Текст книги "Урановый след (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

Глава 45 
Разбор 2 часть

Шапошников провёл ладонью по бумаге.

– Людей делим на две части, – сказал он. – Связисты и командиры. Связистов сразу на зимнюю практику. Не в классе, а на морозе, на ветру, в снегу. Командиров не переучивать заново, а то мы утонем. Их надо проверять на понимание своей схемы управления. Внезапно. Что сделаете, если провод умер? Сколько времени уйдёт на переход? Где запас? Кто несёт? Что отдадите артиллерии, если батальон ушёл, а связи нет? Если человек на это мямлит, у него не просто пробел. У него полк в ж…

Тимошенко слушал, слегка наклонив голову. Потом кивнул.

– Вот так уже ближе. Не радиста из него делать, а хозяина своей связи.

– И ещё, – сказал Пересыпкин, поднимая палец, как преподаватель, который сам не любит этот жест, но без него никак. – Надо перестать в отчётности мерить удобнее. Пока в рапорте можно сдвинуть начало отсчёта и получить красивое время, мы будем лечить бумагу. На местах все очень быстро понимают, что от них хотят: не исправить, а уложиться в строку.

Полковник-артиллерист негромко сказал:

– Это не только по связи.

Все это и без него знали. Оттого и вышло неприятно.

Сталин некоторое время смотрел в окно. Во дворе проходили двое бойцов с лопатами, один тащил их на плече, как винтовки. Потом повернулся обратно.

– Делим, – сказал он. – До конца декабря и до весны. Что делаем сейчас, что потом. Без разговоров «вообще надо».

Он взял чистый лист и провёл карандашом посередине черту. Слева написал: «До 1 января». Справа: «До весны».

– Слева, – сказал он. – Носимый комплект. Единая форма таблиц. Повторные проверки без предупреждения. Разнос резервной линии. Проверка командиров вопросами по своей схеме. Что ещё?

Шапошников сразу ответил:

– Временные нормы переключения. Не как сейчас, когда каждый пишет «восстановил управление» и под этим понимает своё. Нужно установить, от какого момента считаем и что считаем восстановлением.

– Верно, – сказал Сталин и записал.

Тимошенко добавил:

– И не одну проверку. Сейчас все за две недели натаскают одних и тех же людей на одну и ту же дырку, а мы потом будем радоваться своему уму. Нужны ещё два округа. Выборочно. Ну и про этот тоже не забыть, для порядку.

– Выпуск батарей, – сказал Пересыпкин. – Не обещаю быстро. Узкие места есть.

– Ламп, – добавил Шапошников.

– Ремонтных наборов, – тихо вставил полковник-артиллерист, и все повернулись к нему. Он чуть смутился, но продолжил. – На батареях тоже. Не только у радистов. Пока мелочь ломается, мы гоняем машину или человека за одним предохранителем и теряем время.

Тимошенко хмыкнул:

– Видите, заразное дело.

Генерал-майор вдруг сказал, глядя в стол:

– Разрешите добавить?

– Добавляйте.

– Надо учить не только связистов и командиров, – сказал он. – Старшин. Хозяйственников. Тех, кто на местах решает, где что лежит. Потому что можно сто раз приказать «носить при расчёте», а какой-нибудь аккуратный старшина всё равно уберёт запас обратно в ящик, чтобы, не дай бог, не разбили и не спросили с него.

Пересыпкин кивнул.

– Это правда.

Шапошников тоже кивнул.

– И это даже не глупость, – сказал он. – Это старательность, ушедшая не туда. От неё хуже всего.

Сталин записал и это. Некоторое время слышно было только, как кто-то двигает по столу бумагу да как за стеной открыли и закрыли дверь. Разговор наконец вышел из стадии, где каждый охраняет своё ведомство, и вошёл в другую, менее приятную. Где уже все понимают, что речь не об одном полке и не об одной проверке.

Тимошенко, уставившись на колонку «До весны», сказал:

– Всё это верно. Только надо сразу сказать себе одну вещь. За месяц мы армию не переломим. И к весне не всю. Иначе начнём опять издавать красивые слова, а потом удивляться, что люди живут по-старому.

