал метров пятьсот, развернулся, прошёл над полем на бреющем.

Сергей следил за машиной. Быстрая. Манёвренная. Виражи получались плавные, без срыва в штопор.

Пионтковский сделал петлю, бочку, иммельман. Потом снизился, прошёл вдоль взлётной полосы вверх ногами. Перевернулся, сел. Пробег метров сто пятьдесят, тормоза взвизгнули.

Самолёт подрулил к ангару. Мотор заглох. Фонарь откинулся. Пионтковский вылез, снял шлем, подошёл к Сергею.

– Ваше впечатление? – спросил Сергей.

Лётчик помолчал. Вытер пот со лба.

– Хорошая машина, товарищ Сталин. Лёгкая, послушная. Набор высоты быстрый, виражи чистые. Но есть проблемы.

– Какие?

– Обзор назад плохой. Вижу только вперёд и по бокам. Сзади мёртвая зона. В бою это смерть. И шасси. Стойки слабые, при жёсткой посадке ломаются.

Яковлев стоял рядом, лицо каменное. Записывал в блокнот.

– Вооружение? – спросил Сергей.

– Пушка ШВАК бьёт хорошо. Пулемёты тоже. Но перезарядка долгая. Пока меняешь магазин, противник уходит.

Сергей кивнул.

– Спасибо, капитан. Свободны.

Пионтковский козырнул, ушёл к ангару.

Они отошли от самолётов, встали у ангара. Сергей закурил. Смушкевич достал папку.

– По срокам серийного производства: И-26 – к октябрю, И-301 – к декабрю, И-200 – к ноябрю, штурмовик – к началу следующего года. Всего к июню сорок первого – около тысячи новых истребителей и триста-четыреста штурмовиков.

Тысяча триста машин. У немцев – тысячи «Мессершмиттов», и каждый месяц с конвейеров сходят новые.

– Мало. Удвоить.

– Товарищ Сталин, заводы на пределе…

– Значит, расширить. Построить новые. Подключить смежников. Война не будет ждать.

Смушкевич молчал. Он понимал.

Сергей повернулся к конструкторам.

– Вопрос ко всем. Радиостанции.

Переглянулись. Неловкая пауза.

– На командирских – приёмо-передатчик, – сказал Яковлев. – На рядовых – только приёмник. Или ничего.

– Почему?

– Вес. Станция – двадцать килограммов. Антенна, провода – ещё пять.

Та же история, что с танками. Машины глухие, пилоты не слышат команд.

– Немецкие истребители имеют рации?

– По нашим данным – да, – ответил Смушкевич. – На каждой машине.

– Разберитесь. Найдите их станции, изучите. Истребитель без связи – не боевая единица, а мишень.

Он помолчал.

– И ещё. Бронеспинки.

Снова переглянулись.

– Не предусмотрено, – сказал Микоян. – Это же вес…

Сергей не повысил голос. Но что-то изменилось в интонации, и конструкторы это почувствовали – выпрямились, подобрались.

– Вы экономите десять килограммов. Пилот получает пулю в спину – гибнет. Самолёт потерян. Лётчик, которого учили два года, потерян. Это экономия?

Тишина. Конструкторы смотрели в землю.

– Бронеспинки на всех машинах. Обсуждению не подлежит.

Сергей отошёл в сторону. Смушкевич подошёл, встал рядом.

– Разрешите вопрос?

– Спрашивай.

– Вы сказали – война не будет ждать. Есть информация о сроках?

Сергей смотрел на лётное поле. Где-то вдалеке ревел мотор на прогреве.

– Война идёт. Скоро повернут к нам. Времени мало.

Смушкевич побледнел.

– Через год?

– Примерно.

– Мы не успеем.

– Успеем. Если будем работать, а не рассуждать о весе.

Он бросил папиросу, растоптал.

– Подготовка лётчиков. Сколько часов налёта у выпускника лётной школы?

