Текст книги "Кровь и железо: Вятский Чужак (СИ)"

Автор книги: Роман Артемьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

Глава 30 Брешь

Виталий

Ответ отвезли к воротам на рассвете – не письмом и не через герольда.

Ворота приоткрыли ровно настолько, чтобы в проёме стал виден один человек без меча в руке, и Виталий стоял в этом проёме и ждал, пока всадник с белой тряпкой подъедет ближе, чем ему было нужно, и разглядит лицо.

– Барон Кресвел спрашивает ответ.

– Он его видит, – сказал Виталий. – Я тут. Не прячусь и никого не выдам. Остальное передашь сам: хотите деревню – деревни нет, я её увёл. Хотите меня – попробуйте.

Второй раз за месяц говорю «попробуй» человеку с армией за спиной. Вырабатывается вредная привычка.

Всадник развернул коня молча, и ворота за спиной у Виталия закрыли так же тихо, как открыли.

Кресвел встал в двух полётах стрелы, широким полукругом, и с надвратной башни было видно всё: пехоту в центре, конных по флангам и две крытые телеги в глубине строя, вокруг которых оставили пустоту на десять шагов.

Виталий считал.

Их было много. Почти две сотни в центре, кавалерии около сорока по флангам, несколько человек у телег и сам барон Кресвел еще с десятком всадников охраны.

Строй качнулся. Пошёл.

Земля загудела – не сильно, ровно, тем низким гулом, каким гудит любая масса людей и коней, идущая разом. Виталий вспомнил гул из сна про поле и дальше вспоминать не стал.

– Ждём! – крикнул Викель вдоль стены. – Всем ждать слова! Никто раньше времени!

– Никто раньше времени! – повторили слева.

– Никто раньше! – повторили дальше.

Пехота пошла первой: две сотни, широким наметом, в единственный сухой подход от деревни – тот самый, что Виталий три дня разглядывал с дамбы, прикидывая нагрузки.

Он дождался, пока голова колонны дошла до сухого пня у обочины, выбранного заранее как метка.

– Пошёл! – крикнул он вниз, в кусты у ручья.

Мужик у перемычки выбил скобу одним ударом кувалды.

Секунду ничего не было.

Не сработало.

Три дня расчётов. Не сработало.

Заслонка подалась разом, и вода, копившаяся за дамбой, ушла вниз широким мутным языком.

Низина приняла её жадно.

Сухой подход поплыл – не мгновенно, но быстрее, чем успела сообразить голова колонны: передние ещё шли ровно, задние уже вязли, и строй разваливался на пятна. Люди барахтались. Люди поскальзывались и падали. Кто-то орал.

На стене закричали.

Работает.

Оно правда работает.

– Лучники! – заорал Викель. – По вязким! Бей по вязким!

Двенадцать луков со стены – это не залп, это ровный дурной стук по щитам и редкие крики внизу.

Кресвеловы стрелки били в ответ и били хорошо, но бойницы кастелян в своё время нарезал узкие, камня не пожалел, и стрелы уходили в камень. Один из его лучников всё-таки сел на корточки с древком в плече – сел и стал ругаться.

– Живой?

– Живой, барон. Обидно только.

Пехота замешкалась.

– Лебёдки! – крикнул Викель.

Брёвна и камни в мешковине пошли вниз не залпом, а вразнобой, каждый расчёт по своей цели, и там, где падало, строй проседал воронкой. С правого фланга подошли слишком близко, и оттуда полилось масло из жаровен. Запах дошёл до стены раньше криков.

У болотной стены поднялось вороньё.

Виталий обернулся на звук. Внизу, во дворе, двое друидов стояли лицом к стене, задрав головы, и один тянул руки вверх ладонями наружу, как тянут к печке.

Птицы шли с болота низко и густо, прошли над зубцами и упали на тех, кто вязнул. В строю внизу начали закрываться руками.

– Глаза выклюют, – сказал Викель почти с уважением. – Хорошая пакость.

Земля под передними пехотинцами шевельнулась, и из жижи полезли корни – тонкие, мокрые, живые. Обвивали самых медлительных и тянули в жижу попутно ломая кости.

Я уже видел что-то подобное, в Верендиле, в первую свою неделю. Тогда это было направлено в меня.

Хорошо, что теперь не в меня.

Лина поднялась на стену справа.

