Текст книги "Кровь и железо: Вятский Чужак (СИ)"

Автор книги: Роман Артемьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

– Что это?

– Тускник. Холодная сталь. Антимагический металл. По разному называют. Гасит чужую магию, направленную на тебя. Не всю, просто дает больше шанса выжить в драке с магом. Вещь дорогая, так что, вернёшь после боя. – Бренн говорил быстро. – От доброго удара мечом она тебя не спасёт. Но этот щенок стихийник, и она даст тебе шанс.

С удовольствием верну, лично в руки.

– Какая стихия?

А не похрену ли мне какая стихия!?

– Вода. – Бренн затянул ремень у пояса, отступил, оглядел придирчиво. – Неплохой стихийник для своего возраста. Не сильнейший. Опасный, если дашь ему разогнаться.

Кольчуга сковывала плечи и тянула вниз. Виталий покрутил корпусом, присел, шагнул – тело протестовало против самой идеи драться в этом.

– Оружие у меня есть. – Он кивнул на клинок, снятый с мертвеца на болотах: тяжёлый, простой, без изысков.

– Я заметил, – сухо сказал Бренн. – Это кинжал. Им не отобьёшь меч.

– Мне и не нужно отбивать. Мне нужно подойти.

– Подойти тебе не дадут. – Бренн подозвал одного из солдат, взял у него меч и вручил Виталию рукоятью вперёд. – Держи. Против мага дистанция – твой враг, он будет её держать, пока может. Вода бьёт издалека: режет, сбивает с ног, слепит. Но пока у тебя в руке длинное железо, он видит перед собой мечника и будет драться как мечник. Отбей два-три выпада, не более. Просто не дай себя достать.

– А потом?

– Потом бросай его и заходи вплотную. – Бренн кивнул на кинжал у пояса. – Вот это оставь. На такой дистанции он тебе всё равно не нужен, но пусть будет.

Он хлопнул его по плечу.

– В харчевне ты кинулся на убийцу и расплавил ему меч. Придумай сегодня что-нибудь такое же, иначе ты не жилец.

Виталий кивнул. Внутри, под слоем спокойствия, поднимался знакомый спортивный мандраж – тот самый, что бывает за минуту до выхода на ковёр, только в сто раз острее, потому что здесь не будет свистка.

– Бренн, – сказал он тихо. – А если я откажусь?

Рыцарь посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Тогда ты трус и скорее всего тебя казнят. Ты защищаешь честь Маркграфа. – Он поправил ему ворот кольчуги. – Выбора у тебя, парень, никогда и не было. Просто в следующий раз соглашайся быстрее.

Солнце уже сползло к крышам, и тени легли через весь двор.

Толпа стояла плотно: слуги, солдаты, свита графа, бароны с жёнами, крестьяне у стен, дети на телегах. Римма стояла у самой границы, рядом с отцом, и перед ними держали щиты двое рыцарей. Лицо у неё было белое и неподвижное.

Родерик вышел без доспехов – лёгкая куртка, лёгкий меч, изящный, дорогой, фамильный. Он двигался расслабленно, как двигаются люди, никогда не проигрывавшие ничего важного.

Виталий вышел напротив – в тяжёлой кольчуге, с чужим мечом, который держал неправильно: слишком напряжённо, слишком высоко.

Родерик оглядел его и рассмеялся – коротко, зло.

– Ты даже стоять не умеешь, – сказал он громко, для толпы. – Госпожа Торнео! Вы хоть учили своего спутника держать меч, прежде чем выпускать его во двор?

Толпа зашумела. Виталий не ответил – берёг дыхание.

Не трать силы на разговоры, трать на движение.

Первый выпад Родерик сделал показной: быстрый, издевательский, метя не в тело, а рядом. Виталий отскочил неуклюже, кольчуга потянула плечи вниз.

– Так и будешь бегать? – Родерик кружил вокруг него легко, перекидывая меч из руки в руку. – А говорили, фамильяр – грозная сила. Оказалось, мужик в чужом железе.

Второй выпад пришёл серьёзнее: клинок скользнул по кольчуге на боку, не пробил, но приложил ощутимо. Виталий пошатнулся, отступил. Толпа заулюлюкала.

Третий Родерик направил в плечо – размашисто, самоуверенно, открыто.