– Сорок-пятьдесят.

– А у немецкого?

– Двести и выше.

В четыре-пять раз больше. Немецкий пилот умеет то, чему наш ещё не научился: стрелять с упреждением, маневрировать под огнём, ориентироваться в бою.

– Увеличить до ста. Минимум.

– Не хватит бензина. Не хватит инструкторов.

– Найти. Лучше меньше лётчиков, но подготовленных, чем много – но неумелых.

Смушкевич достал блокнот.

– И последнее, – сказал Сергей. – Тактика. Наши летают звеньями по три. Немцы – парами. Изучить. Если пары лучше – перейти. Традиция – не аргумент, когда речь о жизнях.

Он посмотрел на часы.

– Доклад через месяц. Бронеспинки, рации, налёт, тактика. Конкретные цифры и сроки.

В машине Сергей откинулся на спинку. За окном проплыли ангары, стоящие в ряд самолёты, взлётная полоса.

Тысяча триста машин к июню. Мало. Но если удвоить, если успеть с моторами, с заводами, с лётчиками.

Тринадцать месяцев. Можно успеть.

Нужно.

Глава 14 
Глаза

11 мая 1940 года. Москва, Кремль

На столе лежал доклад Шапошникова. Сорок три страницы машинописного текста, карты, схемы. Сергей перелистывал, читал, делал пометки карандашом.

 «Операция Везерюбунг. Вторжение в Данию и Норвегию. 9 апреля 1940 года».

 Дания капитулировала за шесть часов. Норвегия держалась два месяца, но итог был предрешён с первого дня.

 Сергей остановился на странице с картой. Шесть точек высадки, отмеченных красным: Осло, Кристиансанн, Ставангер, Берген, Тронхейм, Нарвик. Линии от каждой – маршруты кораблей. Стрелки вглубь страны – направления наступления.

 Он перелистнул. Таблица времени высадки. Осло: 5:20. Кристиансанн: 5:10. Берген: 5:15. Ставангер: 5:25. Тронхейм: 5:30. Нарвик: 5:15.

 За двадцать минут шесть городов на протяжении тысячи трёхсот километров береговой линии. Немцы ударили везде одновременно.

 Сергей достал блокнот, записал: «Синхронизация. Как обеспечили?»

 Следующая страница. Состав сил по группам. Осло: крейсер «Блюхер», два лёгких крейсера, четырнадцать транспортов. Две тысячи солдат первого эшелона, парашютный батальон на аэродром Форнебу.

 Он пробежал глазами дальше. Берген: четыре крейсера. Тронхейм: крейсер, эсминцы. Нарвик: десять эсминцев, горные егеря. Везде одна схема: удар с моря, десант на аэродром, захват порта и города до того, как защитники организуют сопротивление.

 Парашютисты. Сергей задержался на этом разделе. Форнебу под Осло: сто десять транспортных самолётов Ю-52, батальон парашютистов. Взлёт в 4:50 из Гамбурга, сброс в 6:00, захват аэродрома к 6:20. К семи утра на аэродром сели транспорты с пехотой. К девяти немцы контролировали все дороги к столице.

 Норвежские войска среагировали в половине восьмого. Первые распоряжения штаба – в восемь. К этому моменту немцы держали все аэродромы и порты южной Норвегии.

 Синхронизация. Координация. Связь.

 Он перевернул страницу. Раздел «Применение авиации».

 Люфтваффе начало бомбардировку за час до высадки. Первые удары – в 4:30 утра. Аэродромы Форнебу, Сола, Ваернес. Пикировщики Ю-87 выходили из-за облаков, били по рулёжным дорожкам, ангарам, стоянкам. Норвежские истребители «Гладиатор» горели, не успев взлететь.

 Одновременно – удары по штабам, узлам связи, казармам. Хе-111 шли эшелонами, сбрасывали бомбы по координатам. Казарма в Осло: прямое попадание. Штаб ПВО в Бергене: разрушен. Радиостанция в Кристиансанне: сгорела вместе с оборудованием.