– Ты обещала быть внизу.

– Соврала, – сказала она и села на корточки за зубцом, не объясняя дальше.

Виталий смотрел, как она вытянула руку в щель между камнями. В ладони у неё ничего не было.

Внизу, у самой кромки воды, ольха тряхнула ветками разом.

Листья пошли низко и быстро, вдоль воды. Один из кресвеловых пехотинцев поднял щит на птиц и сел, зажимая горло. Второй уронил копьё и стал смотреть на своё запястье. Третьему подрезало под коленом, и он ушёл в жижу лицом.

– Далеко бьёшь, – сказал Виталий.

– Со двора не бью. Со двора я деревьев не вижу.

Значит, соврала не сегодня. Соврала девять дней назад, чтобы я не спорил.

Ладно. Спорить и правда было бы некогда.

Первая волна откатилась – не разбитая, остановленная.

Низина между стеной и деревней стала мутным полем с брошенными телами, барахтающимися людьми, которые вытаскивали друг друга за руки из жижи под редкими стрелами со стены.

На стене кричали в голос.

Виталий смотрел вниз и не чувствовал того, что, наверное, должен был.

Не радость. Считаю. Столько-то упало, столько-то ещё идёт. Арифметика, а не победа.

Викель стоял рядом, дышал тяжело, рукав у него обуглился где-то у жаровни. Он улыбался – Виталий видел это впервые за долгое время, а может и вовсе впервые.

– Вы, барон, хоть и чужак, – сказал Викель, не отрываясь от низины. – Но такой чужак мне нравится всё больше.

Затишье длилось час, и час этот оказался не отдыхом, а работой.

Раненых сносили вниз. Новая стряпуха вместе с деревенскими бабами кипятили воду у башни и рвали на полосы всё, что рвалось. Радим ходил между лежащими с дощечкой и считал.

– Масла на треть, барон, – сказал он.

– Уже?

– Жаровни жрут. И половину вы сами в яму слили.

– Слил.

– Я не в укор. Я чтоб вы знали.

– Знаю. Считай дальше.

Половину я слил в яму и буду сливать дальше, потому что яма мне ещё пригодится, а масло на стене кончится в любом случае.

У ворот стояли четверо стариков Торнео – ровно так же, как стояли всё утро. Ни один не сел.

– Как вы? Соскучились по битве? – спросил Виталий.

– А то, барон.

– Они пока перегруппировываются, сели бы отдохнули пока.

– Так мы к тому и привыкли, – сказал самый седой. – Сядешь, а потом вставать.

Виталий постоял рядом. Хотел спросить, как его зовут, и не спросил, потому что старик уже отвернулся к воротам.

Дальше, вдоль стены, толклась деревня: мужики с вилами, с топорами, с двумя копьями на десятерых. Один держал косу, насаженную стоймя, и держал он её как человек, который ещё вчера ею косил.

– Ты чего с косой?

– А чего мне ещё, барон.

– Неудобно наверное такой махать.

– Копья не хватило. Нормально и косой махать, своим если ноги не поотрубаю то будет хорошо – сказал мужик. – Тесно тут у нас.

Кто-то рядом хмыкнул.

– Как звать?

– Ждан.

– Ждан. Когда полезут, ты не маши, ты им ноги коси. Они в кольчугах, да ноги то открыты.

– Понял.

Вот так это выглядит на самом деле. Не строй и не стена щитов, а полтора десятка мужиков с сельским инвентарём, которые ждут, когда к ним в дом войдут.

Скотина в загоне у северного угла билась и орала – коровы, овцы, свиньи, куры в клетках, составленных одна на другую. Кони стояли спокойнее всех и жевали.

Из донжона тянуло дымом и детьми.

Виталий заглянул в лаз. Радим завесил его мокрой рогожей, как и обещал.

– Тихо там?

– Тихо, барон, – сказал кто-то из темноты. – Поют.

– Чего поют?

– Да чего попало. Лишь бы не молчать.

Он выпрямился и пошёл к лестнице, а на середине двора обернулся.

У колодца стоял человек в сером и смотрел на него.

Хорн.

Виталий моргнул. У колодца никого не было – стояла баба с ведром и таращилась на барона, который замер посреди двора и уставился в пустое место.

– Барон?

– Ничего, – сказал Виталий. – Показалось.

