Текст книги "Кровь и железо: Вятский Чужак (СИ)"

Автор книги: Роман Артемьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Виталий рассказал. Коротко, но по делу: страна, город, как всё у них устроено, работа, тренировки, ванна, лес. Марра слушала не перебивая. Бренн – с лицом человека, которому рассказывают заведомо невозможное и который ищет, где враньё. Лина уже знала и смотрела в стол. Римма слушала и думала о чём-то своём.

– Твоё тело осталось там, – сказала Марра, когда он закончил. – В той воде. Любопытно.

– Я надеюсь, что оно там живое. И надеюсь, что архимаг подскажет, как вернуть меня обратно.

Марра покачала головой. Не в ответ – просто покачала.

– А если оно мёртвое? – спросил Виталий. – Если через пару дней кто-нибудь найдёт в квартире труп?

– Тогда ты здесь навсегда, – сказала Марра просто. – Но здесь ты живой. Значит, скорее всего, и там живой: магия не станет убивать тебя в одном месте, чтобы перенести в другое. А может, там тебя вовсе нет.

Утешила.

– Он под её властью? – спросил Бренн. Не у Виталия – у Марры.

– В каком-то смысле. – Марра взвешивала слова. – Связь идёт через неё. Если она прикажет, он, возможно, не сможет отказаться. Пока связь слабая – это только догадка. Но со временем…

– Я здесь, – сказал Виталий.

Все посмотрели на него.

– Я вас слышу. Если у вас есть вопросы про то, что я буду делать и чего не буду, – спрашивайте меня. Не её.

Пауза.

– Справедливо, – неожиданно сказала Римма.

Бренн покосился на неё.

– Госпожа…

– Справедливо, Бренн. – Она посмотрела на Виталия прямо, и в этом взгляде не было ни страха, ни восхищения – та же оценивающая внимательность, что и у Марры, только острее. – Виталий. Я не знаю, что вы такое и что с вами делать. Архимаг Коррин, возможно, знает.

– Но одно вы понять обязаны, – сказал Бренн. – Здесь вы свободны, но вы не дворянин. Даже не рыцарь. Титул может даровать маркграф, герцог или король. Прав у вас пока нет никаких. Пока маркграф не решит, что с вами делать, вы гость. Ведите себя соответственно. Эда объяснит, что вам можно.

– А есть другие варианты? – спросил Виталий.

Он подумал о том, что они все с оружием и с магией. И если они решат, что он бесправный крестьянин, то суровая крестьянская доля ему не подойдёт: голод, вонючая похлёбка, сон на полу в землянке, безропотное подчинение – или порка от какого-нибудь фэнтезийного дурака.

Интересно, долго ли ехать до этого маркграфа и что он за человек. Если типичный высокомерный хер с горы – лучше бы мне остаться здесь. Только что-то мне подсказывает, что не позволят. Сейчас они в шоке. А как поймут, что толку с меня ноль и я умею только валять на ковре таких же, как я, – посмотрят по-другому.

– Нет, – сказала Римма. – Но что-то мне подсказывает, что архимаг потребует вас для осмотра.

– Хорошо, миледи. Я в вашей власти. – Виталий выдал всем слабую улыбку.

– Госпожа! – очередной раз поправил Бренн.

– Тогда едем. – Она встала. – Бренн, выезжаем на рассвете.

– Слушаю, госпожа.

Ночь в Эшкорне была короткой – летом светает рано, выспаться не выйдет.

Эда шла рядом с ним, исполняя приказ Бренна. Виталий спросил, нельзя ли это отложить; она ответила, что приказ есть приказ. Лина шла с другой стороны, и ей одной было весело: улыбалась, слушала ночь, дышала прохладой.

Ещё бы. Кошки любят гулять по ночам.

Виталия устроили в маленькой глиняной избушке, размером не больше бани, – чистой, с соломенным тюфяком и кувшином воды. Лина попрощалась и растворилась в темноте, а Эда начала объяснять, как ему следует себя вести.

Большинство он знал и так. Всё сводилось к одному: лебезить, угождать и ни в коем случае никого не обидеть. Иначе дуэль или суд маркграфа. Это если его наделят титулом. А если он останется простолюдином – могут и повесить.

Не знаешь титула и обращения – говори всем «господин» и «госпожа». Не делай замечаний, не перечь. Получишь титул – не позволяй себя оскорблять и требуй извинений: словом или кровью. Но только если обидчик не выше тебя.

