Текст книги "Урановый след (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 22 
Возвращение

Июнь 1940 года. Тихий океан.

Корабль назывался «Хэйан-Мару». Японский, пассажирско-грузовой, шесть тысяч тонн. Шёл из Сан-Франциско в Иокогаму, оттуда отдельным рейсом во Владивосток. Двенадцать дней до Японии, ещё три до советского берега.

Эйтингон стоял на верхней палубе, смотрел на воду. Океан был спокойный, ленивый. Волны катились низкие, пологие, словно море дышало во сне. На горизонте ничего. Ни земли, ни дыма, ни паруса. Пустота от края до края.

Он курил, облокотившись на леер. Ветер сносил дым за корму, мешал с запахом соли и машинного масла. Четвёртый день пути.

Пассажиров было мало. Два десятка японцев, возвращающихся из Америки. Несколько миссионеров. Пожилой немец с женой, едущий в Шанхай. Американский журналист, молодой, шумный, с вечным блокнотом в руках. И он, Эйтингон, под чужим именем, с чужими документами, с заданием, которое уже выполнено.

Руда плыла другим путём. «Санта-Мария», панамский флаг, через канал и дальше, вдоль побережья обеих Америк, потом через Тихий океан во Владивосток. К середине июля дойдёт, если не случится ничего непредвиденного. А он возвращался налегке. Швейцарский коммерсант, торговля медицинским оборудованием, командировка закончена.

Три месяца в Америке. Он до сих пор не мог выстроить эту страну в голове. Слишком много всего, слишком громко, слишком ярко.

Нью-Йорк ошарашил его в первый же день. Он видел большие города. Москву, Берлин, Париж, Шанхай. Но такого не видел нигде. Небоскрёбы росли из земли, как зубы великана. Улицы гудели автомобилями, тысячи машин, десятки тысяч, каждая вторая новенькая, блестящая. Витрины ломились от товаров. Рестораны, кинотеатры, магазины. Реклама на каждом углу, неоновые буквы, зазывающие купить, попробовать, развлечься.

А рядом, в двух кварталах от Бродвея, он видел очередь за бесплатным супом. Люди стояли молча, с жестяными мисками в руках. Мужчины в потёртых пиджаках, женщины с детьми. Лица землистые, глаза пустые. Ждали, пока монашки в чёрном разольют похлёбку из огромных баков.

Великая депрессия закончилась, говорили газеты. Экономика растёт, безработица падает. Может быть. Но эти люди в очереди ничего не знали о росте экономики.

Эйтингон докурил, щелчком отправил окурок за борт. Достал новую сигарету, но прикуривать не стал. Вертел в пальцах, думал.

В Москве тоже стояли очереди. За хлебом, за керосином. Он помнил эти очереди с детства, они никуда не делись. Но там было другое. Там человек в очереди знал, что завод строится. Что через год, через два станет легче. Что дети его будут жить лучше, чем он.

Здесь никто ничего не строил. Здесь просто ждали. Может, повезёт. Может, найдётся работа. Может, кто-то подаст. А может, и нет.

Он вспомнил разговор с американцем на пароходе по пути в Нью-Йорк. Бизнесмен, запонки золотые, костюм дорогой. Говорил о Европе, о войне, о политике. Умный человек, видит, что происходит. Но когда Эйтингон спросил его о безработных на улицах, тот пожал плечами. Бездельники, сказал. Кто хочет работать, тот работу найдёт. Америка даёт возможности каждому.

Каждому. Эйтингон видел этих «каждых» в доках Бруклина. Грузчики, ожидающие найма с четырёх утра. Темнокожие отдельно, белые отдельно. Если возьмут десятерых, негров возьмут последними. Или не возьмут вовсе.

В Советском Союзе такого не было. Не потому что советские люди добрее или умнее. Просто закон запрещал. Простая вещь, несколько строк в кодексе. Дискриминация по расе, национальности, происхождению карается. И люди знали, что карается не на бумаге. По-настоящему.