Показалось. Я не спал сутки, у меня в ушах гудит, и мне мерещится человек, который ходит там, где ему ходить нельзя.

Потом. Всё потом.

Он поднялся на стену и забыл.

Масла осталось треть, брёвна кончились, камни в мешковине кончились ещё раньше. Виталий стоял у зубца и смотрел на штабеля мешков с песком, сложенные вдоль стены на случай, если придётся укреплять кладку.

Смотрел долго.

– Викель.

– Ну.

– Сколько у нас котлов?

– Каких котлов?

– Любых. Больших. Плоских лучше.

Викель перестал жевать.

– Барон.

– Отвечай.

– Три котла, две сковороды с кухни, четыре жаровни на стене. Зачем?

– Песок, – сказал Виталий. – Калим песок. На жаровнях, в котлах, где угодно. Докрасна не надо, надо чтоб рука не держала.

Викель посмотрел на мешки, потом на него.

– И сыпать сверху.

– И сыпать сверху.

– Масло стекает по доспеху, – сказал Викель медленно. – А песок?

– А песок не стекает.

Викель постоял, сплюнул и пошёл к лестнице.

– Бабы! – заорал он на весь двор. – Котлы наверх! Все! И сковороды тащите, и жаровни, и не спрашивайте зачем!

Кресвел перестроился быстрее, чем Виталий ждал.

Плохой знак. Паникующий враг перестраивается медленно, а этот перестроился как человек, у которого ещё есть запас.

Вторая волна пошла не в лоб, а по краю низины, где земля ещё держала, и с ней шли не всадники.

Двое в тёмном, чуть позади пехотного клина, шли не так, как ходят люди, которым надо дойти живыми.

Викель узнал раньше него.

– Маги.

– Уверен?

– Барон. – Викель уже разматывал ремень на предплечье. – Держите ворота. Это моё.

– Викель.

– Не спорьте.

Он пошёл к северной части стены сам, без приказа, туда, где сходились два расчёта лебёдок и откуда было видно лучше всего, и Виталий издалека увидел, как он встал у зубца и расставил ноги широко.

Так становятся не в оборону. Так становятся на дуэль.

Земляной задрал голову, и Виталий поймал его лицо на секунду: немолодое, спокойное, с бородой лопатой.

Рядом кто-то из гарнизона сказал вслух:

– Так это ж наш.

– Чего?

– Наш, который стену клал. Он у нас неделю жил, я ему кашу носил.

– Ты ему кашу носил.

– А чего? Кормить велели.

Ну конечно. По золотому в день, неделю ковырялся. Говорили же, плохая идея чужого мага в крепость пускать.

Виталий поймал себя на том, что смотрит на бороду лопатой и не чувствует ничего – ни ярости, ни азарта.

Запомнил. Больше пока ничего.

Дуэль началась без предисловий: столб огня встал от земли и не дошёл, потому что на полпути его встретила вода, поднявшаяся из ничего – из мокрого воздуха, из жижи под ногами. Всё это село облаком пара, и в паре пропали и Викель, и оба мага.

Держись. У меня в этом раскладе один боевой маг, и это ты.

Клин дошёл до стены, и лестницы пошли вверх сразу в четырёх местах.

– Песок! – заорал Виталий.

Первый котёл принесли вдвоём, на палке, и чуть не уронили.

– Через зубец! Не в бойницу, дурень, там встанет!

Песок пошёл вниз тонкой шипящей струёй, и внизу заорали не так, как орут от масла: от масла орут коротко, а тут заорали длинно, на одной ноте, и не переставали.

Виталий свесился и посмотрел.

Люди бросали щиты и оружие. Один сорвал с себя шлем и стал бить ладонями по шее, приплясывая, и приплясывал он смешно.

Смешно было ровно две секунды.

Оно не стряхивается. Оно застревает в коже и лежит там.

Хорошо.

– Ещё! – крикнул он. – Ещё котёл!

Лестницы стояли. По лестницам лезли.

Первого, кто перевалился через зубец, Виталий встретил не мечом, а кулаком в лицо, с хрустом, и столкнул вниз, во двор, где резерв добивал упавших. Второй бил алебардой в горло – Виталий отбил древко предплечьем, ощутив под кожей знакомое тепло, и ответил тычком пальцев в глаз, грязно, без чести и быстро. оттолкнул массивную лестницу и она приземлившись придавила двух замешкавшихся солдат.