Шапошников:

– Не переломим, – сказал он. – Но можно перестать врать себе, это уже немало.

Тимошенко усмехнулся без радости.

– Мало. Но хоть так.

Пересыпкин поднял с края стола свой футляр, посмотрел на него:

– Я сегодня же дам задание по упаковке и комплекту. Но если в частях начнут это складировать по шкафам, мы опять вернёмся к тому же.

– Поэтому и проверки, – отрезал Тимошенко. – Внезапные. Открыли сумку – есть. Нет – значит, нет. Без разговоров, что «временно переложили».

Полковник-артиллерист осторожно кашлянул.

– Можно ещё одно? – спросил он. – По взаимодействию.

– Говорите.

– На проверке у нас артиллерия ждала точную поправку, потому что так было по схеме. Но если схема уже не актуальна, надо иметь запасной порядок работы. Грубее. Менее точный. Но сразу. Иначе все сидят и ждут идеала, которого уже не будет.

Шапошников кивнул.

– Верно. Запасной порядок. Не лучший. Рабочий.

– Запишите, – сказал Сталин.

Когда список стал длиннее, чем хотелось бы, генерал-майор из округа долго смотрел на левую колонку, потом сказал, не поднимая головы:

– За две недели мы часть подтянем. Но не всё.

– Никто не просит всё, – сказал Сталин. – Я хочу через две недели увидеть не «в целом», а что именно подтянули. И где не успели.

Генерал-майор кивнул. В этот раз спокойно. Будто именно этого от него и ждали, а не бодрого вранья.

Тимошенко посмотрел на него, потом на Шапошникова.

– По округам сами решите, кого ещё проверять?

– Решим, – сказал Шапошников. – И время никому заранее не скажем.

Совещание тянулось уже второй час. Обсудили ещё школы радистов. Выяснилось, что зимней практики формально хватает, а по сути её часто проводят рядом с тёплым помещением, чтобы не гробить людей и имущество. Пересыпкин сказал на это не правильно, что имущество всё равно гробится потом, просто уже в нужный момент. Тимошенко поморщился, но спорить не стал. Обсудили и отчётность, как считать момент восстановления связи, какие графы вводить, чтобы меньше было пространства для красивого жульничества. Тут уже все были согласны почти удивительно быстро. Видимо, каждому это уже надоело.

Под конец Сталин отложил карандаш и перечитал обе колонки. Потом подвинул лист к середине стола так, чтобы все видели.

– Значит так, – сказал он. – Повторные проверки в этом месяце.

Шапошников поднялся первым. Не потому, что торопился, а потому что так было проще расправить затёкшую спину. За ним встали остальные. Стулья тихо скрипнули по полу.

– По полкам я сам посмотрю, кого брать для новых проверок, – сказал он. – И отдельно дам список по тем, у кого командиры сильные по строю, но никакие по управлению. Таких достаточно.

Тимошенко надел перчатки, которые всё время лежали у него на колене.

– Таких не просто достаточно, – сказал он. – Таких у нас любят. Вид бодрый, голос хороший, строевую держит. А связь у него, как грязь под сапогом, пока не поскользнёшься, не заметишь.

Генерал-майор, уже собрав свои листы, остановился у стола, будто хотел что-то сказать и не мог решить, нужно ли. Всё-таки сказал.

– Товарищ Сталин. По рапорту округа… это не было попыткой скрыть. Скорее… привычкой писать так, чтобы документ выглядел стройнее.

Сталин посмотрел на него недолго.

– Я понял. Вот с этой привычкой и разбирайтесь тоже.

Генерал-майор кивнул.

Когда все вышли, в комнате вдруг стало очень тихо. На краю стола ещё лежал футляр, который забыл Пересыпкин.

Глава 45 
На местах

22 декабря 1940 года. Подмосковье.