И тут тело сработало раньше головы.

Виталий ушёл с линии – шагнул вбок вместо того, чтобы отступить назад, – и, разворачиваясь, впечатал меч плашмя в запястье баронета.

Клинок вылетел со звоном и воткнулся в землю в двух шагах.

Толпа охнула.

Родерик замер на долю секунды. Этого хватило: Виталий крутанулся на пятке и всадил ему бэкфист в челюсть.

Баронет отлетел, упал, но быстро поднялся на одно колено, помотал головой и сплюнул кровь.

Двор молчал.

Виталий тяжело дышал. Под кольчугой катился пот, руки после одного обмена ударами стали как чужие.

Родерик поднял голову.

Что-то в его лице изменилось. Злоба ушла. Осталось холодное и очень собранное. Он вытер рот тыльной стороной ладони, размазав кровь по подбородку, и медленно встал.

– Ты пожалеешь, – сказал он.

И поднял руку в сторону колоды с водой у конюшни. Обычной поилки для лошадей.

Вода в колоде пошла рябью. Потом поднялась столбом – извиваясь, стекая, принимая на лету текучие формы: то шип, то клинок, то бесформенный дрожащий сгусток.

Толпа отступила на шаг.

Она стоит. В воздухе. Просто стоит.

Сокращай дистанцию. Сейчас.

Кинжал вышел из-за пояса тяжело – простой, снятый с мертвеца на тракте, без изысков.

Он рванул вперёд.

Опоздал.

Вода рванулась навстречу.

Первый удар пришёлся в лицо – резкая, хлёсткая пощёчина ледяной воды. Виталий отшатнулся, вскинул руку, но вода уже растеклась, обвилась вокруг головы жгутами, залепила глаза.

– Так-то лучше, – донёсся голос Родерика, весёлый, торжествующий. – Слепой пёс.

Кто-то в толпе засмеялся. Кто-то – нет.

Виталий мотал головой. Вода держалась мёртвой хваткой, стекала по лицу тонкой плёнкой, забивалась в нос и рот. Он шагнул наугад, махнул кинжалом – попал в пустоту.

– Куда ты машешь? – Голос был уже совсем рядом. – Я тут.

Вода вокруг его головы начала сжиматься.

Сначала он думал, что это ещё одно издевательство. Потом плёнка стала плотнее, залепила ноздри, забила дыхание. Он попытался вдохнуть – и не смог. Паника – чистая, звериная – рванулась из низа живота, тело замолотило руками, меч выпал, и он не заметил когда.

Сквозь мутную колышущуюся толщу он различил силуэт: Родерик подошёл вплотную и наклонился, поднимая свободной рукой с земли свой меч, не разжимая при этом водяной хватки.

Через плёнку Виталий увидел его лицо. Размытое, но узнаваемое по двум вещам: по широкой довольной усмешке человека, который уже победил и тянет удовольствие, и по рассечению на скуле.

Лёгкие горели. В глазах темнело – не от воды. От того звенящего гула, что приходит за секунды до обморока.

И в этой темноте прорвалась одна ясная мысль, холодная, как рефлекс на последней секунде схватки.

Он открыт. Правая рука с мечом, левая держит воду, корпус развёрнут, подбородок задран.

Правый. Сейчас.

Подсел. Ударил.

Он не видел, куда бьёт. Не мог видеть. Он вложил в удар всё, что осталось: вес тела от пятки через бедро, через плечо, в кулак – слепо, на одном инстинкте, вбитом в тело в зале на окраине Кирова.

Кулак врезался во что-то твёрдое.

Вода хлынула вниз разом – форма разжалась, будто отпустила добычу. Виталий рухнул на одно колено, хватая ртом воздух судорожно, жадно, ничего не видя: глаза щипало, в ушах звенело.

Толпа молчала.

Потом кто-то охнул. Потом – короткий женский визг, оборвавшийся.

Виталий сморгнул воду и тряхнул головой.

Ропот вокруг был не восхищённый. Он был испуганный.

Он посмотрел вниз.

Родерик лежал у его ног. Голова свёрнута под неестественным углом, а там, где было лицо, – кровавая маска и вмятина, слишком глубокая для человеческого кулака. Так бьёт кузнечный молот.

Виталий посмотрел на свою руку.