Третий достал его по бедру, вскользь. Кровь пошла сразу. Рана была не глубокая и проблем не доставила, только лишь принесла с собой немного страха и тревоги.

Стоп.

Оно не включилось.

Виталий отшагнул за зубец, зажал бедро ладонью и посмотрел на кровь.

Оно включается, когда я умираю, и не включается, когда мне просто страшно? А мне уже не страшно – мне четыре часа подряд страшно, и организм привык.

Организм больше не считает, что я умираю.

– Барон! – крикнули справа.

Он вернулся к зубцу.

Со стороны Викеля закричали. Не Викель – чужой.

Виталий обернулся вовремя, чтобы увидеть конец.

Кто-то из его лучников попал водяному в плечо, стрела вошла косо, и водяной дёрнулся на полсекунды, не больше. Пар просел. Викель ударил в эти полсекунды.

Голова водяного мага вспыхнула вся разом, и Викель не отпускал, пока тело не село на колени, и ещё держал после, и отпустил только потом.

Он его не убил. Он его сжёг. Красавчик.

Земляной за это время не смотрел на дуэль вообще. Он смотрел в стену и бил в одно и то же место – снова, снова, снова, ровно, как бьёт человек, который делает знакомую работу.

У северного заворота, там, где под кладкой пряталась пустота в две ладони толщиной.

Камень отозвался иначе, чем должен отзываться монолит. Не треснул – провалился, беззвучно, единым куском.

Нет.

Только не падай. Только не в том месте, которое я сам нашёл и сам решил оставить на потом.

Пыль ещё висела, когда в проломе показались первые – не пехота, а те самые, которых Хорн назвал людьми, что воюют за деньги и умеют. Они не медлили ни секунды и ныряли в брешь один за другим.

Первый провалился.

Виталий услышал это со стены – не крик даже, а звук: короткий, деревянный, неправильный.

Второй прыгнул следом, потому что сзади давили, и напоролся уже на первого. Третий встал на краю и начал разворачиваться, но развернуться ему не дали задние.

– Жги! – заорал Виталий. – Жги, жги!

Мужик у ямы не услышал. Мужик у ямы стоял с вязанкой в руках и смотрел вниз. Второй назначенный отпихнул его локтем, сунул вязанку в жаровню и бросил.

Яма загорелась резко и сильно.

Дёготь с салом – это не солома, это надолго.

Из пролома пошёл звук, которого Виталий раньше не слышал и не хотел бы услышать снова: он не был похож на крик, он был похож на много криков, сложенных в одну ноту в узком каменном горле, с эхом.

Внизу, у ямы, вязанки хватило на всех. Наверху, снаружи, задние всё ещё лезли внутрь – лезли, потому что не видели, что там.

– Резерв к пролому! – крикнул Викель, хромая вдоль стены. – Друиды к пролому!

Двое друидов уже стояли там. Кто-то из полезших через огонь вышел с той стороны, весь чёрный, и не дошёл двух шагов.

Огонь в яме начал оседать, и оседал он быстрее, чем Виталий рассчитывал, потому что сверху на него навалили телами, а тела гасят.

И через эту чёрную дымящуюся горловину снова пошли.

Всё. Козыри кончились. Масло на дне, брёвна кончились, песок ещё калится, но песок сверху, а они уже внутри.

Он смотрел в пролом и на дым, который шёл оттуда густо, вверх и наружу, потому что тяга там была как в трубе.

Тяга. Труба. Замкнутое место, дым и тяга.

Мельницы взрываются. Элеваторы взрываются. Каждый год кто-нибудь взрывается, и на инструктаже про это рассказывают так скучно, что никто не слушает.

Горит не мука. Горит пыль.

– Мешки муки! – заорал Виталий вниз. – Три мешка! К пролому! Бегом!

Внизу никто не побежал.

– Барон, – сказал Радим, задрав голову. – Мука.

– Три мешка!

– Мукой людей кормят.

– Радим. – Виталий уже шёл по стене, потом по лестнице, через две ступени, с мечом в опущенной руке. – Через час кормить будет некого. Три мешка. Хрен старый.

Радим постоял секунду, повернулся и заорал на своих так же, как орал на баб с курами, – устало и без сомнений.

Мешки притащили четверо; один был надорван и сыпал по дороге.