Американцы этого не понимали. Для них свобода значила одно: каждый сам за себя. Хочешь разбогатеть – разбогатей. Хочешь сдохнуть под забором – сдохни. Твоё дело, твой выбор.

Солнце село. Небо над горизонтом погасло, из оранжевого стало серым, потом тёмно-синим. Зажглись первые звёзды. Те же, что над Москвой, над Берлином, над Мадридом. Большая Медведица, Полярная звезда. Мир круглый, а небо одно.

Эйтингон закурил наконец. Стоял, смотрел на воду, слушал гул машин под палубой.

Он не был философом. Двадцать лет в разведке приучили думать конкретно: задача, план, исполнение. Но иногда, в такие вечера, когда вокруг пусто и тихо, мысли текли сами, без усилий.

Мир катился к войне. Франция уже пала, Берлин праздновал победу. Англия осталась одна против всей Европы. Сколько она продержится? Месяц, два, полгода? Черчилль упрямый, будет драться до конца. Но упрямства мало против танковых дивизий.

А потом придёт очередь Советского Союза. Эйтингон знал это так же твёрдо, как знал своё имя. Пакт с Германией ничего не значил. Бумажка, которую разорвут, когда придёт время. Гитлер не остановится. Такие не останавливаются.

Вопрос был в другом. Успеет ли страна подготовиться? Заводы работали, армия росла, новые самолёты и танки шли в войска. Но хватит ли времени?

Руда, которую он добыл, была частью чего-то. Чего именно, он не знал. Берия не объяснял, а он не спрашивал. Приказ есть приказ. Если люди в Москве решили, что тысяча тонн конголезской руды стоит двух с половиной миллионов долларов и трёх месяцев его работы, значит, так надо.

Палуба опустела. Пассажиры разошлись по каютам, ужинать, спать, писать письма. Остался только он и вахтенный матрос на мостике, силуэт в тусклом свете.

Эйтингон думал о Москве. О жене, которую не видел два года. О детях, которые выросли без него. Сын уже взрослый, скоро в армию. Дочь в школе, отличница, пишет письма ровным круглым почерком. Он хранил эти письма, перечитывал иногда, когда становилось совсем тяжело.

Скоро увидит их. Неделя до Владивостока, потом поезд через всю страну. Семь дней в вагоне, леса и степи за окном, станции, полустанки, названия, которые помнил с детства. Чита, Иркутск, Новосибирск, Свердловск. Потом Москва. Дом.

Ненадолго, конечно. Доклад, отпуск, новое задание. Такая работа. Он выбрал её сам, давно, когда был молодым и верил, что мир можно изменить. Теперь он знал, что мир меняется медленно, трудно, через кровь и пот миллионов людей. Но всё равно меняется.

Советский Союз был частью этой перемены. Неуклюжей, несовершенной, иногда жестокой. Но частью. Страной, где сын рабочего мог стать инженером, врачом, генералом. Где женщина могла водить самолёт и управлять заводом. Где человека судили по делам, а не по фамилии и цвету кожи.

Америка могла бы стать такой же. Богатства хватило бы на всех. Заводов, земли, ресурсов хватило бы на десять Америк. Но там никто не хотел делиться. Каждый держался за своё, за дом, за счёт в банке, за место под солнцем. И миллионы оставались за бортом.

Ладно. Он тряхнул головой. Хватит философии. Пора вниз, поужинать, лечь спать. Завтра новый день, такой же пустой, как этот океан. И послезавтра. И ещё неделю. А потом берег, земля, работа.

Эйтингон бросил окурок в воду. Посмотрел, как тот мелькнул красной точкой и исчез.

Развернулся, пошёл к трапу. Шаги гулко отдавались в пустоте палубы.

Глава 23 
Тени

Пока корабль с советским агентом пересекал Тихий океан, в другой части света, за тысячи миль от солёных волн и пустого горизонта, происходил разговор.

Комната была полутёмной. Шторы задёрнуты, лампа горела в углу, бросая жёлтый круг на край стола. Остальное тонуло в сумраке.

