Текст книги "Кровь и железо: Вятский Чужак (СИ)"

Автор книги: Роман Артемьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

Глава 15 Лютые земли

Виталий

Утром, перед самым отъездом, у гостиницы их нагнал Освен. Отдал печать – тёплую ещё, будто только что из-под пресса, – и коротко подтвердил, что с гербами всё как условились: неделя, доставит сам.

У конюшен уже стояла гружёная телега – весь скарб, купленный накануне на рынке, увязанный и укрытый рогожей. За поводьями сидел вчерашний ночной знакомец.

Хорн.

Он сидел на облучке как человек, который всю жизнь только этим и занимался, и, завидев Виталия, коротко кивнул, будто они договаривались об этом заранее.

– Доброе утро, барон. Ваш скарб я уже проверил, ничего не забыли. – Он похлопал ладонью по доске рядом с собой. – Садитесь, подвезу до тракта. Нам всё равно по пути.

Ну конечно по пути. Как удобно.

Одного из солдат отрядили вести лошадь Виталия в поводу. Викель на своей держался чуть поодаль – не сказал ни слова, но по тому, как он то и дело поглядывал в сторону телеги, было ясно: заметил.

Виталий забрался на облучок. Повозка качнулась, скрипнула, и Хорн тронул поводья – неторопливо, будто у них был целый день впереди, а не пара часов до развилки.

– Откуда вам известно, что именно я покупал, раз вы так уверены, что ничего не забыли? – Виталий понимал, что это очень осведомленный человек. Шпион или тайный полицейский, секретный агент или около того. Но этот странный человек показался ему довольно открытым.

Наверное человек графа Айронвейла, и наверняка маг, довольно сильный. Иначе почему он так открыто говорит о вещах, которых при живом маркграфе говорить не стоит?

Хорн растянул улыбку оставил этот вопрос без ответа.

– Не буду тянуть, барон, – сказал Хорн, когда постоялый двор скрылся за поворотом. – У вас баронство без гроша, без гарнизона и без единого человека, который понимает, что происходит в марке. Нам нужны от вас две вещи: чтобы вы обдумали то, что я вам предложу и чтобы если вы примете решение которое нас не устроит, обдумали последствия.

– Кому вам?

– Тем, кому не всё равно, что творится в этих землях. – Хорн улыбнулся краем рта. – Не от маркграфа, если вы об этом подумали. Скорее… от тех, кто смотрит на него с сомнением.

Замечательно. Столько недовольных за неделю. Дефицита не наблюдается.

– А если откажусь?

– Тогда ничего не изменится, – пожал плечами Хорн. – Просто будете справляться сами. Медленнее, наверное. Опаснее – может быть. Но вы можете оказаться за пределами нового порядка. Нам интересны люди, которые понимают куда дует ветер.

Они проехали мимо стражи у укрепленной заставы – те скользнули по повозке равнодушным взглядом и не остановили.

– В Крорне сейчас непросто, – продолжал Хорн, глядя вперёд. – Кастелян ваш давно не отчитывается никому, кроме себя самого. Земли беднеют, люди уходят, а деньги, которые должны идти на ремонт стен, идут… в другое место. Возможно, вам это уже известно. Возможно, нет.

– Что за другое место?

– Люди разное говорят, – неопределённо повёл рукой Хорн. – Контрабанда, дела с людьми, с которыми приличный барон дел вести не должен. Я не буду рассказывать всё сразу – вам всё равно предстоит увидеть большую часть своими глазами. Скажу одно: будьте осторожны в собственной крепости больше, чем в чужом городе.

Вот оно. Прощупывает. Или вербует. Или и то, и другое разом.

– Занятные у вас рассуждения, – сказал Виталий вслух, ровно, без нажима. – Только я не преклонял колена не перед одним человеком. Но поскольку вы осведомлены о том кто я, вероятно вам известно каким образом я здесь появился?

Хорн кивнул.

– Тогда вы понимаете, что даже если ваш господин наделит меня такой властью и богатствами, что все прочие будут целовать мне задницу. Магия не позволит мне поддержать иную сторону в надвигающейся буре.

