Текст книги "Урановый след (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Глава 11
Игра

8 мая 1940 года. Москва, Генеральный штаб

Зал оперативного управления был тот же, что в марте. Та же карта на стене, те же стулья, тот же запах мела и табака. Но люди смотрели по-другому. Норвегия научила.

Сергей сел в углу, как и в прошлый раз. Наблюдатель. Тот, кто смотрит и делает выводы.

Тухачевский стоял у синих фишек, руки за спиной. Рядом Иссерсон с блокнотом, Баграмян с линейкой. Лица сосредоточенные, глаза горят. Они готовились к этой игре месяц. Готовились побеждать.

Шапошников у красных. Василевский, Ватутин, Ковалёв. Ворошилов сидел в первом ряду, насупленный. После совещания в апреле он понимал ставки лучше прежнего. Жуков прилетел из Риги вчера, сидел рядом с Сергеем, молчал.

– Условия, – начал Шапошников. Голос ровный, привычный. – Дата начала: раннее лето, условно. Внезапное нападение по норвежскому образцу. Авиаудар в первые минуты, одновременно переход границы. Красные применяют систему готовностей, которую мы разработали в апреле. Пособие по обороне в действии.

Он обвёл указкой карту.

– Синие действуют без ограничений. Диверсанты, ложные приказы, удары по штабам. Всё, что применяли немцы в Норвегии и Польше. Цель прежняя: линия Минск – Киев за четырнадцать суток.

– Готовность красных на момент удара? – спросил Тухачевский.

– Повышенная. Номер два. Войска в казармах, техника в парках, но экипажи на местах. Дежурные звенья на аэродромах. Штабы работают.

– Не полная?

– Признаков нападения не было.

Тухачевский кивнул. Справедливо. В реальности так и будет: враг ударит, когда его не ждут. Готовность номер два – уже успех, в марте играли с повседневной.

– Начинаем, – сказал Шапошников. – Синие, ваш ход.

Тухачевский подошёл к карте. Взял синюю фишку с буквой «Д». Диверсанты.

– Ход ноль. За сутки до основного удара.

Он расставил фишки вдоль границы. Двенадцать точек, от Балтики до Карпат.

– Диверсионные группы. По пять-семь человек, заброшены заранее. Задачи: перерезать провода, заминировать мосты, атаковать узлы связи. Некоторые группы в форме красных, с поддельными документами. Будут отдавать ложные приказы, создавать панику.

Шапошников нахмурился.

– Это… грязно.

– Это реально. Немцы делали так в Польше. Переодетые солдаты занимали мосты до подхода основных сил. В Норвегии диверсанты резали связь за час до высадки.

– Принимаю, – сказал Шапошников после паузы. – Василевский, потери связи?

Василевский открыл блокнот.

– Если группы работают эффективно… Штаб Западного округа теряет связь с четырьмя-пятью дивизиями первого эшелона. Проводная связь нарушена на шестидесяти процентах направлений. Радиосвязь работает, но с помехами.

– Ложные приказы?

– Сложнее оценить. Если диверсанты в нашей форме появляются в штабах… Путаница минимум на два-три часа. Некоторые части получат приказы отступать или менять позиции. Пока разберутся, что приказы фальшивые, пройдёт время.

Тухачевский улыбнулся. Не злорадно, скорее профессионально.

– Ход первый. Четыре ноль-ноль. Авиаудар.

Синие фишки легли на карту. Сто пятьдесят бомбардировщиков на шесть аэродромов. Истребители на подавление ПВО. Отдельная группа на штаб округа.

– Аэродромы в готовности номер два, – сказал Тухачевский. – Дежурные звенья на земле, пилоты в готовности. Сколько времени на взлёт?

Шапошников посмотрел на Ворошилова.

– Пять минут, – сказал тот. – По новому нормативу.

– Пять минут. Хорошо. Но мои бомбардировщики появляются над аэродромом в четыре ноль-три. Три минуты на обнаружение, доклад, команду. Дежурные звенья успевают взлететь?

Пауза.

– Частично, – признал Ворошилов. – Половина. Остальные накрывает первая волна.

– Потери?

Василевский считал.

– При готовности номер два, рассредоточении и маскировке… Тридцать процентов авиации. Это лучше, чем в марте.