Сколько человек сидело за столом, сказать было трудно. Пять, шесть, может больше. Силуэты, очертания плеч, иногда блеск очков или белое пятно манжеты. Лиц не видно.

Пахло сигарами. Дым висел под потолком, слоистый, голубоватый в свете лампы. На столе стояли чашки, остывший кофе, пепельницы. Кто-то постукивал пальцами по дереву, ритмично, нервно.

– Франция была ошибкой.

Голос шёл из дальнего угла. Низкий, с лёгким акцентом, который трудно было определить.

– Чьей?

– Нашей. Мы слишком долго верили в Париж.

Пауза. Кто-то чиркнул спичкой, огонёк высветил пальцы с массивным перстнем. Погас.

– Париж давал хорошую доходность.

– Давал. Теперь там немцы. И наши активы под вопросом.

Постукивание по столу прекратилось.

– Не драматизируй. Немцы не дураки. Им нужны банки, заводы, торговые сети. Они не станут рубить дерево, которое приносит плоды.

– Если дерево принадлежит правильным людям.

Несколько секунд никто не говорил.

– Оставим Францию. Что с Англией?

Новый голос, резче и суше, принадлежал человеку, который привык, чтобы его слушали.

– Черчилль будет драться, это понятно. Вопрос в другом: сколько он продержится и что это значит для наших позиций.

– Флот у них по-прежнему сильный, авиация неплохая, и Ла-Манш никуда не делся за последние пятьсот лет. Я бы не торопился хоронить Лондон.

– Ла-Манш не остановит бомбы.

Скрипнул стул. Один из силуэтов поднялся, подошёл к окну и отогнул край шторы. Полоска света прорезала комнату, скользнула по лицам, не задержавшись ни на одном, и погасла.

– У меня в Лондоне шестнадцать процентов в судоходной компании, два завода в Бирмингеме, недвижимость в Сити. И я хочу понять, выводить активы сейчас или ждать, пока ситуация прояснится.

– Выводить, положим, некуда. Швейцария переполнена, американцы берут только своих, а Португалия со Швецией – масштаб не тот. Можно, конечно, переписать на нейтральные структуры, но для этого нужно время, которого может не оказаться, если немцы высадятся завтра.

Человек у окна вернулся к столу.

– Они не высадятся. Десант через Ла-Манш – это не прогулка по Елисейским полям, для такой операции нужны сотни барж, катеров, постоянное прикрытие с воздуха. У немцев нет флота, способного это обеспечить.

– Построят.

– За лето? Не успеют. Значит, высадка возможна осенью, а осенью в проливе шторма, которые перевернут любую баржу. Значит, реально – весна сорок первого, если Гитлер вообще решится.

– Допустим. А бомбардировки? Геринг обещает поставить Англию на колени за несколько недель.

– Бомбардировками войны не выигрывают, это давно известно. Франко бомбил республиканцев три года, японцы утюжат Китай с тридцать седьмого, и что? А Геринг – павлин в маршальском мундире. Его мнение стоит ровно столько, сколько весят его ордена.

Кто-то негромко рассмеялся, и смех этот был неприятный, сухой, похожий на шелест купюр.

– Господа, мне кажется, мы упускаем главное. Вопрос ведь не в том, кто будет сидеть в Вестминстере, Черчилль или какой-нибудь немецкий гауляйтер. Вопрос в том, что будет с институтами.

– Поясните.

– Охотно. Допустим, немцы высаживаются, Черчилль бежит в Канаду, над Букингемским дворцом вывешивают флаг со свастикой. Что меняется? Банки как стояли на Треднидл-стрит, так и будут стоять. Заводы в Бирмингеме продолжат дымить, потому что немцам нужна сталь и моторы не меньше, чем англичанам. Шахтёры в Уэльсе полезут под землю, потому что кому-то надо добывать уголь. Лавочники откроют лавки, потому что людям по-прежнему требуется есть, а фермерам по-прежнему требуется сбывать урожай. Несколько тысяч человек расстреляют или повесят, несколько сотен тысяч отправят в лагеря, но остальные сорок миллионов будут жить примерно так же, как жили, только платить налоги станут в другую казну.