Хорн несколько секунд смотрел на него, потом усмехнулся – легко, без обиды, будто получил именно тот ответ, которого ждал, просто хотел проверить.

– Похвальная пронецательность, барон. Редкая в наши дни. Но есть и другой выбор.

– И какой же? – спросил Виталий хотя уже понимал.

– Очевидно, не поддерживать никакую.

Тракт вильнул к реке, и впереди показалась развилка – налево, вдоль берега, уходила дорога на Крорн; направо тянулась другая, к мосту.

Хорн натянул поводья, останавливая повозку.

– Здесь я вас покину.

Он спрыгнул с облучка – легко, несмотря на возраст, читавшийся в морщинах у глаз, – и, прежде чем Виталий успел спросить, что дальше, протянул руку. На раскрытой ладони лежал плоский металлический жетон – тёмный, без надписей, с одним выбитым знаком, похожим на птицу с расправленными крыльями.

– Держите. Телегу отгонит человек, он вас уже ждёт у Крорна – свой, доверенный, не переживайте. А это, – он качнул жетоном, – на будущее. Если что надумаете, барон, отдайте его любому мужику в тех краях. Он всё сделает – найдёт меня, передаст, что нужно. И если решите, что хотите обсудить что-то из сказанного, – тоже отдайте жетон. Я узнаю.

Виталий взял жетон – тяжелее, чем ожидал, будто в металл было добавлено что-то сверх обычного железа.

– А если решу, что вы мне не нужны?

– Тогда жетон просто будет лежать у вас в кармане, – сказал Хорн и улыбнулся уже без всякого расчёта в лице, почти по-человечески. – Так тоже бывает. Удачи вам в Крорне, барон. Она вам понадобится.

Он развернулся и пошёл не к мосту, а прямиком к реке – не оглядываясь, ровным, неторопливым шагом человека, у которого всё продумано на три хода вперёд.

Виталий смотрел ему вслед, машинально сжимая жетон в кулаке.

У самой воды Хорн не остановился и не полез в лодку, которой там даже не было. Он разбежался – коротко, три широких шага, – и прыгнул.

Прыжок вышел длинным. Слишком длинным для человека без разгона по прямой, без трамплина, без ничего – не меньше пяти метров, отметил про себя Виталий с той частью мозга, которая всё ещё меряла мир в метрах и секундах, привычно, спортивно. Хорн приземлился на палубу пустой баржи, что как раз проходила мимо, идущей вверх по течению – приземлился мягко, на согнутые ноги, будто спрыгнул с бордюра, а не перелетел добрую половину реки.

Ну ясно. Не просто вербовщик.

Баржа невозмутимо шла, унося Хорна обратно к Айронвейлу, и Виталий так и остался, пока Викель не подъехал ближе.

– Что он говорил? – спросил Викель, глядя туда же, на удаляющуюся баржу.

– Вербовать пытался, – сказал Виталий, разжимая кулак и рассматривая жетон на ладони. – И, кажется, у нашего маркграфа большие проблемы. Больше, чем я думал.

Викель промолчал, но лицо у него стало серьёзным – тем самым выражением, которое Виталий уже научился читать как «дело плохо, но говорить об этом сейчас смысла нет».

Отряд свернул, к Крорну.

* * *

За очередным мостиков через канавку, тракт херел и телегу затрясло сильнее. Хороший гладкий камень которым умощена дорога между Торнео и Айронвейлом исчез. Теперь тянулся более редкий разномастный камень. Потом и вовсе пошла земля. Потянулись поля, перелески, деревни с дымками. Дорога теперь шла на юговосток, и с каждым часом народу на ней прибавлялось – то и дело приходилось сторониться, пропуская обозы купцов, груженные под завязку телеги крестьян, пеших путников с котомками за плечами.

Ближе к середине дня начали попадаться солдаты в незнакомых цветах – синее с белым, с гербом русалки на груди, который принадлежал Карвесту.

– Карвестские, – пояснил Викель, заметив его взгляд.

– А мы разве не в землях Айронвейла ещё?