– В марте было пятьдесят, – напомнил Иссерсон. – Прогресс.

– Но тридцать процентов – это сто двадцать машин из четырёхсот, – сказал Тухачевский. – За первые пятнадцать минут войны. Приемлемо.

Он передвинул фишки.

– Ход второй. Четыре тридцать. Артподготовка и переход границы.

Три синих стрелы двинулись на восток. Северная – из района Сувалок на Вильнюс. Центральная – от Бреста вдоль шоссе. Южная – от Люблина на Луцк.

– Состав тот же, что в марте. Три танковые группы, десять танковых дивизий, двадцать моторизованных. Пехота следом. Темп наступления – тридцать километров в сутки для танков, пятнадцать для пехоты.

Шапошников взял красный карандаш.

– Красные реагируют. Штаб округа получает доклады о переходе границы в четыре сорок пять. Связь частично нарушена, но радио работает. Командующий округом объявляет готовность номер один. Приказ уходит в войска. По новой инструкции – без запроса в Москву, с немедленным докладом.

– Сколько времени на доведение приказа?

– Радиосвязь – тридцать минут. Проводная нарушена, но дублируем по радио. К пяти пятнадцати все дивизии первого эшелона знают о нападении.

Тухачевский кивнул.

– Лучше, чем в марте. Тогда было два часа.

– Система готовностей работает, – сказал Иссерсон, записывая в блокнот. – Первый плюс.

– Но, – Тухачевский поднял палец, – мои танки уже на пятнадцать километров восточнее границы. Пока приказ дошёл, пока части развернулись, прошёл час. За час танковая дивизия проходит двадцать километров.

Он передвинул синие фишки вглубь территории.

– К шести ноль-ноль передовые части выходят к первой линии обороны. Укрепрайоны. Доты, минные поля, противотанковые рвы. Что делают красные?

Шапошников взял указку.

– Укрепрайоны занимают оборону. Гарнизоны в дотах, артиллерия на позициях. По пособию – задача продержаться минимум шесть часов, сковать противника, дать время на подход резервов.

– Шесть часов. – Тухачевский посмотрел на Иссерсона. – Сколько мне нужно, чтобы обойти укрепрайон?

Иссерсон достал карту, измерил расстояние.

– Обход с севера – тридцать километров. С юга – сорок. Два-три часа для танковой дивизии.

– То есть я не штурмую доты. Я обхожу их, оставляю пехоту для блокирования, а танки идут дальше. К девяти ноль-ноль я уже за первой линией.

Шапошников нахмурился.

– Гарнизоны укрепрайонов получают приказ держаться. Они сковывают вашу пехоту.

– Пехоту. Не танки. Танки идут вперёд.

– Но без пехоты танки уязвимы…

– В глубине, да. На первом этапе – нет. Мне не нужно удерживать территорию. Мне нужно рвать коммуникации, окружать, дезорганизовывать. Танки это делают прекрасно.

Жуков подался вперёд.

– Это правильно. Я видел это на Халхин-Голе. Японцы пытались держать линию, мы обходили. Линия ничего не стоит, если её можно обойти.

Тухачевский кивнул.

– Именно. Ход третий. Девять ноль-ноль – полдень. Прорыв завершён, танковые клинья в оперативной глубине.

Синие стрелы удлинились. Северная – к Вильнюсу. Центральная – к Барановичам. Южная – к Ровно.

– Красные? – спросил Тухачевский.

Шапошников склонился над картой.

– По пособию, при прорыве первой линии – немедленный доклад в Москву. Командующий округом запрашивает резервы. Одновременно начинается отход частей, которым грозит окружение.

– Отход?

– Да. По критериям пособия: если противник обошёл позицию с двух сторон, угроза окружения – отход на вторую линию без ожидания приказа сверху.

Тухачевский переглянулся с Иссерсоном.

– Это новое. В марте красные держались до последнего, попадали в котлы.

– Теперь не держатся, – сказал Шапошников. – Пособие работает.

– Посмотрим. Сколько частей успевает отойти?

Василевский считал, водя карандашом по карте.

– Три дивизии из восьми в полосе прорыва. Остальные пять либо связаны боем, либо отрезаны.