Кто-то прикурил новую сигару, и вспышка спички на мгновение выхватила из темноты узкое лицо с запавшими щеками.

– Вы предлагаете не беспокоиться?

– Я предлагаю беспокоиться о правильных вещах. Смена хозяина острова ничего принципиально не изменит, если новый хозяин понимает, как устроена экономика. Гитлер, при всём его безумии, понимает. Он не трогает Круппа, не трогает «И. Г. Фарбен», не трогает банкирские дома, которые согласились сотрудничать. Собственность священна, даже если над ней развевается другой флаг.

– Не все согласились сотрудничать.

– Не все. Но мы с вами люди разумные и знаем, когда упираться, а когда уступить.

За стеной мерно тикали часы. Кто-то стряхнул пепел в пепельницу, фарфор звякнул о фарфор.

– Есть одно «но», – произнёс голос из дальнего угла, тот самый, с неопределимым акцентом. – Одна опасность, которая страшнее любого гауляйтера и любых бомбардировок.

– Коммунизм.

Слово прозвучало глухо, словно его не хотели произносить вслух.

– Именно. Пока Англия воюет с Германией, пока люди гибнут и терпят лишения, пока заводы работают на армию, а лавки пустеют, растёт недовольство. А вместе с недовольством поднимают голову те, кто умеет им пользоваться. Профсоюзы, лейбористы, коммунисты. Им не нужна победа Черчилля, им не нужна победа Гитлера. Им нужен хаос, из которого они выйдут хозяевами положения.

– Вы преувеличиваете. Английские рабочие не русские крестьяне, они не побегут за красными знамёнами.

– Не побегут, пока им есть что терять. А если война затянется на годы? Если бомбёжки сравняют с землёй города, если хлеб начнут выдавать по карточкам, если матери станут хоронить сыновей тысячами? Вы удивитесь, как быстро приличные люди начинают слушать тех, кого вчера считали безумцами и смутьянами.

Человек с сигарой наклонился вперёд, и тлеющий кончик описал в темноте короткую дугу.

– Россия в семнадцатом тоже казалась незыблемой. Империя, царь, церковь, армия, охранка. Всё рухнуло за несколько месяцев, и те, кто не успел уехать, потеряли не шестнадцать процентов в судоходной компании, а всё, включая жизнь.

Тишина сделалась вязкой, почти осязаемой. Где-то внизу, за толстыми стенами, прогудел автомобильный клаксон, но здесь, в полутьме, звук показался далёким, как из другого мира.

– Тогда позвольте спросить, – заговорил тот, что сидел у окна, и голос его звучал задумчиво, будто он рассуждал вслух. – Если главная угроза – большевизм, если именно его мы должны бояться больше бомбёжек, оккупации и смены флагов, то не следует ли нам иначе взглянуть на герра Гитлера?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду простую вещь. Сейчас между нами и Сталиным стоит Германия. Вермахт, который за месяц разгромил французскую армию. Люфтваффе, перед которым дрожит пол-Европы. Танковые дивизии, против которых у Красной Армии нет ничего, кроме численности и упрямства. Пока Гитлер силён, Сталин сидит за своими границами и не рыпается. Пакт пактом, но оба прекрасно понимают, что рано или поздно им придётся схлестнуться.

– Вы предлагаете поддержать нацистов?

– Я предлагаю не мешать им делать грязную работу. Пусть истощают друг друга, пусть перемалывают армии и ресурсы. Чем дольше продлится их противостояние, тем слабее выйдут оба, и тем проще будет навести порядок, когда дым рассеется.

Тот, с запавшими щеками, откинулся в кресле.

– Красивая теория. Но что, если один из них победит? Что, если Гитлер раздавит Россию и станет хозяином континента от Атлантики до Урала?