– Так то оно да, но тут всё сплошь перепутано, – Викель повёл рукой в сторону дороги. – Тракт – земля свободная, ничья. Айронвейл, Торнео, Карвест – все трое тут границами сходятся, и все трое по этой дороге ходят. Кто попробует прижать чужих солдат на тракте – раздует ссору на ровном месте, а этого никому не надо. Вот и терпят друг друга.

Природа вокруг постепенно менялась – холмы становились более пологими, поля уступали место садам, в воздухе появилась какая-то южная нотка. Ирна текла теперь шире и ленивее, и на её берегах то и дело виднелись рыбацкие деревушки, сети, растянутые для просушки.

К вечеру дорога начала петлять, огибая кряжи, и постепенно втягиваться в места более дикие – реже деревни, реже пашни, чаще пустоши да заросли кустарника вдоль обочин. Где-то далеко слева темнела кромка Верендила, а впереди, угадывались очертания болот – не видных ещё, но уже чувствующихся по особому сырому духу в воздухе.

На перекрёстке трёх дорог – одна вела к Эшкорну и дальше в лес, другая к Южному Глазу и Озёрному городу, третья, самая неприметная и разбитая, уходила к Крорну, – показалось пепелище.

Виталий узнал его сразу, хоть и видел последний раз совсем в другом свете: почерневший остов харчевни, обугленные балки, торчащие из земли, как рёбра. Останавливаться никто не предложил, да и незачем было – дорога здесь просто сворачивала в сторону Эшкорна, а им нужно было дальше, на восток.

Вот, интересно, кто здесь правит? Торнео? Он отчитывал барона Айронвела и самого графа за то что крустьяне дорогу перекрыли. А у самого что тут происходит. Крепость развалена, харчевня сгорела и всем плевать. Бандиты какие-то, деревни нищие. Тоже мне, хозяин.

Он отвернулся первым, прежде чем кто-то заметил, что он вообще смотрит.

Заночевать решили чуть дальше – в единственном трактире на многие мили вокруг, старом, покосившемся, с вывеской настолько выцветшей, что название на ней уже не читалось.

Внутри было людно – не так, как в Айронвейле, но достаточно, чтобы отряд не бросался в глаза сразу. Публика подобралась разношёрстная: несколько купцов, компания охотников с собаками у входа, и в дальнем углу – трое или четверо мужчин в низко надвинутых капюшонах и войлочных шапках, лиц толком не разглядеть, сидевших тихо, без разговоров, но при этом с той особой цепкостью в позах, с какой сидят люди, привыкшие всегда знать, где выход и кто вошёл.

Прямо родная братва с района. Только наверное еще злее и тупее. Вон того редкозубого в спортивки нарядить и вылитый Андрюха Кочергин.

Виталий отметил их сразу, но виду не подал – годы во дворах его. Есди не хочешь драться – не смотреть слишком откровенно на тех, кто явно не хочет, чтобы на них смотрели. Викель, судя по короткому взгляду в ту же сторону, тоже заметил, но комментировать не стал – только чуть передвинулся за столом, чтобы видеть тот угол боковым зрением.

Хозяин трактира – сутулый старик с одним мутным глазом – подал им похлёбку и разбавленное вино без особой любезности, но и без враждебности, просто с равнодушием человека, повидавшего слишком много проезжих, чтобы кем-то из них интересоваться.

– Издалека едете, господа? – спросил он всё же, ставя на стол миски.

– Из Айронвейла, – коротко ответил Виталий.

Старик хмыкнул, вытирая руки о фартук.

– В Балетори?

– Нет. – коротко бросил виталий и начал быстро жевать местное варево с открытым ртом и хватая воздух.

– В Крорн что-ли? – Виталий кивнул.

Старик посмотрел на него внимательнее, потом присвистнул тихо и покачал головой – не то с уважением, не то с сожалением. Он бросил быстрый, почти незаметный взгляд в сторону дальнего угла с капюшонами – и тут же отвёл глаза.

Старик кивнул и заковылял обратно за стойку.