Кулак блеснул на солнце – тускло, металлически. Кожа на костяшках на секунду была не кожей, а полированной сталью. Блеск угасал, кожа возвращала обычный цвет, но ощущение осталось: там, глубоко под ней, что-то расплавленное и тяжёлое оседало обратно и пряталось.

Двор молчал долго.

Потом кто-то из крестьян у стены начал хлопать. Неуверенно, медленно, будто сам не понимал зачем. К нему присоединился второй. Потом ещё несколько.

Большинство молчало. Смотрели на Виталия не так, как утром, – не с презрением и не свысока. Так смотрят на то, чего боятся и от чего не могут отвести глаз.

Барон Кресвел стоял неподвижно. Лицо у него было цвета мокрой извести. Он не издал ни звука – только смотрел на тело сына, и в этом молчании было больше ярости, чем в любом крике.

Маркграф Торнео вышел в круг.

Он посмотрел на мёртвого. Потом на Виталия – мокрого и оглушённого.

Что-то дёрнулось у него в углу рта. Не улыбка. Гримаса человека, который увидел, во что вляпался его дом.

– Божий суд свершился, – сказал он громко, ровно, на весь двор. – Правда за бароном Крорнским. Удар признан законным.

Он выдержал паузу.

– Приговор исполнять не над кем.

Никто не засмеялся. Никто и не собирался.

Тело унесли на плаще.

Барон Кресвел шёл рядом и не плакал. Он шёл прямо, тяжело, как ходят люди, у которых внутри что-то сломалось раз и навсегда, и ни разу не обернулся ни на маркграфа, ни на Виталия.

Граф Айронвейл распорядился быстро и деловито: барона с телом отправить домой немедленно, дать телегу, дать людей.

Конвой из десяти всадников выехал за ворота в сумерках. Восемь из них были люди Торнео.

Граф остался.

Он вернулся в зал, сел на своё место по правую руку от маркграфа, и слуги подали вино, и никто его не пил.

Пир доедали молча.

Разговоры не возобновились. Детей увели. Музыканты, привезённые с собой, заиграли тоскливую музыку. Во дворе зажгли факелы, и в их свете лица за длинными столами казались желтее и старше, чем были.

Виталий сидел на прежнем месте, в самом конце, между лекарем и учителем грамоты.

Его никуда не пересадили.

Он это заметил и не обиделся. Он вообще ничего не чувствовал, кроме того, что руки у него трясутся и что это, наверное, нормально.

– Ешьте, барон, – сказал лекарь, не глядя на него, и подвинул к нему миску. – Вам сейчас надо есть. Потом не сможете.

Виталий посмотрел на еду.

Барон Крорнский. Земли, деревня, крепость.

Утром я был вещью, которую можно закопать.

К вечеру я барон, у меня есть замок, и я убил человека кулаком на глазах у сотни людей, и половина из них хлопала.

Он взял ложку.

Не помогло.

Дверь зала была открыта, и оттуда, изнутри, на него смотрела Римма – прямо, не отводя глаз, и лицо у неё было закрытое и отполированное, как всегда.

Только пальцы, сцепленные на скатерти, были сжаты так, что побелели костяшки.

Глава 10 Запах крови

Римма

Гость за гостем находили повод откланяться, и к темноте зал опустел. Теперь, когда факелы и лампы во дворе зажглись, а поместье затихло, отец заперся в кабинете со своим советом.

Кабинет превратился в словесное ристалище.

Римма стояла у стены, стараясь занимать как можно меньше места, пока отец мерил шагами комнату – от карты до камина и обратно, – и голос его набирал силу с каждым разворотом.

– Ты понимаешь, что произошло сегодня во дворе? – Он развернулся к Бренну так резко, что тот невольно отступил на полшага. – Ты понимаешь, что щенок Кресвела оскорбил мою дочь на глазах у половины поместья, а ты это допустил?

– Господин, простите! Я не мог знать заранее, что он…

– Ты командир моей охраны! – Голос сорвался на рык. – Твоя работа – знать заранее! А вместо этого ты позволил молокососу довести дело до дуэли, да ещё имел наглость сказать мне, что мой… – он запнулся на слове, – что мой барон для рыцаря слаб.

– Ему повезло, – сказал Бренн тихо, не поднимая глаз. – Меч держит как палку. То, что случилось сегодня, – не мастерство. Ему повезло.