Стандартная феодальная лестница. Значит, надо, чтобы меня сделали хотя бы бароном; в рыцари я не гожусь. Интересно, во взрослом возрасте можно научиться драться мечом?

Эда закончила урок и ушла. Рыцари, дежурившие у избушки, проводили её сальной шуткой.

Виталий стянул чужую одежду, помылся как смог, отскрёб чужую кровь – насколько это вообще возможно без мыла и без света. При луне рубаха казалась просто тёмной. Потом надоело тереть. Он лёг и уставился в потолок.

Тело требовало сна. Голова не давала.

Итого. Я в другом мире. Меня призвала молодая девчонка, которая сама не знала, что делает. Я её фамильяр – что бы это ни значило. Приказывать мне она, теоретически, может. Как вернуться домой – неизвестно, и можно ли вообще – тоже. Тело моё плавает в ванне в Кирове. Живое, надеюсь. Областные через две недели отменяются.

С другой стороны – живой. Пока это работает как аргумент.

За стеной тихо переговаривалась стража. Потом замолчала. Потом где-то в лесу коротко и высоко крикнула птица.

Виталий лежал, слушал, как стучит в ушах собственный пульс. Напряжение дня не уходило – навалилось тяжёлым, тягучим комом и требовало выхода.

Тихо скрипнула дверь.

В избушку скользнула гибкая тень. Лина.

– А приблуда-то мёдом намазан, гляди-ка, – донёсся с улицы приглушённый смешок стражника. – Эй, приблуда! Силы побереги!

Смех стих. Осталась ночная тишина.

Лина не ответила им. Подошла к тюфяку бесшумно, остановилась в полосе лунного света и посмотрела на него сверху вниз. Потом одним движением скинула халат и переступила через него, как переступают через порог.

Виталий перестал дышать.

Она была вся из работы и леса: сухая, крепкая, с царапинами на голенях и полосой чужой засохшей крови у ключицы, которую так и не смыла. Ни капли стыда, ни капли жеманства. Она смотрела на него так же, как смотрела днём, – прямо и спокойно.

Он потянулся к ней раньше, чем успел решить, надо ли.

Всё, что копилось в нём с прибытия, – страх, злость на рыцарей, чужой лес, чужая кровь на руках, – стянулось в одну точку и рвануло наружу. Не нежность. Не любовь. Голое, животное «я жив», которому нужно доказательство прямо сейчас.

Лина не возражала. Кажется, ей нужно было то же самое.

Тюфяк был узкий, солома лезла в спину, глиняные стены дышали дневным теплом. Он поймал губами её выдох – она пахла лесом, травой и дымом. Она была сильная, и это оказалось неожиданно хорошо: никто не притворялся хрупким, никто никого не жалел. Дальше он не думал вообще ни о чём – впервые за этот бесконечный день.

Потом они долго лежали молча.

Лина дышала ровно, глядя в тёмный потолок, и, кажется, была вполне довольна собой и им.

Ну надо же. А Машка, значит, просто шалава.

Мысль вышла злая, дурацкая и удивительно приятная. Он даже усмехнулся в темноте.

А потом усмешка сошла.

Он поднёс ладонь к лицу. Помылся он плохо: под ногтями осталась чужая кровь, и запах никуда не делся – железный, тухловатый, липнущий к нёбу.

Тот парень был примерно его лет. Может, младше.

Лина, не открывая глаз, нашла его руку и накрыла своей – тяжёлой, тёплой, шершавой от мозолей.

– Спи, приблуда, – сказала она. – Утром выезжать.

Глава 5. Стальное масло

Виталий

Выехали, когда небо только начало светлеть – серое, безоблачное, с розовой полосой на востоке. Туман лежал низко, по колено лошадям, и копыт видно не было. Воздух с утра был колючий. Лошади фыркали, выдыхая белый пар.

Лины в избушке уже не было. Ушла так же тихо, как появилась, никого не разбудив. Виталий полежал, глядя в тёмный дощатый потолок, и решил, что это даже к лучшему.

Выпустил пар после вчерашнего, разгрузил башку. Хотя врать себе смысла нет: я бы с ней ещё посидел. Молчаливая, необычная, странная. Зацепила.

Его усадили на коня.