Мужчины в капюшонах ни разу не подошли и ни разу открыто не посмотрели в их сторону за весь вечер – но Виталий пару раз ловил на себе короткие, оценивающие взгляды, брошенные вскользь, будто его разглядывали и запоминали, не желая, чтобы это было замечено. Ночь, впрочем, прошла спокойно: поужинали, поднялись в снятую комнату, солдаты устроились на ночь по очереди дежурить у дверей, и никто не сунулся.

* * *

Утром, к их отряду, собиравшемуся во дворе трактира, подошёл старик – не хозяин, а другой, незнакомый: сухонький, но крепкий на вид, с обветренным лицом и цепким, внимательным взглядом человека, который всю жизнь провёл на земле, а не в кабинетах.

– Слыхал, вы в Крорн едете, – сказал он без предисловий, обращаясь прямо к Виталию, безошибочно угадав в нём главного.

– Так и есть. – сказал Виталий.

– Так вот, – старик кивнул, будто это подтверждение было чистой формальностью, – Человека на службу нанимаете? Я и по хозяйству могу, и крестьян могу построить, если ленятся, и за скотиной присмотреть, и за детьми, если надо кого приструнить. шесть десятков лет на земле прожил, повидал всякого. На старости лет хочу при деле быть, а не побираться по трактирам за медяки.

Виталий смерил его взглядом – крепкий ещё старик, руки в мозолях, спина прямая, глаза не бегают.

– Как звать? – спросил он.

– Радим.

– А что умеешь, кроме как крестьян строить?

– Всё умею, что земле нужно, – с достоинством ответил Радим. – Пахать, сеять, скотину лечить, детей уму-разуму учить, чтоб не ленились и не воровали. Строгий я, барон, но справедливый. У меня не забалуешь.

Викель за спиной хмыкнул тихо, явно забавляясь.

– Барон, на кой нам старик? – спросил Викель оценивая Радима.

– И маленькая бородавка к члену прибавка. С тебя убудет чтоль? – огрызнулся Радим. Солдаты разошлись хохотом. У барона тоже вырвался смешок.

– Вот за этим, Викель. – Виталий указал рукой на свого коня. – Бери коня моего. Я на телеге поеду. А то опять ноги ныть два дня будут.

Радим кивнул с достоинством, будто иного ответа и не ждал, и без лишних слов направился седлать одну из запасных лошадей – да так ловко и привычно, что стало ясно: с лошадьми он и правда дело имел не первый год.

Отряд снова тронулся в путь, теперь уже по самой южной дороге – узкой, разбитой, местами едва различимой среди зарослей, уходящей к границе с Балетори.

Земля вокруг менялась стремительно. Холмы сошли на нет, уступив место низинам, поросшим камышом и осокой; в воздухе усилился тот особый болотный дух – сырость, гниль, что-то сладковато-тухлое; и сама дорога то и дело ныряла в участки настила из брёвен, положенных прямо поверх топи.

Ехали медленно, осторожно – солдаты знали эти места хуже, чем земли Торнео, и то и дело переговаривались, выбирая, какой отворот безопаснее. Один раз лошадь Виталия провалилась копытом в скрытую под мхом яму, но выдернула ногу сама, без падения – обошлось испугом.

С болот тянулась испарина превращая всё вокруг в размытые серые тени. Впереди на холме показалась крепость, торчащая из серой мглы как надгробная плита.

Виталий подобрался в телеге, разглядывая её – и то, что он увидел, было хуже и лучше одновременно того, что он себе представлял.

Крепость оказалась больше, чем он думал – не жалкая башенка, а полноценное укрепление, с внешней стеной, надвратной башней и внутренним двором, различимым даже издалека. Но состояние её было плачевным: стена местами обвалилась, обнажив рваные проломы, будто гигантская челюсть выгрызла куски камня; надвратная башня лишилась крыши; а ворота – сами ворота – стояли распахнутыми настежь, никем не охраняемыми, будто крепости было всё равно, кто и когда в неё войдёт.

– Приехали, – сказал Викель, тоже разглядывая укрепление без особого восторга.