 Сергей остановился на таблице потерь. Норвежские ВВС на 9 апреля: сорок два самолёта. Уничтожено в первый день: двадцать восемь. Из них двадцать три – на земле, не взлетев.

 Первые норвежские истребители поднялись в 7:15. К этому времени немецкие парашютисты уже держали аэродромы. Транспорты Ю-52 садились на захваченные полосы, выгружали пехоту.

 Два часа сорок пять минут. От первого удара до полной потери контроля над небом.

 А немцы знали всё. Где норвежские аэродромы, где батареи береговой обороны, где штабы, где склады. Били точно, быстро, без промахов.

 Сергей отложил доклад. Встал, прошёлся по кабинету. Остановился у окна.

 За стеклом кремлёвский двор. Часовой у ворот, весеннее небо, голуби на крыше. Мирная картина.

 А в Европе война. Норвегия была репетицией. Теперь Франция. Та же тактика, только масштабнее. Парашютисты на мосты. Пикировщики на колонны. Танки через Арденны.

 И везде одно: внезапность, скорость, точность.

 Как немцы это делают?

 Разведка? Агентура? Да, конечно. Но агент не успеет передать координаты колонны, которая движется по шоссе. Наблюдатель на земле не увидит эскадрилью за облаками на высоте трёх тысяч метров.

 Нужно что-то другое. Глаза, которые видят дальше человека. Уши, которые слышат мотор за горизонтом.

 Сергей вернулся к столу. Взял карандаш, записал в блокнот: «Радиообнаружение. Срочно».

 Он вспомнил документалку про Битву за Британию. Летом сорок первого британцы отбились. Меньше истребителей, слабее промышленность, но победили. Почему?

 Радары. «Чейн хоум». Цепь станций на побережье. Двадцать минут форы: операторы видели немецкие бомбардировщики над Францией, истребители поднимались до того, как враг пересекал Ла-Манш. Встречали на подходе, не давали прорваться к аэродромам.

 А что у нас?

 Сергей снял трубку.

 – Поскрёбышев. Кто у нас занимается радиообнаружением?

 Шелест бумаг.

 – Радиолокация, товарищ Сталин. НИИ-9 Наркомата электропромышленности. Руководитель – Берг Аксель Иванович. Контр-адмирал в отставке. Арестовывался в тридцать седьмом, освобождён два месяца назад, восстановлен в звании.

 Арестовывался. Освобождён. Знакомая история.

 – Ко мне. Сегодня, в три. И досье на него.

 – Есть, товарищ Сталин.

 Через десять минут Поскрёбышев принёс папку. Тонкая, не больше десяти листов. Сергей открыл.

 «Берг Аксель Иванович. 1893 года рождения. Контр-адмирал. Радиоинженер. Образование: Петербургский электротехнический институт, 1914. Служба: Балтийский флот, 1915–1922, радиоофицер. 1922–1934 – преподаватель Военно-морской академии. 1934–1937 – руководитель работ по радиолокации в НИИ-9».

 Дальше: «Арестован 11 августа 1937 по обвинению в шпионаже в пользу Великобритании и вредительстве. Обвинение: передача секретных сведений о радиолокационных работах британской разведке через сотрудника Амторга Левина М. Я.»

 Сергей прочёл дальше. Показания Левина: «Берг передавал мне сведения о дальности радиолокационных станций, длинах волн, принципах работы». Экспертиза: «Переданные сведения могли быть использованы для создания аналогичных систем в капиталистических странах».

 Показания самого Берга: «Виновным себя не признаю. Никаких сведений Левину не передавал. Встречался с ним один раз на конференции по радиотехнике в 1936 году».

 Следствие велось восемь месяцев. Берг не признался. Левин показания изменил: «Путаю, возможно, с другим человеком. Берга точно не помню».