Приказ пришёл к вечеру, когда в штабе уже начали надеяться, что до завтра ничего нового не рухнет. Полковник Савельев вскрыл пакет ножом для бумаги, прочёл первую страницу, потом вторую, перевернул, вернулся к началу и ещё раз пробежал глазами середину, где шёл список срочных мер по связи. К концу у него заходили желваки. Не потому, что там было что-то неожиданное. Как раз наоборот. Всё было слишком знакомое. Носимый комплект к станции. Новый порядок хранения. Единая форма таблиц. Проверка командиров по реальной схеме управления. Повторные внезапные проверки до конца месяца. И отдельно, уже на полях, короткая сухая фраза о недопустимости «удобного отсчёта времени» при рапортовании результатов.

Бумага не открывала им Америку. После той проверки в землянке полк и без того две недели жил с этой связью в зубах, разбирая по винтику, где именно у них всё сдохло. Но теперь всё это пришло с сроками, с новыми формами и без привычных лазеек. То, о чём сперва говорили на месте, потом в дивизии и ещё выше, наконец осело приказом.

Начальник штаба, подполковник Сёмин, стоял у печки и ждал. Он всегда ждал в таких случаях ровно столько, чтобы не выглядеть навязчивым. Когда Савельев дочитал, Сёмин осторожно спросил:

– Опять по нашей части?

Савельев бросил лист на стол.

– По всей армии. Но начинать, как видно, будут с тех, кто уже один раз мордой в снег лёг.

Сёмин подошёл ближе, взял верхний лист, почитал. Кивнул. Потом ещё раз кивнул, но уже не бумаге, а своим мыслям.

– По носимому запасу это, в общем, правильно.

Савельев посмотрел на него тяжело.

– Ты бы мне ещё сказал, что мороз зимой тоже правильно.

Сёмин не обиделся. За последние две недели на обиды времени не осталось.

– Начальника связи сюда, – сказал Савельев. – И старшин батальонов. Сейчас.

– Уже ночь.

– Ну и что. Провода тоже ночью рвутся.

Сёмин ушёл распоряжаться. Савельев остался в кабинете один. Печь тихо гудела, у стекла собирался иней, по коридору кто-то пробежал, потом сразу стало пусто. Он взял со стола сигарету, повертел, но не закурил. Вместо этого снова посмотрел в приказ.

Смешно. Всего две недели назад он бы прочёл этот лист иначе. Отметил бы сроки, раздражился бы на объём, подумал, кого из нижних дрюкнуть в первую очередь, и на этом успокоился. Теперь глаз сам цеплялся за другое. Носимый комплект старшины будут прятать. Таблицы – штабисты всё равно захотят свои пометки и дописки. Проверка командиров половина попробует выучить ответы как молитву, не понимая, о чём говорит. И хуже всего, что это было не злое упрямство. Обычная аккуратность. Та самая, от которой потом дохнет всё живое.

Начальник связи капитан Беликов пришёл первым. Высокий, с ввалившимися щеками и вечно красными глазами, будто он не спит вовсе, а только иногда сидит неподвижно и делает вид. За ним ввалились старшины, три широких фигуры в валенках, все пахли морозом, табаком и складом. Последним вошёл Сёмин и закрыл дверь поплотнее.

Савельев не стал усаживать. Сам тоже не сел. Так разговоры шли быстрее.

– Получили новое, – сказал он и постучал пальцем по бумаге. – Слушать внимательно, потом не говорить, что недопоняли. Первое. Комплект к станции теперь носимый. Лампа, батарея, предохранители, ключ. Не в машине. Не на складе. Не у старшины в сундуке. При станции. Второе. Таблицы частот новые, единые. Без самодеятельности. Третье. Проверять будут без предупреждения. И не только расчёты. Меня. Вас. Всех.

Старшина первого батальона, лобастый, аккуратный до судороги старший сержант Щукин, поднял руку неуверенно, как школьник.

– Разрешите, товарищ полковник?

– Говори.

– А носимый комплект, если его в расчёт отдать… его ведь побьют к чёртовой матери. Или потеряют.

Савельев даже не сразу разозлился. Сначала просто посмотрел на него. Вот она. Живая, тёплая, вполне разумная беда. Человек не вредничает. Он хозяйствует.

– А если он в ящике на машине, – спросил Савельев, – и станция в поле встала?

Щукин опустил глаза. Капитан Беликов, стоявший сбоку, уже готов был влезть со своим, но Савельев остановил его жестом.