Деревня перед крепостью выглядела не лучше – десятка двадомов, покосившихся, с соломеными крышами, огороды заросшие, дороги между дворами разбитые в грязь. Несколько человек, завидев отряд, поспешно скрылись за заборами, не дожидаясь, кто это такие.

Виталий придержал коня у самого въезда в деревню, разглядывая всё это молча.

Выходит, я первый парень на деревне? Ну, здравствуй, новое баронство. Селяне, встречайте барина.

Они миновали деревню шагом – ни один житель так и не вышел навстречу, только пара собак облаяла отряд из-за заборов, – и въехали в распахнутые ворота крепости.

Внутренний двор встретил их беспорядком: где-то валялись поломанные телеги, где-то – груды камня, старые блоки, веревки. Мусор никто, судя по всему, не убирал месяцами. У коновязи, привалившись к стене, дремал один солдат, явно пьяный; ещё двое сидели у костра посреди двора, и жарили на нем мясо. Они играли в кости и не обратив на прибывших почти никакого внимания, пока не разглядели, что это вооружённый отряд.

В главной башне – обшарпанной, но ещё стоявшей, в отличие от прочих построек, – имелись стекла и вяло болтался выцвевший герб. Меч и щит на кором изображена эта самая башня. Судя по всему, там и обитал кастелян.

Виталий спешился, оглядел двор ещё раз – медленно, оценивающе, тем взглядом, каким смотрят на объект, который придётся чинить своими руками, – и хмыкнул про себя.

Так. Ну что, будущий инженер, вот тебе и дипломная работа. Только вместо зачёта – не сдохнуть в процессе.

– Ну, – сказал он вслух, повернувшись к Викелю, – пойдём знакомиться с хозяином.

Глава 16 Невольники

Римма

Она не помнила, как уснула.

Просто в какой-то момент вместо потолка над ней оказались своды.

Огромные. Такие, что уходили в темноту, и было не понять, где они кончаются: может, упирались в небо, может, в землю. Колонны были не из камня – из кости. Белой, гладкой, отполированной, как отполированы кости, которые долго пролежали в воде. Между колоннами стояли высокие окна, но не со стеклом – с застывшей кровью, тёмной, в прожилках, и сквозь неё пробивался свет откуда-то снизу, из-под пола.

Римма не знала, как называется такое место.

Это было первое, что она поняла, и от этого стало страшнее, чем от костей. Она никогда не видела ничего похожего. Ни в книгах, ни в хрониках, ни в рассказах отца. В Воренне не строили таких зданий. Ни для кого не строили. Незачем.

Пол был зеркальным. Чёрным, как обсидиан, и в нём отражалось всё – колонны, окна, она сама. Только отражение стояло не так, как она: спина струной, руки по швам. И глаза были не зелёные. Тёмно-красные, как кровь, которая долго стояла и свернулась.

Вокруг – фигуры в капюшонах. Сотни. Тысячи. Они стояли кругами, один внутри другого, и пели. Голоса были низкие, гортанные, нечеловеческие, будто пели не глотки, а сами кости. Языка она не знала. Языка вообще не было – были звуки, которые её тело понимало помимо неё.

С каждым словом из неё выходила кровь. Не из раны на ладони – из каждой поры. Тонкими струйками, как пот, только густая, тяжёлая. Она падала на зеркальный пол и не рассыпалась, а собиралась: в лужи, в ручьи, в реки.

Римма пыталась кричать. Рот открывался, звука не было – будто голос забрали, оставив только дыхание, хриплое, рваное.

Кровь на полу поднималась. Не растекалась – росла вверх, как живая, и из неё выходило оружие. Шипы, иглы, клинки, цепи. Всё острое, всё тёмное, всё живое. Оно росло из крови, как трава из земли, и тянулось к ней – к рукам, к ногам, к горлу.

Она попыталась бежать. Ноги приросли к полу – и она поняла, что пол не пол. Это вода. Чёрная, густая. И она тонет.

Одна из фигур сняла капюшон.

Это была она. Старше. Лицо её, но изрезанное морщинами, которых ещё не было. Волосы не медные – белые, как кость. Глаза красные.