 Освобождён в марте 1940. Реабилитирован. Восстановлен в звании и должности. Заключение Берии: «Доказательства вины отсутствуют. Обвинение построено на непроверенных показаниях».

 Сергей закрыл папку. Два с половиной года. Бутырская тюрьма, допросы, камера. За ничто.

 Таких, как Берг, были тысячи. Инженеры, конструкторы, учёные. Арестованные, сломленные или выжившие. Сколько из них могли дать стране радары, танки, самолёты?

 Ежов арестован. Его люди тоже. Но время не вернуть.

 В два пятьдесят Поскрёбышев позвонил снова.

 – Товарищ Сталин, контр-адмирал Берг прибыл.

 – Пусть подождёт пять минут. Потом проводи.

 Сергей встал, подошёл к окну. Пять минут. Стандартный приём перед встречей. Дать человеку время подумать.

 За окном кремлёвский двор. Весеннее солнце, часовой у ворот, голуби на мостовой. Мирная картина. А в приёмной сидит человек, которого два года держали в тюрьме ни за что. Сейчас войдёт. Что скажет? Что подумает?

 Два года Берг провёл в камере. Потом реабилитация, возвращение. Формально – справедливость восстановлена. Но время не вернуть. Здоровье не вернуть. Можно ли после этого работать?

 Берия говорил, Берг держался. Не признался, не оговорил никого. Характер есть. Но хватит ли сил на работу? На строительство радиолокационной сети для всей страны?

 Сергей посмотрел на часы. Четыре минуты. Ещё одна.

 Он вернулся к столу. Открыл блокнот, записал вопросы: «Сколько станций нужно? Сроки? Кадры? Производство?»

 В дверь постучали. Тихо, два раза.

 – Войдите.

 Берг вошёл. Высокий, сухощавый, седые виски. Штатский костюм висел на нём мешком. Костюм новый, но сидел плохо. Сшит наспех, не по фигуре. Или фигура изменилась.

 Запавшие щёки, глубокие морщины от носа к подбородку. Но взгляд живой. Цепкий. Глаза моряка, привыкшего смотреть вдаль.

 Он остановился в трёх шагах от стола. Спина прямая, морская выправка. Руки по швам, но не по стойке смирно. Спокойно, без показного рвения.

 – Контр-адмирал Берг. По вашему вызову, товарищ Сталин.

 Голос ровный. Не дрожит. Сергей смотрел на него несколько секунд. Оценивал. Человек, который два года был врагом народа, теперь снова контр-адмирал. Как он это переживает?

 Берг стоял спокойно. Ждал. В глазах ни страха, ни надежды. Просто ждал.

 – Садитесь, Аксель Иванович.

 Берг сел. Положил на колени папку. Руки спокойные, не дрожат. Но запястья худые, кости выступают. Два года на тюремном пайке.

 – Расскажите мне о радиолокации, – сказал Сергей. – Простыми словами.

 Берг открыл папку, вытащил схему. Простой рисунок: антенна, волны, самолёт.

 – Передатчик излучает импульс, импульс отражается от цели и возвращается к приёмнику. По задержке определяем расстояние, по направлению антенны – азимут.

 – Что у нас есть?

 Берг помедлил. Лицо не изменилось, но что-то дрогнуло в глазах.

 – РУС-1, «Ревень». Принята в прошлом году. Дальность – до семидесяти километров.

 – Это много или мало?

 – Для тридцать девятого неплохо. Для сорокового уже мало. Британцы, по нашим данным, имеют станции дальнобойнее. Но главная проблема не в дальности.

 – То есть мы знаем, что враг приближается, но навести истребители не можем?

 – Приблизительно можем. Поднимаем, они летят на запад, ищут визуально. Если повезёт – находят.

 – А британцы?

 – Система «Чейн хоум» даёт азимут, дальность, приблизительную высоту. Оператор видит группу на экране: сколько машин, на какой высоте, с какой скоростью. Истребители наводятся точно.