– Ты мне не про имущество рассказывай, – сказал он старшине. – Ты мне про время расскажи. Сколько тебе надо, чтобы с машины до расчёта дотащить лампу, когда снег по колено и темно?

Щукин помолчал.

– Минуты три. Пять. Как повезёт.

– А если не повезёт?

Щукин пожал плечами и промолчал.

– Вот и всё. Значит, побьют – будете отвечать за разбитое. А если не будет при расчёте и связь сдохнет – будете отвечать за мёртвую связь. Выбирай, что тебе милее.

Старшины молчали, переступая с ноги на ногу. По ним было видно: приказ они услышали, но внутрь он ещё не вошёл. Для этого мало слов.

Беликов кашлянул.

– По комплекту у меня уже образец есть, – сказал он и поставил на стол жёсткий футляр, похожий на маленькую патронную сумку. – Из дивизии прислали. Первая партия, не на всех ещё хватило. Вещь грубая, но толковая. Если такое дадут, на машине держать уже меньше соблазна.

Савельев взял футляр, открыл. Внутри всё лежало плотно, по ячейкам. Лампа в гнезде. Предохранители. Батарея. Маленький ключ на ремешке. Ничего особенного.

– Вот так и будете носить, – сказал он и протянул футляр Щукину. – На себе. Не у тёти в буфете. Понял?

– Так точно, – ответил Щукин, держа футляр обеими руками.

– Не понял ты пока, – сказал Савельев без злобы. – Поймёшь, когда тебя с ним ночью в снег выгонят.

Старшины ушли мрачные. Беликов остался. Сёмин сел наконец к столу, раскрыл блокнот.

– По таблицам самое гадкое, – сказал Беликов, когда дверь закрылась. – Новую форму прислали, это ладно. Но старые ещё по рукам ходят. И не везде люди с первого раза перестроятся. Будет путаница.

– Будет, – согласился Савельев.

– И командиров надо гонять, – продолжал Беликов и тут же сам неловко дёрнул головой, будто понял, как прозвучало. – Не в смысле… В общем, вы поняли.

Савельев понял. Капитан имел в виду прежде всего его самого.

– Беликов, – сказал он, не поднимая головы. – Сегодня после отбоя сядешь со мной на станции.

Капитан моргнул.

– В каком смысле?

– В прямом. Покажешь ещё раз.

Беликов совсем растерялся.

– Есть, – сказал он тихо.

Когда все разошлись, Сёмин задержался у двери.

– Оно тебе надо? – спросил он без устава, без «товарищ полковник». Просто как человек, который знает другого давно. – Ты ж не радист.

Савельев усмехнулся одним углом рта.

– И слава богу. Но если ещё раз меня спросят, где у меня батарея и сколько уходит на переключение, я не хочу опять стоять как дурак.

Сёмин посмотрел на него, потом кивнул.

Станцию поставили в маленькой комнате при узле связи. Там всегда было либо слишком жарко, либо слишком холодно, середины не выходило. В ту ночь вышло холодно. Печь давно погасла, на столе горела одна лампа под жестяным колпаком, тени по стенам были длинные и ломкие. Беликов пришёл без шинели, в гимнастёрке, с сержантом Козыревым за спиной. Козырев сначала хотел остаться у двери, но Беликов махнул рукой:

– Иди сюда. Раз уж товарищ полковник решил полезть внутрь, пусть не в одиночку.

– Я не внутрь полезть решил, – сказал Савельев, снимая перчатки. – Я решил потом не терять лишние пять минут. Это разные вещи.

Первые полчаса Савельев чувствовал себя именно так, как и должен чувствовать командир полка, который тридцать раз видел станцию, но никогда не работал на ней сам. Всё вроде несложное, пока тебе это показывают. И всё сразу становится липким, раздражающим и ненадёжным, как только начинаешь делать сам. Пальцы не там, глаз цепляется не за то, вопрос формулируется слишком поздно.

Беликов объяснял коротко, терпеливо, без тени ехидства, и это почему-то бесило ещё сильнее. Козырев молчал, только иногда подсовывал нужный инструмент раньше, чем Савельев успевал спросить.