Виталий умел ездить верхом примерно так, как умеет плавать человек, который однажды в детстве не утонул в пруду: в теории знал, что нужно держаться и давить пятками. Кобыла поняла всё про него с первого шага. Косила карим глазом, шла боком и делала вид, что не понимает ни поводьев, ни человеческого языка.

Первый час был пыткой. На ухабах его подбрасывало так, что он дважды чуть не съехал под брюхо. Лука била в пах. Мышцы бёдер горели, как после трёх часов приседаний без разминки.

Суровая романтика средневековья, мать её.

Он всё-таки поймал ритм – не сразу, к концу второго часа, когда суставы начало ломить ровной тупой болью.

– Гляньте на приблуду. Того и гляди вывалится, как куль с овсом, – сказал один из латников сзади, негромко, но так, чтобы услышали все.

Виталий не обернулся. Он в этот момент искал в седле положение, при котором железная лука не вминалась бы в отдавленные яйца, и других задач у него не было.

Шли в земли Торнео. Дорога петляла между топких полей, поросших чахлым кустарником. Земли между Верендилом и Карвестом были бедные – камень, болотная жижа, глухие перелески. Деревень почти не попадалось, только у горизонта иногда чернели остовы брошенных хижин.

Часа через три показалось первое обитаемое место. Два десятка приземистых домов под просевшей соломой, постоялый двор за хлипким частоколом, длинная коновязь, тюки прелого сена, кузнечная лавка, от которой тянуло окалиной. Огороды уходили в туман.

К этому времени Виталий успел сгореть. Шапки ему никто не дал, солнце било в лоб и отражалось от плоской равнины, кожа на носу и щеках натянулась сухой коркой. Рыцари ехали как ни в чём не бывало, просмолённые пылью и потом. Римма надела широкополую шляпу из плотной ткани – от лица остались подбородок и полоса бледной шеи.

У края деревни Бренн поднял руку в латной рукавице. Стоять, размять ноги, напоить лошадей у колодца.

Место Виталию не понравилось сразу. Тихо. Ни собак, ни детей. Редкие люди – серые от грязи, согнутые – смотрели на отряд из-за заборов так, как смотрят на тех, кто приехал забирать. Но бёдра ныли, он сполз с седла, ноги под ним подкосились, и думать про тишину стало некогда.

Скоро вернулся дозорный, которого Бренн отправил вперёд ещё утром. Лошадь под ним шла в мыле и хрипела.

– Дорога закрыта, сир Бренн, – доложил он, не снимая шлема. – В большой деревне впереди, на землях Айронвейла, бунт. Чернь пожгла амбары и завалила тракт. Соваться туда отрядом – только показывать себя. Надо переждать день-два, пока людей утихомирят и растащат завал.

– Наши посты?

– По ту сторону завала, сир. Я до них не дошёл.

Бренн помолчал дольше, чем требовалось на такую новость. Потом выругался сквозь зубы – длинно, помянув чью-то мать и местную преисподнюю, – и повернулся к Римме доложить, что дальше сегодня не пойдут.

Виталий пересчитал тех, кого видел. Четверо, что ехали с ними от Эшкорна. Трое, которые пристали у съезда, – те самые, что стояли поперёк большого перекрёстка. Бренн. Вот этот, в мыле. Девять.

Много это или мало, я понятия не имею. Судя по лицу Бренна – мало.

Совещались недолго и не отходя от колодца.

– Обратно в Эшкорн, – сказал один из рыцарей. – Два перехода, дорога знакомая.

– В Эшкорне нет стен, – ответил Бренн. – И на них самих там уже нападали. Второй раз через Верендил я её не повезу.

– Крорн, – сказал другой. – Быстро дойдём, если не жалеть лошадей.

– Крорн в другую сторону от дома. И в крепости давно сидит вор. – Бренн говорил ровно, будто перебирал вещи в сумке. – Мы приедем к кастеляну, который не прокормит и половину отряда, и станем сидеть у болота, а гонец будет искать нас по всей марке.

– Значит, здесь, – сказала Римма. Она сняла шляпу и держала её за поля обеими руками. – Гонцы ходят этой дорогой. Люди отца придут этой дорогой. Дальше от неё уходить глупо.

– Да, госпожа.

– И крыша, – добавила Эда тихо, ни к кому не обращаясь.