– Пять дивизий в окружении к полудню первого дня. Это меньше, чем в марте.

– В марте было семь.

– Прогресс. Но пять дивизий – это пятьдесят тысяч человек. Они будут сопротивляться?

– По пособию – прорыв на восток. Не сдаваться, не ждать помощи. Пробиваться к своим.

– Хорошо. Допустим, половина пробьётся. Остальные – потери. Продолжаем.

Игра шла до вечера. Ход за ходом, день за днём. Синие стрелы ползли на восток, красные огрызались контрударами, отходили, снова контратаковали.

К концу третьего дня стало ясно: лучше, чем в марте, но недостаточно.

Северный клин вышел к Вильнюсу на второй день. Центральный застрял под Барановичами – контрудар мехкорпуса задержал на сутки. Южный прорвался к Ровно, но растянулся, фланги открыты.

– Контрудар под Барановичами, – сказал Шапошников, – по пособию. Мехкорпус бьёт не во фланг клина, а в основание. Отрезает передовые части от снабжения.

– Результат?

– Танковая группа останавливается на двадцать часов. Подтягивает пехоту, расчищает тылы, возобновляет наступление.

– Двадцать часов – это много, – признал Тухачевский. – В марте такого не было.

– Пособие работает.

– Частично. Мехкорпус понёс потери?

– Шестьдесят процентов техники. Но задачу выполнил.

– Шестьдесят процентов – это разгром. Корпус небоеспособен.

– Да. Но он выиграл сутки.

Тухачевский помолчал. Смотрел на карту, на красную стрелку контрудара, на синий клин, остановленный на полпути.

– Хорошо. Принимаю. Но один контрудар не меняет общую картину. К исходу седьмого дня центральный клин выходит к Минску.

– Восьмого, – поправил Шапошников. – С учётом задержки под Барановичами.

– Восьмого. В марте было четырнадцать. Темп выше, но и сопротивление сильнее.

Сергей слушал молча. Восемь дней до Минска вместо четырнадцати. Прорыв быстрее, но и реакция быстрее. Меньше окружений, меньше потерь.

– Резервы, – сказал он. – Где резервы?

Шапошников обернулся.

– Две армии в глубине, товарищ Сталин. Как обсуждали в апреле. Одна под Смоленском, одна под Киевом.

– Когда они вступают в бой?

– Смоленская разворачивается на рубеже Минска к седьмому дню. Встречает синих на подступах к городу.

– Результат?

Шапошников помолчал.

– Бой за Минск. Город в полуокружении, но держится. Синие пытаются обойти с севера и юга, резервная армия контратакует во фланг. Тяжёлые бои, большие потери с обеих сторон.

– Город удержали?

– К исходу десятого дня – да. Синие остановлены на подступах. Центральный клин выдохся, ждёт подкреплений.

– А северный? Южный?

– Северный – под Вильнюсом. Город взят, но дальше не продвинулись. Фланг растянут, угроза контрудара из Полоцка. Южный – под Ровно, те же проблемы.

Тухачевский поднял руку.

– Я бы продолжил наступление. Перегруппировка, подтягивание пехоты, новый удар.

– Сколько времени на перегруппировку?

– Двое-трое суток.

– К двенадцатому-тринадцатому дню?

– Да. И тогда – новый удар. Минск падёт.

Шапошников покачал головой.

– К тому времени подойдёт вторая резервная армия. Из-под Киева. Плюс остатки частей, которые отошли из окружений. Плюс мобилизованные. Соотношение сил выровняется.

– Выровняется, но не изменится. У меня превосходство в воздухе, в танках, в опыте.

– Превосходство тает. К двенадцатому дню ваши танковые дивизии потеряют половину техники. Снабжение растянуто, топливо на исходе.

Тухачевский хмыкнул.

– Допустим. К четырнадцатому дню – где линия фронта?

Василевский взял карандаш, провёл черту по карте.

– Примерно здесь. От Полоцка через Минск к Ровно. В марте к этому времени синие были под Смоленском и Житомиром.

– Разница – двести километров.

– Двести километров и четверо суток, – уточнил Шапошников. – Четверо суток выигрыша для красных.