– Не в огонь, – сказал Виталий. – Не в огонь, слышите. Через огонь, с размаху, чтоб пылило.

– Чего?

– Чтоб пыль стояла столбом. Не куча – облако. Понял?

– Понял, барон, – сказал мужик, который явно не понял.

– Викель!

Викель уже был рядом: хромал, держался за бок, рукав до плеча сгорел вместе с рубахой.

– Слышал?

– Слышал. Не понял.

– Дай им высыпать, потом искру. Зажигай изнутри, в самое облако, не в стену.

– Барон, там мои двое стоят.

– Убирай своих двоих.

Викель посмотрел на него секунду.

– Назад! – рявкнул он. – От пролома все назад! Ложись!

Мужики размахнулись мешками. Первый сыпанул слабо. Второй понял и сыпанул как надо – снизу вверх, веером, и белая пыль встала в каменном горле стеной, смешалась с дымом и пошла клубом внутрь и наружу разом. Третий мешок ушёл туда же.

В проломе кто-то закашлялся. Кто-то заорал по-своему, коротко и зло.

Викель поднял руку.

Хлопок был не такой, какого Виталий ждал: не грохот, а тугой, короткий, толстый звук, будто кто-то захлопнул огромную дверь прямо у него в голове.

Из пролома выбило наружу белым и рыжим, Виталия толкнуло в грудь тёплым, лицо припекло и он сел. С надвратной башни посыпалась пыль.

Потом стало тихо, и в этой тишине кто-то один сказал сверху, со стены:

– Мать твою.

Виталий поднялся, подошёл на десять шагов и посмотрел.

Считать там было нечего: кто лежал, тот лежал, а снаружи, за проломом, орали и не подходили.

Полтора десятка. Может, больше. И столько же тех, кто ещё пару дней будет орать, а потом замолчит.

Охренеть.

Викель встал рядом и вытер лицо ладонью. Ладонь стала чёрная.

– Что это было, барон?

– Пыль.

– Пыль.

– Мука мелкая. В воздухе она не мука, а порох. Только слабый.

Викель посмотрел на пролом, пожевал и ничего не сказал.

– Тащите всё, что горит, – сказал Виталий. – Хлам, доски, солому, ветошь, старые рогожи. В пролом. Заваливать до верху.

– Мы своих там не вытащим.

– Мы своих там уже не вытащим.

Викель не спорил.

Тащили всё: разломанный ларь, две скамьи, сено, которое лежало отдельно для коней. Радим принёс сам и первым. Сверху вылили остатки масла, загустив его салом и тем, чем мажут ступицы, чтобы не стекало и горело долго, и подожгли снаружи внутрь, чтоб тянуло из крепости.

К этому времени пролом уже не был проломом. Он был печью с одной открытой стороной, и открытая сторона смотрела на Кресвела.

Вот теперь идите. У вас там дыра в моей стене, я вам её оставил.

Только она горит и будет гореть до ночи.

Он ошибся не в проломе. Он ошибся в том, что стянул к пролому всех.

Пока крепость смотрела на север, лестницы встали в шести местах вдоль восточной стены, а лучников там осталось четверо.

Потом трое.

Потом двор начал наполняться.

Виталий увидел это, когда с зубца во двор спрыгнул человек в кресвеловой накидке и приземлился в четырёх шагах от бабы с ведром.

Он взял человека в накидке за плечо и за пояс, развернул и бросил. Кости в спине у того сделали то, что делают кости.

Не думать. Работать.

Со стены прыгали ещё, по двое, по трое, и Виталий пошёл на них голыми руками.

Он не помнил потом, сколько это длилось. Он помнил куски.

Как поймал древко копья в кулак, и оно осталось у него в кулаке, а хозяин остался без.

Как встретил меч предплечьем, и меч не вошёл, и рука отозвалась звоном, а не болью.

Как один достал его по рёбрам, вскользь, и по боку потекло, и он этого не заметил вообще.

Как схватил кого-то за лицо и приложил затылком о стену, и держал, и приложил ещё раз.

Как Ждан стоял рядом и тыкал своей косой куда-то вниз, и приговаривал что-то однообразное, и не переставал приговаривать.

Сколько ещё.

Броня. Ты мне сейчас нужна.

Пожалуйста не исчезай.

Оно включалось через раз: включалось, когда било по-настоящему, и не включалось, когда царапало. К концу он был весь в мелких порезах, и все они текли.