Виталий посмотрел на постоялый двор. Хлипкий частокол, одна дверь во двор, узкие окна наверху.

Не к добру это всё. Девять воинов и трое пассажиров. Защищать они будут наследницу. Меня и служанку, если что, в расход.

Римма кивнула. Коротко. Так кивают, когда планы срывают не враги, а обстоятельства.

Ночевать было негде, кроме харчевни – покосившейся, пропахшей кислым пивом и навозом. Бренн, не дожидаясь, пока разместятся, отправил гонца в обход тракта, прямо в поместье, чтобы навстречу выслали людей. Тот уехал сразу, не поев. Людей стало на одного меньше, и Бренну не нравилось ничего из того, что происходило.

В зале он сразу взял всё в свои руки.

– Пьянь и местную шваль – в шею. Кто выглядит прилично – обыскать до исподнего и посадить у стены. Комнаты наверху – под нужды маркграфа Торнео. Всё проверить дважды. Двое к лошадям, трое в зале. Остальные на дверях. Я наверху, у дверей госпожи. Выполнять.

Рыцари сделали всё быстро и без разговоров. Пьяниц и бродяг выкидывали за шкирку на улицу, ругань никого не интересовала.

Комнат было три. Одну Бренн отдал Римме и Эде, две другие велел оставить пустыми. Сам обошёл всё: простучал стены, заглянул в узкие окна, прикинул, полезет ли человек по наружной кладке. Только после этого разрешил Римме войти. Эда занесла вещи, притащила таз с колодезной водой, и дверь закрылась, щёлкнув засовом.

Трактирщик по приказу приволок наверх тяжёлый стул. Бренн поставил его у дверей госпожи, прислонил рядом ростовой щит и сел. Отсюда он видел весь коридор, слышал, что делается за спиной, и держал лестницу.

Виталию комнаты не досталось.

* * *

Внизу, в общем зале, воздух был густой и осязаемый: затхлое сало, дешёвое пойло, гарь от чадящих светильников. Трое рыцарей сидели за центральным столом, жевали вяленое мясо, доспехов не снимали, только шлемы. Ещё двое стояли снаружи, у входа. Постояльцы, которых Бренн разрешил оставить, жались по углам, шептались и косились.

Виталий сел в самом тёмном углу. Ковырял ложкой серую солоноватую кашу, похожую на разваренную полбу, и думал.

Моё тело сейчас лежит в ванне в панельке в Кирове. Начальник, наверное, уже обрывает телефон. Потом позвонит отцу. Потом кто-нибудь вскроет дверь.

Некрасивая выходит история. Надо надеяться, что эта магия держит тело в чём-то вроде анабиоза и я вернусь раньше, чем меня найдут остывшим.

Чтобы не думать про инсульт и кому, он стал смотреть на зал.

Чуть поодаль сидела семейная пара – те самые, кого выставили из лучшей комнаты. Мужчина в добротном кафтане, торговец, тихо и зло бубнил, прижимая к себе бледную жену, и зыркал на рыцарей исподлобья. Рыцарям было плевать. Они смотрели на местных как на грязь под ногтями.

А двое у окна Виталию не понравились. Дорожные плащи, капюшоны надвинуты низко. Сидели собранно, молча. Такую породу он выучил ещё на кировских улицах: люди ждут, пока ты сделаешь лишнее движение или не так посмотришь, чтобы получить повод. Он просто отметил, где они сидят, и всё.

Тут трое латников. Одно резкое движение этих двоих, и их развалят пополам, не отрываясь от ужина.

Один из рыцарей встал из-за центрального стола, взял с блюда кусок мяса и пошёл через зал. Молодой, лет двадцати пяти, лицо гладко выбрито. Сел напротив Виталия и положил мясо ему на край миски.

– Ешь. От каши сила не растёт.

– Спасибо.

– Дарик, – сказал он. – Раз уж мы в одну сторону едем.

– Виталий.

– Знаю. Тебя тут все знают. – Он кивнул на стол, откуда пришёл. – Приблуда, который в лесу мага завалил.

Слава бежит впереди меня. Хорошо хоть не «приблуда, который в седле не держится».

– А те двое? – Виталий показал глазами на оставшихся за столом. Один из них весь вечер молча гонял что-то за щекой, туда и обратно, как корова жвачку.

Дарик обернулся, посмотрел и повернулся обратно.

– Викель и Сорн.