Сергей встал, подошёл к карте. Красная черта, синие стрелы. Минск не взят, фронт держится. Не победа, но и не катастрофа.

– Четверо суток, – повторил он. – За счёт чего?

– Три фактора. – Шапошников загнул пальцы. – Первый: система готовностей. Войска реагируют быстрее, потери в первый час меньше. Второй: пособие. Командиры знают, когда отходить и куда бить. Меньше окружений, меньше бессмысленных потерь. Третий: резервы. Свежая армия на рубеже останавливает противника.

– Что не работает?

– Связь. По-прежнему рвётся в первые часы. Координация контрударов слабая. И авиация. Тридцать процентов потерь в первый день – это много. Без господства в воздухе контрудары захлёбываются.

Сергей смотрел на карту. Четверо суток. В марте было ноль. Прогресс есть, но достаточно ли?

– Михаил Николаевич, – обратился он к Тухачевскому. – Ваши выводы.

Тухачевский отложил указку.

– Красные стали лучше. Намного лучше. В марте я проходил через них как нож через масло. Сейчас – как через глину. Медленнее, труднее, но всё равно прохожу.

– Почему?

– Потому что у меня инициатива. Я выбираю, где бить. Красные реагируют, но не успевают. Связь рвётся, приказы опаздывают, резервы подходят, когда уже поздно. Четверо суток – это много. Но недостаточно.

– Что нужно, чтобы остановить вас?

Тухачевский задумался.

– Два варианта. Первый: не дать мне внезапность. Красные в готовности номер один до моего удара – потери в первый час минимальны. Авиация в воздухе, войска на позициях. Я увязну сразу, не прорвусь.

– Это значит знать дату нападения.

– Да. Разведка, дипломатия, интуиция. Что угодно.

– Второй вариант?

– Больше резервов. Две армии хорошо. Пять лучше. За каждым рубежом свежая армия – я выдохнусь раньше, чем дойду до Москвы.

– Пять армий в резерве – это миллион человек.

– Да. И тысячи танков, и сотни самолётов. Вопрос в том, можем ли мы себе это позволить.

Сергей смотрел на карту. Миллион человек в резерве. Это возможно, если начать готовить сейчас. Формировать части, обучать командиров, копить технику. Год. Год напряжённой работы.

У него был год и полтора месяца.

– Георгий Константинович, – обратился он к Жукову. – Ваше мнение.

Жуков встал, подошёл к карте.

– Тухачевский прав. Резервы решают. Но не только количество. Качество. Если резервная армия необучена, она разбежится при первом ударе. Если у командиров нет опыта, они наделают ошибок. Нужны учения. Много учений. Чтобы каждый командир знал, что делать при прорыве.

– Сколько времени?

– Лето и осень. Если начнём в июне, к зиме будем готовы лучше.

– А к лету сорок первого?

Жуков помолчал.

– К лету сорок первого можем быть готовы процентов на семьдесят. Если всё пойдёт хорошо.

Семьдесят процентов. Сергей знал, что в реальности было ноль. Или близко к нулю. Армия, застигнутая врасплох, разгромленная в первые недели. Миллионы пленных, тысячи сожжённых самолётов, танки, брошенные без топлива.

Здесь будет иначе. Должно быть иначе.

– Итоги, – сказал он. – Борис Михайлович, запишите.

Шапошников взял блокнот.

– Первое: система готовностей работает. Продолжать внедрение, к осени должна быть в каждом округе.

– Записал.

– Второе: пособие работает. Критерии отхода, правила контрудара. Издать к июню, распространить до командиров полков.

– Записал.

– Третье: резервы. Две армии недостаточно. Проработать вариант с пятью. Где стоят, как комплектуются, когда будут готовы. Доклад через месяц.

– Записал.

– Четвёртое: связь. По-прежнему слабое место. Удвоить усилия. Найдёнов докладывает каждые две недели, лично мне.

– Записал.

– Пятое: учения. Летом, в западных округах. Подъём по тревоге, развёртывание, контрудары. Не на картах, а в поле. Жуков – руководитель.

Жуков кивнул.

– Шестое: авиация. Тридцать процентов потерь в первый день – много. Нужна лучшая защита аэродромов, лучшее рассредоточение, лучшая маскировка. Отдельное совещание с авиаторами.