– Ему повезло размозжить голову противнику голым кулаком! – Отец махнул рукой в сторону окна, где всё ещё лежало в его мыслях тело Родерика. – Ты называешь это везением?

Бренн промолчал.

Отец отвернулся, упёрся ладонями в стол, навис над картой, не глядя на неё.

– Кресвел, – произнёс он с отвращением, словно само имя было горьким на вкус. – Выскочка, получивший баронство три года назад за то, что вовремя лизнул сапог нужному человеку. И его щенок, который решил, что раз отец в фаворе, можно оскорблять дочь маркграфа безнаказанно.

Он замолчал на секунду, потом продолжил тише, но не спокойнее:

– И граф Айронвейл. Приехал с извинениями, как же. Не может держать своих вассалов в узде – а расплачиваться приходится мне. Его земли, его бунт закрыл нам тракт, его недосмотр едва не стоил Римме жизни в этой чёртовой харчевне.

– Отец, засаду устроил не Айронвейл, – не выдержала Римма. – Это были наёмники с телесной магией, кто-то заплатил…

– Кто-то. – Отец резко повернулся к ней, и в его взгляде было что-то, чего Римма давно не видела: не усталость, а чистая, режущая злость. – Вот именно. Кто-то. Заговорщики, которых мы не знаем в лицо. Советники, которые насоветовали мне вчера сделать из чужака барона, не подумав, чем это обернётся уже на следующее утро. – Он бросил взгляд на дверь, за которой стояли Ренье и Гаспар. – И венец всему – Злободан, из-за которого мы живём так, что дочь маркграфа приходится охранять как заложницу от собственных вассалов.

Он выдохнул – длинно, устало, и вся злость разом схлынула, оставив одно измождение.

Римма смотрела на него и не узнавала.

Несколько дней назад это был человек в халате на двух пуговицах из трёх, который забыл, когда в последний раз спал спокойно. Который советовал ей замужество не потому, что хотел удачно разыграть партию, а потому, что боялся не успеть её пристроить, пока жив. А теперь перед ней стоял маркграф Торнео – суровый, острый, с голосом, который заполнял комнату без усилий.

Не уверена, что мне нравится эта перемена. И что она вообще успела произойти – за несколько дней. Может, он всегда был таким. Просто я не видела – сидела и жалела себя.

Дверь стукнула, и вошёл Ренье – без стука, но с поклоном, тем полупоклоном человека, который давно заслужил право входить без доклада.

– Господин. Гаспар за дверью, ждёт вашего слова насчёт завтрашнего.

– Пусть войдёт.

Гаспар вошёл следом – круглый, чуть запыхавшийся, будто бежал через весь двор. Судя по его лицу, действительно бежал.

– Господин, я по поводу утра, – начал он с ходу. – Архимаг прибудет с рассветом, гонец подтвердил. И телеги с телами из харчевни должны быть здесь к полудню – для осмотра.

– Хорошо, – сказал отец. – Что-то ещё?

– Гонец сообщает, что тела… – Гаспар замялся, подбирая слово, – не в лучшем состоянии для осмотра. Слишком долго лежали, да и место там неудобное: земли формально наши, но тракт после них сразу переходит в Айронвейл, и Карвест рядом. Кто там первым до тел добрался – уже не выяснить.

– Улики затёрты, хочешь сказать, – произнёс отец ровно.

– Скорее всего, господин. Возможно, не намеренно. А возможно, и намеренно.

– Пускай архимаг с этим разбирается. – Отец махнул рукой устало. – Магическую труху пусть просеивает тот, кто в ней понимает. – Он помолчал, потом развернулся к Ренье, и голос его снова отвердел, стал тем, каким он говорил весь вечер – маркграфским, не отцовским. – Пиши. Утром отправишь людей в Айронвейл – под видом торговцев тканью, зерном, чем угодно. Пусть смотрят и слушают: кто въезжает и выезжает из замка барона, кто с кем встречается. Мне нужно знать про Кресвела и про самого графа больше, чем они хотели бы, чтобы я знал.

Ренье кивнул, доставая из-за пояса тонкую дощечку для записей.