– Тогда мы будем иметь дело с Гитлером, а не со Сталиным. Согласитесь, это предпочтительнее. Гитлер, при всей его риторике о национальном социализме, не отменяет частную собственность. Он приручает капитал, заставляет работать на государство, но не уничтожает. Круппы и Тиссены живут припеваючи, их заводы приносят прибыль, их дети наследуют состояния. А что делает Сталин? Расстреливает бывших владельцев, национализирует предприятия, превращает целые классы в лагерную пыль.

– Это если Гитлер победит Россию.

– Именно. А для этого ему нужны ресурсы, которых у него нет. Нефть, каучук, редкие металлы. Всё это он может получить только одним способом – продолжая торговать с теми, у кого эти ресурсы есть. С нами, господа. Мы ему нужны не меньше, чем танки и самолёты. Может быть, даже больше.

– А если победит Сталин?

Вопрос повис в сигарном дыму, и никто не спешил отвечать. Где-то в глубине дома часы пробили один раз, глухо и коротко.

– Если победит Сталин, – медленно произнёс человек с акцентом, – то через десять лет красные флаги будут развеваться над Парижем, Римом и, возможно, Лондоном. И тогда разговоры о процентах в судоходных компаниях станут неуместны, потому что судоходных компаний не будет. Будет Госплан, будут комиссары, будут очереди за хлебом и расстрелы за анекдоты.

– Значит, Сталин не должен победить.

– Значит, Гитлер должен продержаться достаточно долго, чтобы обескровить Россию. А потом… потом посмотрим.

Кто-то кашлянул, негромко, но в тишине комнаты это прозвучало почти резко. Заговорил новый голос, до сих пор молчавший, и в нём слышалось что-то другое – не рассуждение, а готовность действовать.

– Ждать, пока Гитлер сам повернёт на восток, можно долго. Сейчас он увлечён Англией, мечтает о высадке, о параде в Лондоне. Пока Черчилль сопротивляется, фюрер будет пытаться его сломить, и это может затянуться на год, на два, на сколько угодно. А тем временем Сталин укрепляется, строит заводы, клепает танки. Каждый месяц промедления работает на Москву.

– Что вы предлагаете? Написать Гитлеру письмо с советом?

Смешок вышел невесёлым.

– Писать фюреру бесполезно, он читает только собственные речи. Но есть люди, которые умеют направлять его мысли в нужное русло, подбрасывать идеи так, чтобы он считал их своими. Люди, имеющие доступ к информации и понимающие, как ею распорядиться.

Сигара в чьих-то пальцах разгорелась ярче, осветив на мгновение сжатые губы.

– Вы говорите о Канарисе?

– Я говорю о человеке, который возглавляет немецкую военную разведку и при этом достаточно умён, чтобы видеть дальше завтрашнего дня. Адмирал не фанатик, не идеолог, он прагматик до мозга костей. И он прекрасно понимает, что затяжная война на два фронта уничтожит Германию так же верно, как уничтожила её в восемнадцатом году.

– Канарис работает на Гитлера.

– Канарис работает на Германию, а это не одно и то же. И ещё он работает на тех, кто платит, а мы, насколько я помню, платили ему не раз. Несколько слов в нужное ухо, несколько донесений, слегка подправленных, чтобы подчеркнуть слабость Красной Армии и лёгкость восточного похода. Несколько намёков на то, что Англия подождёт, а вот Сталин ждать не станет, что он сам готовит удар и нужно опередить. Фюрер параноик, он верит в заговоры и превентивные войны. Подтолкнуть его в нужном направлении не так уж трудно.

– И Канарис согласится?

– Канарис согласится, если будет понимать, что это в его интересах. А его интересы просты: остаться на плаву, сохранить влияние, пережить войну, чем бы она ни закончилась. Мы можем ему это гарантировать, или, по крайней мере, он будет думать, что можем.

Глава 24 
Конструктор

Машина привезла его поздно, около одиннадцати вечера.