Виталий поковырял мясо. Жёсткое, солёное, но после каши – счастье.

– Слушай. Деревня. Почему тут все такие?

– Какие?

– Тихие. Собак нет, дети не бегают. Смотрят как на похоронную процессию.

Дарик прожевал. Ответил не сразу – не потому, что думал, а потому, что жевал.

– Соседей жгут, – сказал он. – Сегодня там бунт, завтра дойдёт сюда. Придут люди барона – заберут овёс и половину мужиков на верёвку, для примера. Придут бунтовщики – заберут овёс и половину мужиков в отряд. Мы пришли – заперли им харчевню и выкинули постояльцев на улицу. Разница для них небольшая.

– А если они правы и завтра тут будут бунтовать?

– Тогда хорошо, что мы не завтра.

Сказано было буднично, как про погоду на неделю. Виталий подумал и решил, что тут все так говорят.

– Ещё вопрос. Вы все маги?

Дарик поднял бровь.

– Кто тебе такое сказал?

– Никто. Эда объясняла про дворян. Я понял так, что без магии тут как без паспорта.

– Без чего?

– Неважно.

– У каждого что-то есть, – сказал Дарик. – У кого много, у кого на один раз. Сир Бренн – огонь, и не на один раз. – Он мотнул подбородком в сторону лестницы. – Не зли его.

– Я и не собирался.

– Ты его уже злишь. Тем, что ты есть.

Виталий отложил ложку.

– А что со мной будет, когда доедем?

– Не знаю. – Дарик пожал плечами, и это было честнее любого утешения. – Решит маркграф. Может, в кузню отправит подмастерьем. Может, за стол посадит. Ты вроде госпоже нужен, а что это значит – тут никто не понимает, и я первый.

– В кузню – это плохо?

– Это работа. – Дарик встал, вытер руки о штаны. – Мой отец был кузнец. Ничего, вырос.

Хорошо, что не шахта и не загоны чистить.

Он пошёл к своим, но у стола обернулся.

– Спиной к двери не садись. Пересядь к стене.

– Тех двоих обыскали. Оружия нет.

– Обыскали, – согласился Дарик. – Пересядь.

Виталий взял миску и пересел. И тогда со двора донёсся шум.

Короткая возня за дубовой дверью, ругательство, оборвавшийся хрип и звон клинков.

Рыцари сорвались с мест разом, с грохотом, надели шлемы, выставили щиты и вышли гуськом.

Виталий схватил со стола нож и выскочил следом на крыльцо.

Во дворе, в свете двух факелов, шёл бой. Люди в чёрном, человек пятнадцать, навалились на караул от коновязи. Латники стояли кольцом, спина к спине у столба, и держались. Из темноты лезли новые тени.

Виталий развернулся и влетел обратно в зал.

– Бренн! Напали! – заорал он в сторону лестницы. – Люди в чёрном, во дворе! Их там толпа!

Торговец подскочил, жена завизжала на одной ноте. Оба полезли под тяжёлый дубовый стол в углу, мужчина накрыл ей голову руками и озирался.

Двое в плащах не вздрогнули. Они одновременно повернулись к окну, вглядываясь во двор, и руки у обоих ушли под полы.

Сверху загрохотало. Бренн вышел на лестницу и встал на середине пролёта, разом охватив взглядом весь зал. Расспрашивать не стал – выдернул из-за пояса чужой меч, тот самый, отобранный у Виталия вчера, и швырнул вниз. Клинок перевернулся в воздухе и плашмя ударил о пол.

– Сиди внутри. Ворвутся – дерись насмерть. Учуешь дым – ори.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл обратно, через две ступени, к дверям госпожи.

– Леди Римма! Нападение! Собирайтесь, уходим!

Виталий поднял оружие. Сталь легла в ладонь тяжелее, чем он помнил.

Сердце било в рёбра, но голова прояснилась – адреналин зашёл раньше паники. Он оглядел зал. Пока никого. Тех двоих обыскали на входе, оружия у них быть не должно. Снаружи – профессионалы в железе, они обязаны отбиться.

Их там дохрена, хоть бы отбились.

Он приник к щели между дверью и косяком.

Рыцари Торнео в бою оказались не теми неповоротливыми башнями, какими выглядели в седле. Двигались быстро, били тяжело, разваливали нападавших с хрустом. И магией владели: от щитов при ударах летели фиолетовые искры, а трое чёрных уже лежали на земле с выжженными до кости лицами.