– И вот ещё что. – Отец глядел уже не на советника, а куда-то в сторону карты на стене, туда, где земли сужались к границе с Айронвейлом. – Начинайте потихоньку набирать людей. Не сразу, не в открытую – по деревням, по двое-трое, без огласки. Крорн придётся укреплять, но и здесь тоже. Проверьте запасы в замке: зерно, солонину, всё, что хранится долго. Если дойдёт до осады, я не хочу, чтобы нас взяли измором в первый же месяц.

Гаспар побледнел чуть заметнее обычного.

– Господин, это… большие траты. Если граф Айронвейл узнает, что вы готовитесь к войне…

– Пусть узнаёт. – Голос отца был тих, но в нём звенело что-то, от чего Ренье на секунду перестал писать. – Злободан не станет открыто пускать на нас войска. Не сейчас, не пока Совет герцогов существует хотя бы на бумаге. Но если Айронвейл решит, что может действовать руками своих вассалов, а Злободан молча это одобрит, – я не собираюсь встречать это безоружным. – Он повернулся к Гаспару. – Сократи поставки руды на материк. Половину, что добываем, оставляй здесь. Пусть кузнецы куют больше брони и оружия, особенно из холодного железа. Если против нас снова выйдут телесные маги или стихийники, я хочу, чтобы мои люди могли встретить их сталью, которая не плавится и не намагничивается против них.

– Это остановит поставки нескольким торговым домам, господин, – тихо сказал Гаспар. – Будут недовольные.

– Пусть будут, – отрезал отец. – И вот ещё. – Он посмотрел на обоих советников по очереди. – Составьте список всех вольных рыцарей, баронов и графов на полуострове. Всех, до последнего. Мне нужно знать, кто на нашей стороне, а кто только делает вид. Не разом, не одним письмом на всех – по одному, тихо: где через личную беседу, где через доверенных людей. Я ещё не решил, спрашивать ли верность открыто или проверять исподтишка. Но проверить нужно каждого.

Ренье дописал последнюю строку и поднял глаза.

– Будет исполнено, господин.

Отец кивнул коротко, отпуская обоих взглядом, и советники вышли, оставив за собой запах воска от свечи, которую Гаспар держал в руке всё это время.

Римма смотрела, как закрывается дверь, и что-то в груди сжималось от того, с какой лёгкостью отец только что заговорил о войне, осаде, шпионах – примерил старый доспех, который висел в чулане годами и вдруг снова пришёлся впору.

– Он мой, – сказала она, и слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать.

Отец посмотрел на неё.

– Кто твой?

– Виталий. – Она вздёрнула подбородок. – Он мой фамильяр. Мы ждали пробуждения моей магии всю жизнь, я думала, оно вообще не придёт, а когда пришло – оно привело его. Из другого мира. И ты отправляешь его в Крорн, как лишний сапог, который жмёт.

– Римма.

– Нет, послушай. – Она шагнула от стены, и Бренн отвёл взгляд, вспомнив, что ему нужно быть где-то ещё. – Ты знаешь, что это правда. Он отозвался на мою магию – не чью-то, мою. Такого не было ни у кого в хрониках рода за сто лет. А может, и вообще не было.

Отец молчал, и по этому молчанию она поняла, что он не спорит с фактом. Он спорит с чем-то другим.

– Слово маркграфа есть слово маркграфа, – сказал он наконец, тяжело. – Я сказал прилюдно, решение принято. Я не могу взять его назад на следующий день, потому что моя дочь не в духе.

– Это нечестно. – Голос дрогнул, но она не позволила себе остановиться. – Ссылать его без обучения, без денег, без единого человека, который объяснит ему, как здесь всё устроено. Он говорит на нашем языке, но не знает наших законов. У него нет ни гроша, и он не понимает, сколько стоит буханка хлеба в этом мире, не то что земля. Ты отправляешь барона без свиты, без знаний, без средств – в разрушенную крепость, где даже кастелян только и ждёт повода устроить драку.

– Римма.

– И это уже третий раз, когда он дерётся за мою жизнь. – Она не отступала. – В лесу. В харчевне. Сегодня во дворе. Глупо отсылать прочь единственного человека, который трижды доказал, что готов за меня умереть, – просто потому, что он неудобен для приличий.

Что-то мелькнуло в лице отца – не гнев, что-то более сложное. Может быть, он и сам думал о том же всю дорогу до этого разговора.