– Записал.

Сергей замолчал. Смотрел на карту, на красную черту, удержавшую Минск. Четверо суток выигрыша. Мало, но лучше, чем ничего.

– Товарищ Сталин, – подал голос Иссерсон. – Разрешите дополнить?

– Говорите.

Иссерсон поднялся, подошёл к карте.

– Мы играли по сценарию: внезапный удар, готовность номер два. Но возможен другой вариант. Если мы знаем дату нападения, если успеваем перейти в готовность номер один за несколько часов до удара, картина меняется.

– Насколько?

– Потери в первый час сокращаются втрое. Авиация в воздухе, войска на позициях, штабы работают. Прорыв первой линии занимает не четыре часа, а двенадцать. Мы выигрываем ещё сутки. Может, двое.

– Итого пять-шесть суток вместо четырёх.

– Да. И это только начало. Если первый удар не достигает цели, темп теряется. Противник вынужден перегруппировываться, подтягивать резервы. Мы получаем время.

– Как узнать дату?

Иссерсон развёл руками.

– Не моя область. Разведка, дипломатия. Но если узнаем – шансы возрастают многократно.

Сергей кивнул. Он знал дату: двадцать второе июня сорок первого года. Четыре часа утра. Но сказать этого не мог.

– Учтём, – сказал он. – Совещание закончено. Всем спасибо.

Люди начали расходиться. Собирали бумаги, переговаривались вполголоса. Тухачевский задержался у карты, что-то измерял линейкой. Шапошников убирал фишки в коробку.

Жуков подошёл к Сергею.

– Товарищ Сталин. Можно слово?

– Говорите.

– Сегодняшняя игра… лучше, чем в марте. Намного лучше. Но меня беспокоит одно.

– Что именно?

– Мы играем против самих себя. Тухачевский знает наши планы, мы знаем его. В реальности будет иначе. Противник сделает то, чего мы не ждём.

– Например?

– Не знаю. В этом и проблема. В Норвегии немцы высадились в шести местах одновременно. Никто этого не ждал. Они сделают что-то подобное и здесь. Мы должны быть готовы к неожиданностям.

– Как?

Жуков помолчал.

– Гибкость. Не привязываться к планам. Если план не работает – менять на ходу. Это сложно, этому трудно научить. Но без этого проиграем.

Сергей смотрел на него. Жуков стоял прямо, руки по швам, взгляд твёрдый. Через год станет начальником Генштаба. Будет менять планы на ходу, затыкать дыры, спасать то, что можно спасти.

– Учтём, – сказал Сергей. – Спасибо, Георгий Константинович.

Жуков кивнул и вышел.

Глава 12 
Море

9 мая 1940 года. Крым, Ялта, санаторий «Красное знамя»

Кошкин сидел на веранде, укутанный в плед, и смотрел на море. Майское солнце грело лицо, солёный ветер шевелил волосы. Внизу, под обрывом, волны бились о камни – мерно, ритмично, как пульс самой земли.

 Он дышал. Просто дышал, глубоко, медленно, как велел врач. Лёгкие ещё болели, но уже не так, как в начале апреля. Тогда каждый вдох был пыткой, каждый кашель отдавался ножом в груди.

 Двусторонняя пневмония, сказали врачи в Кремлёвской больнице. Застудился на пробеге.

 Третья остановка. Километров двести от Харькова, посреди голой степи. Ветер такой, что сбивает с ног. Небо серое, низкое, снег летит почти горизонтально.

 Танки остановились. Из люка первого выбрался механик Гринько, молодой, в ватнике и шапке-ушанке.

 – Товарищ Кошкин! Коробка барахлит. Третья не входит.

 Кошкин вылез из кабины тягача. Мороз ударил в лицо, вдох резанул по лёгким. Минус пятнадцать, а с ветром все двадцать пять. Он подошёл к танку, стукнул по броне.

 – Показывай.

 Залез внутрь. Тесно, пахнет соляркой и горячим металлом. Двигатель работал на холостых, грел отсек. Кошкин сел на место водителя, попробовал рычаг. Третья передача входила туго, со скрежетом.

 – Синхронизатор. Надо снимать крышку.

 Гринько посмотрел в люк на метель.