Сергей смотрел в окно кабинета, как чёрный ЗИС остановился у ворот, как вышел охранник, проверил документы, как шлагбаум поднялся и машина медленно покатила по аллее к дому. Фары выхватывали из темноты стволы сосен, кусты сирени, белый гравий дорожки.

Гость вышел у крыльца. Невысокий, плотный, в мешковатом пиджаке. Постоял секунду, оглядываясь, будто не верил, что его привезли именно сюда. Потом поднялся по ступеням.

Сергей отошёл от окна, сел за стол. На столе лежала папка с документами, которые он перечитывал весь вечер. Докладные записки, расчёты, проекты. Ракеты, двигатели, топливо. Цифры, которые пока мало кому что говорили.

Стук в дверь.

– Войдите.

Поскрёбышев заглянул в кабинет.

– Товарищ Сталин, конструктор Королёв прибыл.

– Пусть войдёт. И принеси чаю.

Королёв вошёл и остановился у порога. Сергей указал на кресло напротив стола.

– Садитесь, Сергей Павлович. Извините, что поздно, но днём не получилось.

Королёв сел, положил руки на колени. Держался спокойно, только пальцы чуть подрагивали.

– Чаю? Или чего покрепче?

– Чай, спасибо.

Поскрёбышев внёс поднос, расставил стаканы в подстаканниках, вазочку с сушками, исчез. Сергей пододвинул папку к краю стола.

– Читал ваши записки. Про ракетоплан, про жидкостные двигатели, про высотные исследования. Интересно пишете.

Королёв чуть наклонил голову.

– Это не фантазии, товарищ Сталин. Это расчёты. Техника позволяет.

– Я понимаю, что не фантазии. Поэтому вы здесь.

Сергей отпил чаю, помолчал. Королёв ждал, не шевелясь.

– Скажите, Сергей Павлович, вот если чисто теоретически. Ракета, способная долететь от Курска до Берлина. Это возможно?

Королёв моргнул. Потом ещё раз. Вопрос, видимо, застал его врасплох, и несколько секунд он молчал, будто проверял, не ослышался ли.

– От Курска до Берлина, – повторил он медленно. – Это порядка полутора тысяч километров.

– Примерно так.

– С какой боевой частью?

– Допустим, тонна. Или полторы.

Королёв откинулся в кресле. Взгляд его изменился, стал отсутствующим, как у человека, который считает в уме. Губы чуть шевелились.

– Сейчас такой ракеты нет ни у кого, – сказал он наконец. – Ни у нас, ни у немцев, ни у американцев. Максимальная дальность того, что мы испытывали десятки километров. Сотни уже большой прорыв.

– Я спросил не про то, что есть. Я спросил – возможно ли.

Королёв посмотрел ему в глаза. Прямо, без страха.

– Физически – да. Законы природы не запрещают. Нужен двигатель достаточной мощности, нужно топливо с высокой энергоёмкостью, нужна система управления, которая выведет ракету на траекторию и удержит на ней. Всё это решаемые задачи, но каждая из них требует лет работы и огромных ресурсов.

– Сколько лет?

Королёв помедлил.

– Если не отвлекаться на мелочи, если дать людей, деньги, материалы, если разрешить ошибаться и не сажать за каждую неудачу… Пять лет. Может, семь. Может, три, если повезёт.

Он замолчал, но Сергей видел, что мысль уже захватила его. Глаза блестели, руки успокоились. Инженер думал о задаче, не о том, кто её задал.

– Интересный вопрос, – сказал Королёв, словно про себя. – Полторы тысячи километров. Давайте прикинем.

Он потянулся к карману, вынул огрызок карандаша и посмотрел на стол, ища бумагу. Сергей молча пододвинул ему чистый лист из папки.

– Для такой дальности нужна скорость в конце активного участка порядка трёх километров в секунду, может чуть больше. При баллистической траектории, разумеется, управляемый полёт отдельная история. Три километра в секунду это серьёзно. Наши пороховые снаряды разгоняются до семисот метров, жидкостные ракеты, которые мы пускали до километра, чуть выше.