Но вслух сказал только:

– Довольно.

– Отец…

– Ступай в свою комнату. – Голос был тих, но в нём звучало столько власти, что спорить дальше было бы уже не дерзостью, а глупостью. – Я решу, что делать. Не сегодня, не за один вечер, и не потому, что ты кричишь на меня в моём собственном кабинете.

Она смотрела на него ещё секунду – достаточно долго, чтобы показать, что уходит не потому, что согласна, а потому, что выбирает не спорить дальше, – и вышла, не хлопнув дверью.

Хотя хотелось.

* * *

Двор дышал ночной прохладой, и Римма пошла через него нарочно медленно, давая злости выветриться, прежде чем подниматься к себе.

У южной стены, там, где ещё три месяца назад крыша конюшни зияла провалом после зимнего снегопада, стучали молотки. Двое плотников при свете масляных ламп доканчивали новую балку стропил. Стук был ровный, уверенный – тот стук, который бывает у людей, знающих, что им заплатят за работу, а не просто позволят её начать.

Римма остановилась, глядя на них.

Ещё месяц назад эта крыша так и стояла бы дырявой, пока не рухнула. Отец говорил: денег нет, руки не доходят, само как-нибудь. Теперь доходят руки. Теперь находятся деньги. Тот же человек, который неделю назад тише воды сидел за счётными книгами и вздыхал над цифрами, сегодня в один вечер распорядился о шпионах, солдатах и переплавке половины руды. Не только гнев его разбудил. Что-то ещё. Или гнев и оказался тем топливом, которого ему не хватало все эти годы.

Она пошла дальше, мимо конюшен, мимо тёмных окон подсобок, и стук молотков в темноте не отпускал её до самой лестницы в жилое крыло.

* * *

В комнате злость никуда не делась. Она металась внутри, не находя выхода: некуда было её деть, не на кого накричать.

На комоде стоял графин – простой, стеклянный, с водой на ночь. Римма ударила по нему кулаком, не думая, просто чтобы ударить хоть что-то.

Графин раскололся. Острый край чиркнул по костяшкам, и кисть обожгло резкой, короткой болью.

Она отдёрнула руку, посмотрела на порез. Кровь потекла сразу, густо, и упала на пол – одна капля, вторая.

Римма ожидала испугаться. Не испугалась.

Кровь звала. Она смотрела на капли, и что-то в них тянуло её взгляд неотвратимо, как тянет смотреть на огонь.

Она медленно подняла руку, перевернула ладонью вверх.

Последняя капля, ещё не долетевшая до пола, замерла в воздухе.

Римма затаила дыхание. Капля повисла под раскрытой ладонью, чуть подрагивая, потом поплыла вверх – сначала на уровень запястья, потом выше, к лицу, и остановилась напротив глаз.

Она смотрела на неё близко, внимательно, и вдруг уловила запах. Не привычный металлический – другой. Тоньше. Свой собственный, тот, что никогда прежде не чувствовала так отчётливо, потому что запах своего тела не замечаешь, пока не начнёшь потеть или пока не пройдёт слишком много дней без воды.

Но кровь не потеет. Кровь всегда пахнет кровью. Не эта.

В дверь постучали, и капля упала.

Римма моргнула, будто вынырнула из-под воды. Стук повторился, и она сказала «войдите», удивляясь тому, как ровно прозвучал голос.

Эда вошла с обычной вечерней суетой – расплести волосы, помочь снять платье, – и замерла на пороге, увидев кровь на полу и на руке.

– Госпожа! – Она бросилась к ней, схватила первую попавшуюся тряпку, начала судорожно оборачивать вокруг ладони. – Нужно к лекарю, немедленно, это глубокий порез, я видела, как течёт…

– Хорошо, – сказала Римма спокойно. – Идём.

* * *

Лекарь – старик по имени Остари, служивший роду ещё при деде, – размотал ткань осторожно, привычными движениями. Потом замер.

Рана не сочилась кровью и не была затянута сухой коркой. Порез покрывала плотная тёмная плёнка, ровным слоем; под ней ещё стояла жидкость, но она не вытекала, держалась, словно невидимая рука прижимала её к месту.

Остари посмотрел на руку долго. Потом на Римму.

– Госпожа, – сказал он осторожно, – какой именно дар вы обрели?