Одного из своих Виталий разглядел плохо. Тот пропустил удар снизу, под край кирасы, качнулся, но устоял и достал того, кто ударил. Потом отступил к стене и сел, упершись мечом в землю.

Справляются, черти.

За спиной, в зале, что-то сухо зашуршало.

Торговка под столом закричала – тонко, захлёбываясь. По залу потянуло едким. Виталий обернулся и закашлялся: из щелей в полу и из-под кухонной двери шёл густой серый дым. Харчевню подожгли снизу, через подпол.

– Бренн, горим! – крикнул он и кинулся к столу, под которым копошилась пара.

Боковым зрением поймал движение.

Двое в плащах больше не смотрели в окно. Они возились с хозяином у стойки. Виталий встал на полушаге. Бандиты лезли на кухню – к колодам, где торчали ножи и топоры для мяса. Толстый трактирщик отбивался, орал, хватал их за одежду. Один зашёл ему за спину и заломил руки, второй коротко и часто, как швейной машинкой, всадил ему длинное лезвие в живот и в грудь. Трактирщик булькнул и повалился на доски.

Оба разом повернули головы к Виталию и пошли на него.

По лестнице, кашляя и прикрываясь щитом, спускался Бренн. За ним, держась за его пояс, шла Римма – лицо у неё было острое и белое, и в глазах не было ни слезинки. Замыкала Эда – с мокрой тряпкой у лица, выглядывая из-за плеча Бренна. Дым выедал глаза, зал уходил в серую муть.

Один бандит с коротким рыком бросился на Виталия, второй пошёл наперерез Бренну.

Виталий махнул мечом наотмашь – и только в замахе понял, насколько эта штука неуклюже двигается в его руках. Клинок потянул руку вниз, удар получился медленный и косой. Бандит даже не стал уходить далеко: поднырнул, оказался у него за левым плечом и часто, поршнево, начал бить ножом в живот. Раз, два, три.

Боль была. Глухая, сильная, но терпимая – будто несколько раз крепко ткнули тупым пальцем.

Виталий попробовал развернуться и ударить снова, но враг уже потерял к нему интерес. Он метнулся мимо – к Римме, которая на секунду вышла из-за спины отбивавшегося Бренна.

Два шага, и он был рядом с ней. Ударил с замахом, в живот.

Эда дёрнула госпожу назад и завизжала. Римма охнула – коротко, надсадно, – но не упала, а вцепилась ему в обшлага плаща.

На эту долю секунды бандит замер. Виталий вложил в замах весь вес, всю злость и весь свой страх и рубанул сверху вниз, как колют дрова.

Клинок вошёл в плечо с влажным хрустом и развалил человека почти до рёбер. Тот обмяк. Меч застрял в костях намертво, и Виталий, сколько ни дёргал, вытащить его не смог.

Рядом рычал Бренн. Второй уходил от его замахов ужом, но старик поймал ритм и достал его поперёк груди – глубоко, страшно. Бандита шатнуло, из раны плеснуло. И перед тем как упасть, он нашёл в себе последнюю прыть: вырвал застрявший меч из тела своего же товарища, крутанул его в воздухе и направил остриё Римме в лицо.

Виталий среагировал раньше, чем успел испугаться. Прыгнул и подставил под клинок голую руку.

Сейчас он пройдёт сквозь меня, как через масло, отрубит руку к хренам и всё равно её достанет.

Он зажмурился.

Зашипело. Руку обожгло – вывернуло изнутри, от кости к коже.

Бренн в этот момент дотянул своё: пронзил врага насквозь и с выдохом рванул клинок вверх, вспоров его от живота до горла. Тело упало на разгорающиеся половицы.

Виталий стоял с закрытыми глазами, и в голове у него почему-то крутился знакомый с района.

Тот работал охранником в круглосуточном. Ночью зашёл торчок, сунул под куртку бутылку виски и пачку замороженных креветок. Охранник кинулся его крутить, завязалась возня. Наркоша быстро-быстро бил его кулаком в живот – и охраннику казалось, что бьёт слабо, даже не больно, как дурачатся. Потом стало мокро и горячо в штанах. Он отпустил торчка, тот убежал, а он сел на пол с десятком ножевых и смотрел на свои кишки, пока ехала скорая.