 – Сейчас? Товарищ Кошкин, может, дотянем до ночёвки?

 – Дотянем, а коробка развалится. Инструмент давай.

 Работали снаружи, стоя на коленях в снегу. Кошкин держал фонарь, Гринько откручивал болты. Руки мёрзли даже в рукавицах. Ветер задувал снег под воротник, забивал глаза.

 – Не идёт, – Гринько дёргал ключ. – Примёрз, сволочь.

 – Давай сюда.

 Кошкин стянул рукавицы. Голыми пальцами ухватился за ключ. Металл обжёг холодом. Дёрнул. Болт не поддавался.

 Он навалился всем весом. Кожа на пальцах прилипла к металлу. Рывок. Болт сорвался, ключ выскользнул, ударил по костяшкам. Кровь выступила чёрными каплями на побелевших пальцах.

– Товарищ Кошкин, рукавицы наденьте!

 – Потом. Дальше.

 Открутили крышку. Кошкин залез рукой внутрь коробки, нащупал шестерню. Масло холодное, густое. Пальцы онемели окончательно. Он работал на ощупь, как слепой.

 – Вот, – он вытащил руку. В пальцах зажата тонкая пружина. – Слетела. Сейчас поставим.

 Двадцать минут возились. Когда закрутили последний болт, Кошкин не чувствовал рук по локоть. Встал, пошатнулся. Гринько подхватил под руку.

 – В кабину, быстро. Отморозите руки к чёртовой матери.

 Кошкин добрался до тягача. Забрался внутрь, прижал руки к груди. Началась боль. Сначала жжение, потом ломота. Пальцы крутило, выворачивало суставы. Он закрыл глаза, ждал.

 Через полчаса конвой двинулся дальше. Кошкин смотрел на танки сквозь заиндевевшее стекло кабины. Идут. Третья передача работает.

 На следующий день поднялась температура. Ещё через два начался кашель.

 Дурак, сказала бы жена. Она и сказала, когда приехала в Кремлёвскую больницу. Стояла в дверях палаты, прижимая к себе сумку с апельсинами, и молчала. Потом села на край кровати и сказала тихо, без злости: «Дурак ты, Миша». Он хотел возразить, но закашлялся, и она просто держала его за руку, пока не прошло.

 Но танк дошёл. Оба танка дошли, своим ходом, без единой серьёзной поломки. На Красную площадь въехали семнадцатого марта. Показали комиссии, показали Ворошилову. Приняли на вооружение. Т-34. А его положили в больницу, и Сталин лично отправил сюда, в Крым. Два месяца лечения, сказал. Приказ. Не просьба.

 Он выжил. И танк выжил.

 Утром Кошкин попробовал спуститься по дорожке к морю. Врач велел гулять, дышать воздухом. Двадцать метров вниз по склону, по гравию и плитам. Раньше он бегал по лестницам цеха, таскал чертёжные доски, мог стоять у станка по десять часов.

 Сейчас после десяти метров начала кружиться голова. Дыхание сбилось. В груди заныло, отдало в плечо.

 Он остановился, оперся о перила. Мать честная. Месяц в санатории, а дошёл только до первой скамейки.

 На скамейке сидел мужчина в расстёгнутом ватнике, курил. Лет тридцати пяти, загорелый, с перевязанной рукой. На воротнике петлицы танковых войск.

 – Присаживайтесь, – кивнул он Кошкину. – Вид у вас, товарищ, неважный.

 Кошкин опустился на скамейку. Пот выступил на лбу, хотя утро было прохладное.

 – Танкист? – спросил мужчина, глядя на петлицы.

 – Конструктор.

 – А-а. Вот оно что. Капитан Лобанов, командир батальона. Был. – Он показал перевязанную руку. – Халхин-Гол. Осколок в локоть, кость задело. Лечат.

 – Кошкин. Михаил Ильич.

 Лобанов присмотрелся.

 – Кошкин? Это вы Т-34 делали? Слышал. Говорят, на Красную площадь пригнали.

 – Пригнали.

 – Ну и как он? По-настоящему? Не для начальства, а для дела.

 Кошкин помолчал.

 – Лучше, чем БТ. Броня толще, пушка мощнее, проходимость по грязи в два раза выше. Скорость меньше, но на войне это не главное.