Карандаш забегал по бумаге, оставляя цифры, стрелки, формулы.

– Топливо. Спирт с жидким кислородом даёт удельный импульс около двухсот сорока секунд. Это немного. Можно попробовать керосин, можно азотную кислоту с аминами, но это пока экзотика, нужны исследования. Допустим, двести пятьдесят секунд, с запасом. Тогда для набора трёх километров в секунду нужна ракета, которая состоит из топлива на девяносто процентов. Конструкция – десять процентов.

– Это реально?

– На пределе. Баки должны быть несущими, каждый грамм на счету. Как в самолётостроении, только жёстче.

Королёв нарисовал вытянутый силуэт ракеты, разбил на секции.

– Двигатель – главная проблема. Чтобы поднять такую махину, нужна тяга в десятки тонн. Сейчас самый мощный наш двигатель даёт полторы тонны. Немцы, по слухам, дошли до трёх-четырёх. Нужен скачок на порядок.

– Можно поставить несколько двигателей?

Королёв поднял голову, посмотрел на Сергея с интересом.

– Можно. Связка из нескольких камер сгорания, общий турбонасос. Или раздельные, с синхронизацией. Это решаемо, хотя и непросто. Но вы правильно думаете, товарищ Сталин. Один большой двигатель это риск. Несколько малых

надёжнее, и проще отлаживать каждый по отдельности.

Он снова уткнулся в бумагу, набросал схему связки.

– Но двигатель – полдела. Вторая половина, может даже большая, это управление. Ракета летит десять минут. За эти десять минут она должна подняться на сотню километров, разогнаться до нужной скорости, лечь на правильный курс и отключить двигатель в точно рассчитанный момент. Ошибка в секунду промах в десятки километров. Ошибка в градус – вообще в другую сторону улетит.

– Как это решают?

– Гироскопы. Приборы, которые держат ориентацию независимо от того, как ракету крутит и болтает. По ним автоматика определяет, куда ракета смотрит и куда движется. Если отклонилась влево, даёт команду рулям, те отклоняют газовую струю, ракета возвращается на курс.

Королёв нарисовал ракету в полёте, пунктиром обозначил траекторию.

– Гироскопы у нас делают, но грубые, авиационные. Для самолёта хватает, там пилот поправляет. Для ракеты нужна точность на порядок выше. И ещё акселерометры, измерители ускорения. Чтобы знать, какую скорость набрали.

– Кто этим занимается?

– Пилюгин в Москве, у него хорошая группа. Рязанский по радиотехнике, Кузнецов по гироскопам. Толковые люди, но работают порознь, каждый на своём направлении. Никто не сводит это в систему.

Сергей слушал, не перебивая. Королёв говорил всё быстрее, карандаш летал по бумаге. Лист уже был исчеркан формулами и схемами.

– Есть ещё вариант – радиоуправление. Станция на земле отслеживает ракету, посылает команды. Немцы, говорят, так пробуют. Но это уязвимо: заглушить сигнал, и ракета потеряна. Автономная система надёжнее, хотя сложнее.

– А если совместить?

Королёв остановился, поднял голову.

– Как?

– Автономная система ведёт ракету большую часть пути. Радио включается на конечном участке, для коррекции. Если заглушат, ракета всё равно долетит примерно туда, куда нужно.

Королёв смотрел на него несколько секунд, не мигая. Потом медленно кивнул.

– Это… это интересная мысль. Комбинированное наведение. Я об этом не думал в таком ключе. Надо считать, но в принципе должно работать.

Он побарабанил карандашом по столу, прикидывая что-то в уме.

– Только радиоволну придётся защищать. Шифрование сигнала, смена частот, помехоустойчивое кодирование. Это не моя область, тут нужны радисты, связисты. Есть люди в НИИ-10, в Ленинграде хорошая школа. Но их надо подключать с самого начала, а не когда ракета уже на стапеле.

Сергей молча достал из папки ещё один лист и положил перед Королёвым. Машинописный текст, несколько абзацев.

– Прочитайте.