 – Почему у них лучше?

 Берг помолчал. Потёр переносицу, собираясь с мыслями.

 – Начали раньше. Государственная программа с тридцать пятого года, большие деньги, лучшие специалисты. Мы начали в тридцать четвёртом, но масштаб другой. Один институт, три лаборатории, полтора десятка инженеров.

 – Сколько станций «Ревень» у нас?

 – Около сорока. Ленинградский, Московский округа, частично Дальний Восток.

 Сорок станций на всю страну. Граница – три с половиной тысячи километров.

 – Что в разработке?

 Берг оживился. Взял новые листы.

 – РУС-2, «Редут». Круговой обзор, дальность до ста пятидесяти, определяет азимут и дальность. Опытный образец на испытаниях. Серия – с конца года. К лету сорок первого – пятьдесят-шестьдесят станций. Если расширить производство – до ста.

 Сто станций. Уже лучше. Но всё равно – один радар на тридцать пять километров границы.

 – А что-то проще? Для прикрытия аэродромов, мостов, штабов?

 – Есть проект малой станции, «Пегматит». Дальность тридцать-сорок километров, мобильная, на грузовике. Но до серии – год, может больше. Нет людей, нет оборудования. Радиолампы делает один завод в Ленинграде, кварцевые резонаторы – триста штук в месяц, а нужно втрое больше.

 Та же картина, что со связью. Страна, строящая танки тысячами, застопорилась на радиолампах.

 Сергей посмотрел на Берга.

 – Аксель Иванович, война начнётся через год. Может, раньше. К лету сорок первого нам нужна радиолокационная сеть на западной границе. Ленинград, Минск, Киев, Одесса – прикрыть радарами. Аэродромы, порты, штабы. Сколько станций нужно?

 Берг задумался. Достал карандаш, начал считать на полях схемы.

 – Западная граница – от Балтики до Чёрного моря, две тысячи километров. «Редут» с дальностью сто пятьдесят может прикрыть участок в триста километров по дуге. Нужно семь-восемь станций для сплошного прикрытия. Но это только первая линия. Вторая линия – вглубь территории, для дублирования. Плюс малые станции на аэродромах. Итого – минимум двадцать больших станций, пятьдесят малых.

 – Сроки?

 – При нынешних темпах – невозможно. Нужно расширять производство радиоламп, кварца, антенных мачт. Нужны инженеры, операторы. Обучение – полгода минимум. Если дадут ресурсы – год, полтора. Если нет – три года.

 Три года. А война начнётся через тринадцать месяцев.

 Сергей закрыл блокнот.

 – Вам дадут всё, что нужно. Заводы, людей, деньги. Приоритет высший. Через месяц – подробный план: что нужно, сколько, откуда взять. Понятно?

 – Понятно, товарищ Сталин.

 Берг собрал бумаги, встал. Спина снова прямая, взгляд живой. Два года в тюрьме не сломали. Может, и построит радары.

 – Идите. Работайте.

 Берг кивнул и направился к двери. Рука уже легла на ручку.

 – Аксель Иванович.

 Берг обернулся. Рука опустилась.

 – Допустим, война летом сорок первого. Внезапный удар на рассвете. Сколько времени у нас от обнаружения до удара?

 Берг вернулся, сел. Смотрел на свои руки.

 – При нынешнем положении мы можем вообще не обнаружить. Станции расставлены редко, немецкие бомбардировщики пройдут между ними. А если пройдут через зону – «Ревень» засечёт за семьдесят километров. Двадцать минут полёта. Минус обработка сигнала, доклад, решение. В лучшем случае – десять-пятнадцать минут.

 – Истребитель успеет?

 – Взлететь – да. Набрать высоту, выйти на перехват – не всегда.