– Вот здесь, – сказал Беликов, – если частота ушла, не надо крутить всё подряд. Вы сначала проверяете это. Потом батарею. Потом лампу. В таком порядке. Иначе только сами себя запутаете.

Савельев взял в руку батарею.

– Сколько по времени на замену?

– Если не в снегу и руки не деревянные – минута с хвостом. Если в снегу, то как пойдёт.

Козырев, не поднимая глаз, сказал:

– Если ключ не искать по карманам, быстрее.

* * *

Новые футляры пришли пока только на часть расчётов – первая партия, грубая, пахнущая свежим брезентом и клеем. Таблицы частот прислали новой формы, удобнее прежних, но старые ещё не везде успели выбить из рук. Кто-то уже понаписал на полях своё, по привычке превращая всё в кашу. Старшины с кислым лицом выдавали комплекты расчётам и потом по десять раз в день проверяли, на месте ли. Сёмин гонял командиров батальонов вопросами так, что у тех на третий день начинал дёргаться глаз от слов «время переключения». Беликов почти не вылезал из рот.

Проверки пошли не только у них. По дивизии и дальше по округу в эти дни гоняли сразу несколько полков, иногда по связи, иногда по взаимодействию с артиллерией, иногда просто лезли в ту самую хозяйственную мелочь, на которую раньше махали рукой. Но к Савельеву вернулись отдельно. Слишком уж показательно он тогда провалился, чтобы теперь не посмотреть, сдвинулось у него что-нибудь или нет.

Утро было тёмное, с колючим мелким снегом, который не валил, а висел в воздухе и лез в глаза. На плацу ещё только строили первый батальон к занятиям, кухня дымила, из конюшни выводили пару лошадей, когда на территорию полка въехали сразу три машины.

Савельев, когда увидел машины, даже не выругался. Уже перегорело. Просто застегнул китель до конца и сказал Сёмину:

– Пошли. Посмотрим.

В этот раз никого сверху, кроме дивизионного начальства, не было. Ни Кремля, ни Генштаба. От этого на душе стало чуть легче, но совсем ненамного.

Проверку объявили на сразу. Батальону выход на запасной рубеж. Проводную связь – условно уничтоженной через восемь минут после начала. Артиллерии – ожидать коррекции. Полковому штабу – работать по факту. Без задержки, без дополнительных разъяснений.

Генерал-майор, тот самый, с прошлой проверки, спрыгнул из машины и сразу подошёл к Савельеву.

– Начинаем, – сказал он. – Без прелюдий.

– Понимаю.

– И ещё, Савельев. Не пытайтесь сегодня мне понравиться. Мне это ни к чему.

– А я и не умею, товарищ генерал.

Тот чуть дёрнул усом. То ли это была тень улыбки, то ли мороз так схватил лицо. Учения начались быстро и некрасиво. Как всё, что хоть чуть-чуть похоже на правду.

Савельев стоял в землянке у карты вместе с Сёминым и Беликовым. Козырев сидел у станции. На этот раз у него на ремне висел тот самый жёсткий футляр. Новый, ещё почти чистый. Первые минуты шли ровно. Потом связист у телефона поднял голову:

– Провод на второй батальон пропал.

По старой привычке Савельев сначала посмотрел на телефониста, будто тот ещё мог оживить мёртвую линию одним повторным вызовом, и сам же зло оборвал эту паузу.

– Резерв?

– Основной батальонный не отвечает. Проверяем резервный, – отозвался телефонист.

– Радио – готовность, – сказал Савельев, уже глядя на Козырева.

– Что у них по запасному рубежу? – спросил Савельев.

– Левее перелеска, – отозвался Сёмин. – Если успели сместиться.

Козырев пробился на батальон с третьего вызова. Не чисто, с треском, но внятно.

– «Волга», я «Сосна». Как слышите? Приём.

На поле в это время второй батальон полз по снегу на новую позицию. Командир батальона, капитан Жилин, орал на своих так, что голос доносился даже сюда, до штаба, рваным металлом. Артиллеристы получили квадрат и начали работать с задержкой, но уже не стояли без дела. Где-то справа за перелеском прозвучали первые холостые залпы.

– Батарея держит? – спросил Савельев, не отрывая глаз от карты.