Королёв взял лист, пробежал глазами. Лицо его менялось по мере чтения: сначала недоверие, потом интерес, потом что-то похожее на досаду.

– Пенемюнде, – сказал он, откладывая бумагу. – Полуостров на Узедоме, Балтика. Испытательный полигон.

– Что думаете?

– Думаю, что немцы работают над тем же, над чем работаем мы. Только у них, судя по этому, – он кивнул на лист, – дело продвинулось дальше. Жидкостный двигатель на двадцать пять тонн тяги, если верить вашим источникам. Это серьёзно. У нас таких нет.

– Вы знали об этом?

– Слухи ходили. Конкретики не было.

Сергей убрал лист обратно в папку.

– Теперь есть. И вот что я хочу понять, Сергей Павлович. Если дать вам людей, деньги, завод, полигон – всё, что попросите, – когда будет первый пуск? Не на полторы тысячи километров. На пятьсот. На триста. На сколько получится.

Королёв задумался, глядя на свои записи.

– Год на двигатель. Глушко справится, если не дёргать его по мелочам. Полгода на систему управления, если Пилюгин бросит всё остальное. Ещё полгода на сборку, отладку, первые испытания. Итого два года до первого пуска. Это если всё пойдёт гладко, а гладко не пойдёт.

– Значит, два с половиной. Три.

– Реалистично… да.

Сергей помедлил.

– А если параллельно? Двигатель отдельно, управление отдельно, корпус отдельно. Три группы, три направления, потом сводим вместе.

– Так быстрее, но сложнее координировать. Нужен человек, который видит всю картину и может принимать решения на месте, не бегая за каждой подписью в наркомат.

– Такой человек есть?

Королёв встретил его взгляд.

– Если вы мне доверите – есть.

Сергей не отвёл глаз.

– Допустим. Кто вам нужен?

– Глушко. Валентин Петрович. Без него двигателя не будет, он лучший в стране по жидкостным. Пилюгин по системам управления, я уже говорил. Бармин по наземному оборудованию, пусковые столы, заправка, это отдельная наука. Рязанский по радиочасти. Кузнецов по гироскопам. Человек двадцать ведущих специалистов, у каждого своя группа.

– Глушко в каком наркомате?

– В авиационном. Работает над ускорителями для самолётов.

– Заберём.

Королёв замялся. Сергей заметил это сразу – как дрогнули пальцы, как взгляд скользнул в сторону.

– Что?

– С Глушко будет непросто, товарищ Сталин. Мы… не очень ладим.

– Почему?

Королёв не сразу ответил.

– Характеры. Он считает, что главное в ракете двигатель, всё остальное приложится. Я считаю, что ракета это система, и двигатель только часть. Спорили много раз, наговорили друг другу лишнего. Давняя история.

– Вы можете работать вместе?

– Можем. Если он будет заниматься своим делом, а я своим. Но если посадить нас в один кабинет и заставить договариваться по каждой мелочи передерёмся.

Сергей чуть усмехнулся.

– Не передерётесь. Вы будете главным, он будет отвечать за двигатели. Всё остальное ваша забота. Если не договоритесь между собой, придёте ко мне. Один раз. Второго не будет.

– Понял, – сказал Королёв.

Сергей посмотрел на часы. Половина второго ночи.

– Поздно уже. Оставайтесь до утра, комната найдётся. Поскрёбышев устроит.

Королёв растерялся видимо, не ожидал.

– Спасибо, товарищ Сталин, но я могу…

– Можете. Но не нужно. Машина в Москву пойдёт в семь, выспитесь хоть немного. Завтра дел будет много, а сегодня уже кончилось.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Королёв поднялся тоже, помедлил у стола.

– Чертежи оставить?

Сергей посмотрел на исчёрканный лист формулы, стрелки, силуэт ракеты, разбитый на секции.

– Оставьте. Я посмотрю ещё раз.

Королёв коротко наклонил голову и вышел. В коридоре послышался голос Поскрёбышева, шаги, потом тишина.