 Пятнадцать минут. На штабной игре три дня назад Ворошилов говорил о пяти минутах на взлёт дежурного звена. Плюс десять на набор высоты. Впритык.

 А если радар не засечёт?

 Тогда первым предупреждением будут взрывы на лётном поле.

 – Другой вопрос, – сказал Сергей. – Противник тоже использует радары. Как их подавить?

 Берг впервые улыбнулся. Коротко, одной стороной рта.

 – Два способа. Первый – активные помехи. Передатчик забивает вражеский радар шумом. Проблема – нужно знать частоту.

 – Второй?

 – Пассивные помехи. Отражатели.

 Что-то щёлкнуло в голове. Дипольные отражатели. Полоски фольги. Он помнил.

 – Подробнее.

 – Если сбросить с самолёта облако металлических полосок, радар увидит множество ложных целей. Оператор не отличит настоящий самолёт от помехи. Длина полосок зависит от волны радара. Алюминиевая фольга, нарезанная лентами.

 – Дёшево?

 – Копейки. Фольга и ножницы.

 Сергей откинулся в кресле. Фольга и ножницы. Союзники и немцы будут забрасывать друг друга этими полосками всю войну.

 – Почему не используем?

 – Не было задачи. Наши военные не верили, что радары станут массовым оружием.

 – С сегодняшнего дня – официально. Радиопротиводействие – отдельная тема, отдельное финансирование. Что нужно?

 Берг выпрямился. Глаза заблестели.

 – Люди – минимум двадцать инженеров. Оборудование – осциллографы, генераторы, тысяч на пятьдесят долларов. Образцы вражеской техники, без них работаем вслепую. И полигон – свой, не в очередь с артиллеристами.

 – Будет. Сроки?

 – Отражатели – за месяц. Активные помехи – если разведка добудет частоты, передатчики к концу года.

 – Радары на корабли?

 – Морская версия «Редута» к осени. Но это серьёзное расширение производства.

 – Черноморский и Балтийский флоты. Каждый крейсер, каждый эсминец.

 – Если дадите людей и заводы – справимся.

 – Дам.

 Сергей встал, давая понять, что разговор подходит к концу. Но Берг не двинулся.

 – Товарищ Сталин. Разрешите спросить?

 – Спрашивайте.

 – Почему сейчас? Я занимаюсь радиолокацией пятнадцать лет. Докладывал, просил ресурсы. Мне говорили: «интересно», «перспективно». Потом – арест, тюрьма, два с половиной года. И вдруг – Кремль.

 Сергей смотрел на него. Седые виски, торчащие скулы, прямая спина. Человек, который верил в своё дело, когда никто не верил.

 Что изменилось? Всё. Но сказать этого он не мог.

 – Норвегия, – сказал он. – Немцы показали, как будут воевать. Без средств обнаружения мы слепы. Я не хочу, чтобы наши аэродромы горели, как норвежские.

 – И ещё, – Сергей помедлил. – Вы пострадали безвинно. Это ошибка, которую нельзя исправить. Но можно сделать так, чтобы ваша работа не пропала зря.

 Берг молчал. Потом сказал тихо:

 – Спасибо.

 – Не за что. Работайте. Через месяц – доклад.

 Берг поднялся и направился к выходу. У двери обернулся.

 – Англичане впереди на три-четыре года. Если бы удалось наладить сотрудничество…

 – Пока нет. Но если Германия ударит по Франции, Англия останется одна. Тогда им понадобятся союзники. И тогда, возможно, они станут сговорчивее.

 Берг кивнул и вышел. Шаги затихли в коридоре.

 Сергей сел за стол, записал в блокнот: «Берг – доклад через месяц. Радары – приоритет. Разведка – немецкие частоты». Потом отложил карандаш и откинулся в кресле.

Сорок станций на всю страну. Полоски фольги, которые стоят ничего и ослепляют радар. Человек, который пятнадцать лет бился в стену и не сломался.

 С этого можно начать.