Козырев, вслушиваясь в треск, ответил:

– Пока да.

– «Пока» это сколько?

Сержант пожал плечом, не отрываясь от ящика.

– На морозе кто ж её заранее уговорит.

Через пару минут связь снова поплыла. Козырев без слов дёрнул футляр, раскрыл, вытащил запасную батарею. На всё ушло меньше минуты.

Глава 46 
Конец года

31 декабря 1940 года. Москва.

Утро было ещё тёмным, когда Поскрёбышев вошёл с первой папкой. В кабинете горела зелёная лампа, на подоконнике белела узкая полоска инея, а на краю стола лежал забытый со вчерашнего вечера жёсткий футляр от радиостанции. Принёсли его вместе с бумагами, показать новый образец, да так и оставили. Сталин машинально взял футляр в руку, покрутил, положил обратно и только потом открыл папку.

Наверху лежала сводка по декабрьским проверкам. Пересыпкин, как всегда, не удержался и уже прошёлся по полям карандашом. Там, где какой-нибудь штабной умник написал «имеется положительная динамика», на полях стояло короткое: «где именно». Где шла фраза «мероприятия по обеспечению носимого резерва в целом выполнены», сбоку тянулось злое: «сколько полков». Сталин пробежал глазами первую страницу, вторую, третью. По цифрам выходило, что что-то двинулось. В нескольких полках запасные комплекты уже таскали при расчётах. По времени перехода на радио тоже стало лучше. Не везде. И не настолько, чтобы хлопать в ладоши. Но стало.

А рядом шло всё то, что и должно было идти рядом. В одном полку старшина сложил половину комплектов в каптёрку, потому что «бойцы попортят». В другом командир батальона на внезапной проверке бодро и даже уверенно выдал выученную ерунду, а когда его спросили, сколько у него батарея держит на морозе, смотрел так, будто его спросили про устройство паровоза. В третьем таблицы частот успели переписать заново, красиво, от руки, и снова сделали из них такую кашу, что радисты матерились уже по новой причине.

Сталин дочитал до конца, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза всего на секунду. Потом открыл. На столе уже лежала следующая папка.

Харьков.

Кошкин писал сухо, без жалоб. Он вообще, похоже, окончательно выздоровел ровно в той мере, в какой выздоравливают люди вроде него: просто перестал тратить время на то, чтобы замечать, что у него что-то болит. По коробке было всё ещё тяжело. По литейке уже лучше. Башенка двигалась медленно, но двигалась. Морозов, как выходило из приписки внизу, опять спорил со всеми и сразу, что почему-то успокаивало. Если в Харькове перестанут спорить, тогда и надо будет пугаться. План декабря вытягивали из последних сил. Где-то опять недодали, где-то вытащили за счёт ночных смен. Сергей задержал палец на цифре выпуска, потом перевёл взгляд на строку про брак. Смешное было ощущение. Ещё весной это всё висело разговорами, осторожными оценками, надеждой успеть хотя бы развернуть серию. Теперь машины уже стояли на полу, пахли маслом, жгли людям нервы, ломались, снова шли в работу. Плохо. Мало. Но уже по-настоящему.

Он отложил харьковский лист, взял следующий, от Берга бумаги всегда пахли немного не канцелярией, а лабораторией. Даже когда это был обычный отчёт, в них всё равно сидела какая-то упрямая инженерная сухость. К концу года успели поставить меньше, чем хотелось. И больше, чем ещё летом считалось реалистичным. Первые станции тянулись тяжело, с перебоями. С антеннами, которые делали почти вручную, с людьми, которых на ходу учили новой работе. По ПВО всё ещё было дыр больше, чем станций. Но дело налаживалось. Это тоже много значило.

Поскрёбышев стоял у двери, ждал, когда он освободит верхние листы.

– Что с авиацией? – спросил Сергей, не поднимая головы.

– Принесут через десять минут. Смушкевич звонил рано, сказал, что цифры уточняют.

– Уточняют под праздник?

Поскрёбышев чуть шевельнул плечом.

– Видимо, хотят встретить честно.

– Не выйдет.

Тот кивнул. Они оба это понимали.