Тот выжил. В Кирове были операционная, антибиотики и хирург. А здесь вся медицина – приложить подорожник и ждать.

Он открыл глаза.

Римма тянулась к нему, тяжело дыша, прижимая ладонь к боку. Бренн уже тащил её к выходу. Эда смотрела на Виталия, она выглядела очень удивленной. Под столом всё ещё выли торговцы. Зал наполовину заполнило чёрным, дышать было нечем.

Виталий провёл рукой по животу, ожидая нащупать липкое и горячее.

Ладонь осталась сухой.

Он разодрал рубаху. Ткань висела лоскутами, в прорехи была видна его собственная кожа. Ни одного пореза. Только красноватые пятна, как от щипков.

Рука.

Он поднял левую. Кожа целая, только зудит от внутреннего жара. Он пошарил глазами по полу, нашёл брошенный меч и обомлел: та часть клинка, которая должна была перерубить ему кость, оплыла круглой каплей. Как замороженное масло, которое с размаху приложили к раскалённой сковороде.

Лёгкие уже рвало кашлем. Он встал на карачки и пополз к выходу, волоча за собой чужие ножны. Обернулся, махнул рукой торговцам под столом – те его не видели и не слышали, они обнимались и кричали. Виталий хотел вернуться. Страх задохнуться в этой коробке оказался сильнее. Он рванулся вперёд и вывалился через порог наружу.

Во дворе всё уже кончилось.

Рыцари обходили тела, переворачивая их носками сапог. Тел было меньше, чем нападавших: когда во дворе полегла половина, остальные ушли в темноту, за огороды, и никто за ними не побежал. Сорна усаживали на лошадь – бок ему перетянули на скорую руку, и он держался за луку обеими руками, серый лицом. Второй латник, обожжённый при выходе, ругался вполголоса и баюкал руку. Один из жеребцов поймал головню, взбесился, ударился о заборный кол и сломал ногу; Дарик зарубил его тут же, одним ударом, и отошёл, вытирая клинок.

Харчевня за спиной горела целиком, выбрасывая в серое утреннее небо снопы искр. Лошади у коновязи дёргались и пятились от жара.

– Уходим. Пока на пожар не пришли другие, – сказал Бренн, вытирая меч о тряпку.

Куда уходить, было отдельным вопросом. Впереди бунт и заваленный тракт. Позади карвестская земля, которая теперь считалась враждебной. Кому здесь можно верить, не знал никто.

– Пойдём болотами, в обход, – решил Бренн. Он оглядел двор, пнул ближайшего убитого и выругался – на этот раз на себя: – Твою мать. Кого положили, того насмерть. Кто ушёл – ушёл. Ни одного живьём, чтобы спросить.

– Догнать? – спросил Дарик.

– В темноте, на чужой земле, с ранеными и госпожой. – Бренн даже не обернулся. – Нет.

Викель уже сидел на корточках у тела и работал ножом. Срезал прядь волос, сунул за пазуху. Снял с шеи цепочку, поднял кинжал, отрезал кусок плаща с плеча.

– Архимаг иногда читает следы по вещам, – сказал он, не поднимая головы.

Бренн кивнул и повернулся к Римме.

– Это измена, госпожа. Прямая измена маркграфу, вашему отцу.

Виталий слушал вполуха. Он стоял у коновязи, трогал свой целый живот, разглядывал руку и никак не мог уложить это в голове. Эда, стоявшая рядом с бледной молчащей Риммой, заметила его движения и теперь смотрела на него неотрывно, как на сумасшедшего.

Он подошёл к убитому у крыльца, нагнулся и поднял оброненный кем-то кинжал. Резанул себя по подушечке указательного пальца.

Выступила ровная полоса крови. Обычный порез, обычная кровь, обычная боль.

– Приблуда, ты со страху совсем сдурел? Чего делаешь? – прикрикнул один из рыцарей.

– Ага. Типа того, – ответил Виталий.

Он снял с пояса убитого пустые кожаные ножны, прикинул по размеру, повязал поверх шнурка и опустил кинжал внутрь. Вошёл как влитой. Потом оторвал зубами чистый лоскут от своей изрезанной рубахи и перетянул палец.

Коней переседлали быстро, раненых закрепили в сёдлах. Отряд вышел из деревни и сразу свернул с тракта – в туман, к болотам.