– Не знаю, – ответила Римма честно.

Он больше ничего не спросил. Присыпал рану мелким серым порошком, приложил тонкую чистую ткань и забинтовал – аккуратно, но было видно, что мысли его остались при ране, а не при перевязке.

Ткань не потемнела ни на волос.

Он отпустил их и остался стоять в дверях, глядя вслед тем взглядом, каким смотрят на то, чему пока не подобрали названия.

* * *

По дороге назад Римма спросила, где Виталий.

– Ему отвели комнату в западном крыле, – сказала Эда, поддерживая её под локоть на тёмной лестнице. – Хорошую, как барону положено, с окном в сад. Только он в неё ещё и не заходил.

– Почему?

– Так празднуют, госпожа. – Эда фыркнула. – Рыцари его увели, как только столы начали разбирать. Уволокли бочонок к себе в казарму, у восточной стены. Я мимо шла – оттуда поют. Утром эти же люди смотрели на него как на приблуду, а сейчас наливают и просят рассказать, как оно было. Дарик громче всех орёт.

Празднуют.

– Один? – спросила Римма и сама удивилась, зачем спросила.

Эда искоса на неё глянула – быстро, но этого хватило, чтобы Римма поняла: вопрос прозвучал не так небрежно, как ей хотелось бы.

– Да откуда ж мне знать, госпожа. – Эда пожала плечами, но улыбка тронула её губы. – Хотя, если хотите знать моё мнение, эта его подруга глаз с него не сводит. Весь двор видел, как она сегодня стояла у бани, пока он мылся. Сторожевым псом.

– Она ему не подруга. Она воин, приставленный охранять переход между мирами, – сказала Римма чуть резче, чем собиралась.

– Как скажете, госпожа. – Эда явно наслаждалась моментом, но хватило ума не улыбаться слишком широко. – Только сторожевые псы обычно так на хозяев не смотрят.

Римма промолчала, и это молчание, кажется, сказало Эде больше, чем любые слова.

Значит, не один.

Мысль была неприятной, острой, и она попыталась отложить её в сторону, как откладывают камешек из туфли – на потом, когда будет время разбираться. Не вышло.

Дело не в том, что мне есть до этого дело. Дело в том, что он мой. Моя магия его сюда привела, моя кровь держит его здесь, а если он умрёт – я не знаю, что будет со мной. Вот и всё. Простое чувство хозяйки, у которой лучшего коня увели к чужому стойлу.

Она попыталась убедить себя в этом ещё раз, пока они шли по коридору, и получилось почти хорошо.

– Госпожа, – сказала вдруг Эда, понизив голос, – а правда, что он там, в своём мире, был кем-то вроде рыцаря? Бренн говорит, дерётся он не по-нашему совсем, но как-то… складно.

– Он был бойцом, – сказала Римма. – Что-то вроде состязательного боя без оружия и без магии. У них там нет магии вовсе – ни капли, ни у кого.

– Совсем никакой? – Эда ужаснулась искренне, как ужасаются миру без воздуха. – Бедные люди. Как они вообще живут.

– Как-то живут, – сказала Римма, и мысль о целом мире людей без магии, без фамильяров, без крови, которая зовёт и чарует, принесла странное, короткое облегчение.

Ненадолго. Она вернулась к запаху.

Люди чувствуют собственный запах, только когда потеют, когда долго не моются. А кровь пахнет одинаково – металлом, солью, чем-то тяжёлым. У всех. То, что я почувствовала сейчас, было другим. Было моим. Не знаю, что с этим делать. Надеюсь, архимаг знает хоть что-то. От остальных пока толку мало.

* * *

В комнате она попросила Эду оставить всё как есть – осколки, пятна на полу – до утра.

Комната встретила её привычным тёплым беспорядком роскоши, которую давно перестаёшь замечать. Большая кровать под балдахином из плотной, потемневшей от времени ткани стояла у дальней стены – родовая, ещё бабкина, широкая настолько, что можно улечься поперёк и не коснуться ногами края. Туалетный столик с потрескавшимся, но всё ещё честным зеркалом был заставлен склянками, гребнями, шкатулкой с украшениями, которые Римма почти не надевала. Два высоких шкафа тёмного дерева и три сундука вдоль стены хранили платья, которые она носила ещё реже: большинство шили для случаев, каких в её жизни давно не случалось.