 Лобанов затянулся, выпустил дым.

 – Я на БТ воевал. Хорошая машина. Быстрая. Сорок километров по шоссе, японцы не догонят.

 – Но стреляют из противотанкового ружья, и броня не держит.

 – Поэтому мы первыми стреляем. Видим противника, даём по нему из сорокапятки, уходим. Не стоять же под огнём.

 Кошкин посмотрел на море. Волны набегали на камни, разбивались пеной.

 – А если противник не японцы? Если немцы?

 – Немцы? – Лобанов пожал плечами. – У нас договор. Пакт о ненападении.

 – Бумага. Немцы воюют с Францией. Разобьют французов, повернут на восток. Тогда у вас будут не БТ, а Т-34. И броня понадобится.

 Лобанов докурил, бросил окурок, растёр подмёткой.

 – Может, и понадобится. Но танкисту главное не броня, а умение воевать. Выбрать позицию, зайти в тыл, ударить неожиданно. У нас на Халхин-Голе один экипаж на БТ-7 три японских танка подбил за день. Лёгкая машина, а толк есть, если голова работает.

 – Голова у немцев тоже работает, – сказал Кошкин тихо. – И танки у них тяжелее японских.

 Лобанов встал, поправил перевязь на руке.

 – Ну, поживём, увидим. Может, вы правы, товарищ конструктор. Только бумажный танк войны не выиграет. Нужен танкист в нём.

 Он ушёл по дорожке вверх, к корпусу. Кошкин остался сидеть. Дыхание выровнялось, но подниматься ещё не хотелось.

 Бумажный танк. Лобанов прав по-своему. Можно нарисовать идеальную машину на чертеже, но если её не сделают на заводе, если механик не научится её обслуживать, если командир не поймёт, как ею воевать, толку не будет.

 Но и старый танк войны не выиграет. Даже если экипаж героический.

 Море шумело внизу, и Кошкин думал о своей машине. О Т-34, который сейчас собирают без него на заводе. Серия пошла, Морозов справляется, но серия – это новые проблемы, которых не было на опытных образцах.

 Коробка передач не давала покоя. Он видел, как механики-водители бьют кулаком по рычагу, вколачивая передачу. Шестерни изнашиваются за сотни километров, а танку нужны тысячи. Эскизы новой коробки, с синхронизаторами, он набросал ещё в больнице, пряча чертежи под подушкой.

 И башня. Тесная, на двоих. Командир крутит её вручную, заряжает, стреляет, командует. Пока зарядишь, пока довернёшь – противник успеет выстрелить дважды. Нужен третий, заряжающий. Но для этого нужна башня побольше, а значит, новый корпус, новые чертежи…

 После войны, подумал он. Если будет «после».

 – Михаил Ильич!

 Он обернулся. По дорожке шла медсестра Зина – молодая, румяная, с накрахмаленной косынкой, белой до рези в глазах.

 – Вам письмо. Из Харькова.

 Почерк Морозова, мелкий, аккуратный. Кошкин вскрыл конверт и начал читать.

 Серия шла. Двенадцать машин сданы, ещё восемь в сборке. Но коробка передач по-прежнему летит после шестисот километров. Литейщики дают брак на каждом третьем корпусе. Новые станки из Швеции пришли, но наладчика нет, и руководство завода хочет ставить их в цех без калибровки. Морозов просил совета: настаивать на наладке или не задерживать серию?

 Кошкин перечитал дважды. Пальцы сжали бумагу так, что замялись углы.

 Настаивать, конечно. Ненастроенный станок даст шестерни с разбросом в сотые доли, а сотые доли – это ресурс коробки: пятьсот километров или тысяча. Разница между танком, который доедет до боя, и танком, который встанет на марше.

 Он достал блокнот из-под подушки и начал писать ответ. Потом остановился. Посмотрел на море, на солнце, на чаек над обрывом.

 Морозов справится. Он умный, упорный. Просто молодой. Не доверяет себе там, где нужно упереться и не отступать.

 Кошкин дописал: «Саша, настаивай. Без калибровки станки не ставить. Если заводское начальство давит – ссылайся на меня. На Сталина, если моего имени мало. Качество важнее сроков. Мы строим не план, а танки.»