Деревенские дрались.

Виталий заметил это не сразу – заметил, когда рядом мужик загнал вилы кому-то под мышку, не отпустил и повис на них всем весом.

Они дрались, потому что видели своего барона, который убивал врага руками.

Плохая причина. Единственная, какая у них есть.

Викель прыгнул со стены во двор, когда у него кончился огонь.

Виталий видел, как он это сделал: постоял, выставил ладонь, из ладони не пошло ничего, и он посмотрел на неё, как смотрят на сломанный инструмент. Потом обнажил меч и прыгнул.

Прорубался он молча, дошёл и встал слева и чуть сзади.

– Спину не показывайте, – сказал он. – И мечом бы всё-таки.

– Ну его на хрен.

– Согласен, барон.

Задняя стена крепости выходит на болото, и лестниц туда никто не ставил. Оттуда и пошло.

Виталий увидел только, как что-то большое и чёрное прошло по гребню стены в пяти шагах над его головой – легко, без звука, будто по земле.

Потом второе. Потом ещё три.

Они прыгнули вниз, за стену, наружу, в тыл тем, кто ломился в пролом и стоял под лестницами.

Крик снаружи изменился. В бою орут в сторону врага, а тут заорали в стороны.

– Звери! – сказал кто-то на стене. – Звери, братцы!

– Не рубить котов! – заорал Викель. – Не рубить котов, кто котов тронет – сам виноват!

Виталий полез на стену, чтобы увидеть, и увидел мало и урывками: пять больших зверей в толпе, толпу, которая не понимает, откуда; людей у лестниц, бросающих лестницы и разворачивающихся; кого-то, кто бежит в поле не оглядываясь, и его никто не останавливает.

Одна кошка прошла сквозь строй и вышла с другой стороны, и после неё осталась дыра.

Это не бой. Это работа мясника в темноте.

Кресвеловы всё-таки развернулись – не все, десятка два, и десятка два оказалось достаточно: они встали кругом, копьями наружу, как встают на волка.

Кошки отошли.

Отошли не красиво: рысью, потом вскачь, вдоль стены и в сторону болота, петляя. Так удирают, а не так отступают.

Земляной маг, стоявший далеко в тылу, поднял руки, и из земли пошли камни – тяжело, косо, не туда. Один лёг в двадцати шагах позади последней кошки. Второй не долетел.

Он выдохся. Полдня ломал мою стену и теперь не может добросить камень.

Магия как мышцы. Мне про это говорили в поместье, и я тогда не понял, зачем мне это знать.

Кошки ушли в осоку и пропали.

Двор перестал наполняться, и те, кто был внутри, увидели, что снаружи больше никто не лезет, и начали пятиться к лестницам.

Пятились они недолго.

Потом стало тихо, и Виталий понял, что просто стоит посреди двора и держится за ничего.

Усталость пришла разом – такая бывает после первой тренировки, когда до этого месяц не ходил в зал: не боль, а полная пустота в руках, и ноги отдельно от тела.

Он сел на камень.

Двор жил. Свои обирали чужих – снимали пояса, ножи, сапоги; один мужик примерял кольчугу прямо поверх телогрейки и был счастлив; второй тащил два шлема и не мог решить.

– Возьми который поменьше.

– Так меньше и хуже.

– Меньше – по голове. Который велик, тот на глаза съедет, и ты помрёшь слепой.

Мужик подумал и бросил один.

Раненых сносили к башне, и тех, кто ещё поживёт, латали прямо там, на камнях, а тех, кому не жить, уносили внутрь, в казармы, и клали, где было место, а потом клали и там, где места уже не было.

Радим ходил с дощечкой.

Все во дворе были одинаковые: мокрые, чёрные, в чужой крови, с обожжёнными бровями. Дышали ртом. Двигались медленно.

И у всех были подняты лица.

У колодца сидел Ждан со своей косой и рассказывал троим, как оно было, и по рассказу выходило складнее, чем на самом деле.

– А он на меня, а я его – вот так.

– Ты его так не мог. Он с той стороны шёл.

– С какой той?

– С той, где я стоял. Я видел.

– А чего ж ты его тогда не?

– А я его и.

Они засмеялись все разом, дурными голосами, и смеялись дольше, чем это стоило.