В углу, за ширмой, пряталась медная ванна – начищенная, всегда готовая, хотя грели её раз в несколько дней: дрова стоили дороже, чем отец готов был признать вслух.

Окно – высокое, почти во всю стену, с частым переплётом мелких стёкол – смотрело в сад. Днём из него был виден весь фруктовый сад до самой стены, и Римма любила иногда просто стоять здесь и смотреть, как ветер треплет кроны яблонь.

– Только помоги раздеться, – сказала она Эде. – И иди спать. Я тоже хочу.

Уже у двери Эда обернулась.

– Что-нибудь ещё, госпожа?

– Да. – Римма на секунду задумалась. – Подготовь с утра бумагу, перо и карту марки. Барону-приблуде пора учиться жить в нашем мире, раз уж отец решил сделать из него барона.

Эда моргнула, но кивнула и вышла, не задавая вопросов, – одно из достоинств, за которые Римма её ценила.

Сон пришёл быстро и был глубоким – той тяжёлой, беспамятной глубины, в какую проваливаешься только после дня, который выпил тебя до дна.

* * *

Она проснулась от укола боли в руке – резкого, короткого, точно кто-то ткнул иглой в самый центр пореза.

Повязка сползла. Рана под ней по-прежнему была затянута плотной тёмной плёнкой: не зажившая, но и не кровоточащая.

Дышать было трудно. Душно, слишком душно для летней ночи. Она встала, подошла к окну.

Внизу, в саду, редкие факелы обходили дозором тёмные дорожки. С башен доносились негромкие голоса стражи – обрывки слов, смех, ничего особенного. Где-то за хозяйственными постройками дрались коты: короткие вопли, возня, тишина.

Луна висела низко. Ниже, чем должна была. И слишком рыжая – не тёплого жёлтого цвета, какой бывает у горизонта, а рыжая, почти кровавая.

Римма нахмурилась, глядя на диск, и тогда в его центре открылся глаз.

Огромный. Щелевидный зрачок, как у ящерицы или змеи. Он смотрел прямо на неё – она поняла это без сомнений, всем телом, – а потом начал расти.

Она хотела отвернуться. Не смогла.

Глаз рос, заполняя половину неба, приближаясь, и в тот миг, когда она уже не могла дышать вовсе, снизу закричали вороны.

Огромная стая взметнулась разом – чёрная, клубящаяся масса, – и крик их был режущим, безостановочным. Через несколько секунд крик сложился в слова.

Ведьма. Ведьма. Ведьма.

Птицы бросились к окну одновременно, как один организм. Римма успела захлопнуть раму – вороны врезались в стекло с тяжёлым, мокрым звуком, снова и снова, разбивая себе головы, размазывая по стеклу чёрную кровь, пока удары не стали глуше, реже, и наконец не стихли совсем.

Она открыла окно, когда всё закончилось.

Глаз исчез. Тишина легла на сад плотно, неестественно – даже сверчки замолчали.

Римма шагнула назад от окна – и увидела себя.

Со спины. Стоящую у окна, глядящую в сад.

Ноги отказали на секунду. Потом её прорвало – страх и полная беспомощность разом, слёзы покатились сами, без разрешения. Она попятилась к двери и наступила босой пяткой на осколок графина, так и оставшийся на полу.

Боль полоснула вверх по ноге – и в этот момент фигура у окна резко обернулась.

Лицо было спокойным. Безмятежным. Слишком спокойным.

Потом рот открылся – шире, чем позволяли человеческие челюсти, – и лицо поплыло, перекосилось, вывернулось наизнанку в нечто, на что было физически больно смотреть. Личина. Чужая, чудовищная маска там, где только что было её собственное лицо.

Личина не двигалась с места.

Римма медленно подняла руку – сама не зная зачем – и сделала шаг к ней.

Личина завопила.

Крик ударил по ушам так, что Римма зажала их ладонями, скорчилась, – и почувствовала, как между пальцев потекла кровь, тёплая, липкая.

Крик оборвался разом.

Личина молчала. Потом начала смеяться – низко, гортанно, смех спускался всё ниже, тяжелел с каждой нотой, пока не превратился в звук, который не мог издавать ни один человеческий голос.