В коридоре было тихо. Не совсем, всё-таки Кремль, 31 декабря, дежурные, связь, охрана, телефоны, люди с папками, люди без папок, люди, которые сегодня уйдут домой поздно и уже не удивятся. Но тише обычного. Где-то дальше, возле приёмной, кто-то шепотом спорил, можно ли уже поставить в углу ёлку, раз её всё равно привезли, или лучше не злить начальство видом игрушек в коридоре.

С авиацией вышло как и ожидалось. Школа росла, но медленно. Инструкторов добавили, программу выжали, людей гоняли жёстче, чем раньше, и всё равно времени не хватало. Старые командиры сопротивлялись уже не в лоб, а тише, изобретательнее. Делали вид, что приняли новую тактику, а на местах продолжали гонять привычное. В отчёте это не писали, но вождь уже умел читать между строк. Слишком много было в формулировках ровности.

Он положил этот лист поверх остальных и некоторое время просто сидел, глядя на стопку. Связь. Танки. Радары. Авиация. Далеко, почти за горизонтом, уран. Страна входила в новый год с ворохом недоделанного, со спешкой, с заплатами, с людьми, которых приходилось будить криком, страхом, работой, чем угодно. И всё-таки что-то менялось в лучшую сторону.

Вошёл Молотов:

– Чай есть?

Сталин даже не сразу ответил. Настолько человечески и устало это прозвучало.

– Найдётся, – сказал он и нажал кнопку звонка.

Пока несли чай, Молотов сел к столу сбоку, снял очки и тёр глаза большим и указательным пальцем, как будто хотел пальцами же убрать из головы шум. Чай принесли в толстых стаканах с подстаканниками. Поскрёбышев поставил, молча вышел. Молотов отпил осторожно, подул и только потом спросил:

– Что там?

Сталин двинул к нему верхний лист.

– Связь. Чуть лучше.

Молотов надел очки, пробежал страницу, вторую. На полях увидел карандаш Пересыпкина, чуть усмехнулся.

– Злой он человек.

– Полезный.

– Да. Такие сейчас полезны.

Он дочитал, отложил бумагу, взял харьковскую.

– Кошкин держится?

– Держится.

– Хорошо.

Больше про Харьков Молотов ничего не сказал. Вождь был ему благодарен за это. Не хотелось сейчас ни пафоса, ни разговоров о спасённых людях. Всё это уже давно перестало быть красивой историей. Это была просто работа, за которую ещё платить и платить.

Некоторое время пили молча. За окном начинало темнеть, хотя день и так толком не наступал. Во дворе охрана менялась у прохода.

– Длинный год вышел, – сказал Молотов наконец.

Сергей посмотрел на него.

– Да.

– И следующий будет длиннее.

Это он сказал уже без очков, глядя куда-то в окно, где ничего, кроме серого стекла и размытых огней, видно не было. Сергей-Сталин ничего не ответил. Тут и отвечать было нечего.

Молотов допил чай, поставил стакан аккуратно на блюдце.

– По Прибалтике подведём уже в январе, – сказал он. – Бумаг ещё ворох. Но тут без сюрпризов.

– Сюрпризов нам и без того хватит.

– Хватит, – согласился Молотов и поднялся. – Домой поедешь?

Сергей пожал плечами.

– Посмотрю.

– Посмотри, – сказал Молотов. – Только недолго.

И вышел.

После него в кабинете стало просторнее и почему-то холоднее. Сталин переложил бумаги. Снизу оказался лист по урану, короткая служебная записка, почти напоминание.

Пару раз заходил Поскрёбышев, один раз Шапошников прислал короткую записку по проверкам, ещё более сухую, чем утренние сводки.

К ночи Кремль затих уже всерьёз. Коридоры опустели, телефоны звонили реже, охрана двигалась мягче. Даже Поскрёбышев зашёл в последний раз.

– Всё на сегодня, – сказал он. – Если что-то срочное, соединят.

– Домой поезжай.

Поскрёбышев кивнул, но с места не двинулся.

– А вы?

– Потом.

– Понятно.

Он всё-таки ушёл и Сталин остался один.

Следующая книга серии /work/570715