Они не понимают, что это не конец. Или понимают, и им плевать.

Барон и его крепость стоят. Это, оказывается, целая новость.

Викель сел рядом, тяжело.

– Сколько людей потеряли? – спросил Виталий.

– Позже.

– Сколько, Викель.

– Радим считает.

– Он мне не скажет, пока ты не разрешишь.

Викель пожевал.

– Девять, – сказал он. – Из тридцати. И деревенских пятеро. И раненых столько, что считать неохота.

– А их?

– А их я не считал, барон. – Викель посмотрел на пролом, из которого всё ещё шёл дым. – Но если считать, то там четверть их войска лежит. Может, треть.

Виталий кивнул.

Треть за полдня, и я ещё стою. В книгах после такого враг уходит.

Он поднялся на стену и посмотрел вниз, за крепость, куда ушли кошки. Осока. Вода. Никого.

– Котов кто видел? – спросил он у ближнего лучника.

– Так они ж со стены прыгнули, барон.

– Обратно не выходили?

Лучник подумал.

– Обратно не видел.

Виталий обошёл всю стену и спросил ещё у шестерых. Обратно не видел никто.

Пятеро ушли и не вернулись.

Ладно. Отошли, перегруппируются, у них своя война, я в неё не лезу.

Она сказала: «Куда полезут, туда придём». Она пришла. Она не говорила, что останется.

Он стоял на стене и держал эту мысль на расстоянии вытянутой руки, потому что подпускать её ближе было некогда.

Внизу, в поле, кресвелово войско не уходило. Оно перестраивалось.

Виталий смотрел, как это делается, и не понимал, что видит: строй не собирали в клин, пехоту отвели назад, конных отвели ещё дальше.

Освободили середину. Прямо перед воротами, в двух полётах стрелы, стало пусто.

– Викель.

– Вижу.

– Что они делают?

– Не знаю, барон.

По полю пошли волы – восемь, парами, и погонщиков при них было больше, чем волов.

Они тащили телегу, ту самую, крытую, с рогожей. Тащили медленно, не по сухому, а по краю низины, и на каждом шагу подкладывали под колёса доски. Второй воз шёл следом, и на втором возу что-то лежало под мокрой шкурой, и рядом шли трое и никого не подпускали.

– Таран? – сказал кто-то на стене.

– Где ты видел таран на телеге?

– А чего тогда?

– Требушет, – сказал третий уверенно. – Я требушет видал.

– Ты козу видал.

Волы встали. Погонщики отцепили постромки и увели скотину бегом, оглядываясь.

К телеге подошли шестеро и взялись за рогожу.

Стащили.

На стене замолчали все разом.

Виталий смотрел вниз и в первую секунду не понял, потому что то, что он видел, здесь быть не могло.

На телеге, на дубовой колоде, обхваченной железными обручами, лежала труба. Короткая. Толстая. Не литая – склёпанная из полос вдоль, и по полосам сидели обручи, один к одному, как на бочке.

Её не наводили. Её не на что было наводить: её просто положили в колоду и стали подбивать под неё клинья, глядя на ворота.

Рядом сгружали каменные ядра – тёсаные, круглые, одинаковые.

И бочонок. Один-единственный бочонок, который несли вдвоём и несли так, как не носят порох те, кто с порохом привык.

Нет.

Нет, ребята. Нет.

Не в этом мире. Тут магия вместо всего, тут коня подковать – событие, тут мне объясняли, что железо дорогое и лишнего железа не бывает.

А у вас на телеге огромная бомбарда.

Викель стоял рядом и смотрел вниз с тем же лицом, с каким смотрели все.

– Это что, барон?

– Это пушка.

– Зачем?

Виталий не ответил. Он смотрел на обручи – как они сидят, и сколько их, и что полосы под ними идут вдоль, а не поперёк.

Кресвел этого не делал. Кресвелу это дали. Его подготовили к тому, что в крепость через стену он не войдёт. Что же, спасибо тому кто в меня верит. А вот пушка это плохо, здоровенная такая, наверное разнесет не только ворота но и стены с башней.

Внизу, у трубы, человек с бородой лопатой опустился на колени возле колоды и стал ровнять под ней землю ладонями. Земля шла под его руками, как тесто.

– Ворота, – сказал Виталий.

– Что?

– Уводи людей от ворот, Викель. Всех. Прямо сейчас.