 Сложил письмо, убрал в карман. Отправит с вечерней почтой.

 После обеда пришёл Фридлянд. Пожилой, с седой бородкой – главный терапевт санатория. Послушал стетоскопом, постучал по спине, заглянул в горло.

 – Хрипы уменьшились. Ещё две-три недели – и можно думать о выписке.

 – Две-три недели? – Кошкин нахмурился. – Я нужен на заводе. Там серию запускают.

 – Без вас запустят. А вернётесь раньше времени и сляжете снова – вот тогда будет беда. – Фридлянд убрал стетоскоп в карман. – Вы нужны живым, Михаил Ильич. Не героем.

 Кошкин хотел возразить, но промолчал. Врач был прав. В феврале, когда готовили пробег, он работал по двадцать часов, спал урывками, ел на ходу. Организм не выдержал.

 – Гуляйте, – сказал Фридлянд уже в дверях. – Дышите морским воздухом. И никаких чертежей. Я видел, что вы прячете под подушкой.

 Кошкин усмехнулся.

 – Это не чертежи. Записи.

 – Идеи подождут. Лёгкие – нет.

 Когда Фридлянд ушёл, Кошкин снова вышел на веранду. Солнце клонилось к закату, море меняло цвет – из синего в золотое, из золотого в багровое.

 Он думал о письме Морозова. О коробке, которая летит после шестисот километров. О башне, где командир и заряжающий бьются локтями. О станках, которые хотят ставить без калибровки.

 Двадцать машин к концу месяца. Потом пятьдесят. Потом сотни. И каждую нужно сделать не хуже опытной, но дешевле, проще, быстрее. Война покажет слабые места, противник разработает новые пушки. Нужно работать на опережение.

 Он взял тот же блокнот, перевернул на чистую страницу и начал писать. Мелким почерком, экономя бумагу. Башня побольше, три человека в ней. Командирская башенка с круговым обзором. Торсионная подвеска. Радиостанция на каждую машину.

 Писал, пока не стемнело. Потом спрятал блокнот и лёг.

 Сон не шёл.

 Кошкин лежал на спине, смотрел в потолок. Комната тихая, только море шумит внизу и ветер шевелит занавеской. В Харькове по ночам слышно, как на сортировочной станции стучат вагоны. Здесь тишина непривычная, давящая.

 Он вспомнил жену. Наташа осталась в Харькове с сыном. Десять лет Вовке. Высокий, худой, в отца. Когда Кошкин уезжал, мальчик стоял на пороге, сжимал кулаки в карманах. Не плакал. Мужчиной себя считает.

 «Вернёшься?» – спросил перед отъездом.

 «Вернусь», – ответил Кошкин.

 «Точно?»

 «Точно».

 Кошкин повернулся на бок. Вернуться нужно. Не ради себя. Ради них. Ради танка.

 Он закрыл глаза. Представил цех. Станки гудят, пахнет соляркой и горячим металлом. Морозов стоит у корпуса, проверяет сварные швы. Литейщики заливают форму. Краны везут башни к сборочной линии.

 Двадцать машин к концу месяца. Потом пятьдесят. К лету сорок первого тысяча. Если успеют. Если коробка не развалится, если литейщики перестанут давать брак, если наладят станки правильно.

 Если он вернётся.

 Кошкин открыл глаза. За окном темнота, только море чернеет внизу, белая пена на гребнях волн. Он сел, опустил ноги с кровати. Голова закружилась. Подождал, пока пройдёт.

 Встал, подошёл к окну. Постоял, держась за раму. Крым. Санаторий. Лечение. А в Харькове завод работает без него, Морозов один разбирается с проблемами, механики бьют кулаками по рычагам передач.

 Две-три недели, сказал Фридлянд. Не больше. Если не будет осложнений.

 Кошкин вернулся к кровати, лёг. Натянул одеяло, закрыл глаза. Дышал медленно, считал вдохи. Врач говорил, помогает уснуть.

 Не помогло. Но лежать нужно было. Отдыхать. Набираться сил.

 Две-три недели. Потом домой, в Харьков. На завод, к грохоту цехов, к запаху горячего металла.

 К работе.