Старшая Римма подошла и встала напротив – по ту сторону зеркала, по ту сторону крови. Посмотрела: не с жалостью, не со злостью. Со спокойствием людей, которые уже всё решили.

И сказала. Не голосом – прямо в голову, как мысль, которая не твоя:

Ты видишь. Ты чувствуешь. Ты проклята. Тебе не убежать.

Римма хотела крикнуть: нет. Хотела сказать, что не такая, что не хочет, что пусть кто-нибудь её остановит.

Все фигуры сняли капюшоны разом. Все они были Риммой. Тысячи глаз впились в неё одним движением. Римма оторопела, спину схватило льдом, холод поднялся к затылку, волоски на руках встали дыбом.

Старшая коротко, без радости улыбнулась и протянула руку.

И оружие, растущее из крови, рвануло – не к ней, к настоящей. Пронзило.

Больно не было. Было холодно. И вместе с холодом пришёл ужас, от которого не спастись: это не сон. Это то, что будет. Это она сама – через десять лет, через двадцать. И изменить нельзя, потому что оно уже случилось.

Она проснулась с криком, застрявшим в горле.

Комната была тёмной, тихой, целой. Окно закрыто, стекло цело. За занавеской брезжил рассвет.

Римма села, обхватила колени и долго смотрела в стену, пока сердце не перестало бить в рёбра.

Рука ныла. Под повязкой, там, где рана не желала затягиваться, что-то тянуло и дёргало в такт ударам сердца.

Что со мной? За что мне это? Я же просто хотела…

Она не додумала, потому что не понимала, чего хотела. Или обманывала себя. Она хотела возвыситься. Вернуть уважение своему имени, имени отца и дедов.

Не этот ли дар я получила от Камня?

Вот что не отпускало. Не кости, не пение, не собственное лицо с красными глазами. То, что она не знала слова для этого здания. Своды, которых не строят. Люди в капюшонах, поющие хором на языке, которого нет.

Такое не приснится тому, кто этого не видел.

Значит, кто-то видел за неё.

Она разбинтовала руку. Рана была прежней – узкой, чёрной, с тёмной плёнкой вместо корки. Только края стали чуть шире. Совсем немного. Как будто за ночь кто-то аккуратно, без спешки, раздвинул их на волос.

Римма замотала ладонь заново и пошла умываться.

* * *

Со двора она видела, как накануне уходил его отряд: Виталий на подаренном коне, Викель рядом, четверо солдат. Он не оглянулся. Она не махнула. Обоим этого не хотелось.

Так почему я об этом думаю?

Она подумала об этом ровно один раз и убрала мысль туда, где держала все остальные, которые мешали держать лицо.

Отец ждал её в кабинете.

Не за столом – у окна. И не в том халате, в котором он ходил последний год, и не с пустой кружкой в руке. Он был одет так, как подобает маркграфу: дорогая, но удобная одежда, на поясе ножны с соколом, с другого боку кинжал. Кожаные сапоги, совсем новые, без единой складки, подошва не стёрта.

– Не спала, – сказал он, не оборачиваясь.

– Не спала.

Он кивнул. Провёл пальцами по подоконнику и повернулся, и Римма увидела, что он тоже не спал: тени под глазами глубже вчерашних, губы сжаты в тонкую линию.

– Садись. Совет будет коротким.

Дверь открылась без стука. Первым вошёл Ренье – лицо как будто испуганное, дощечка для записей, как всегда, при себе. За ним вкатился Гаспар, запыхавшийся, будто бежал через весь двор, хотя бегущим Римма его ни разу не видела. Последним Бренн – с рукой на рукояти, хотя здесь меч был не нужен, а он всё равно держал.

Все мужчины с оружием. Солдат в поместье всё больше. Скоро начнётся война.

Как же мне страшно.

– Начинай, – сказал отец.

– Господин. – Ренье не поднял глаз от дощечки. – Айронвейл собирает войска открыто. Глашатаи на площадях, жалованье серебром, земля за службу. Наберут несколько сотен человек в городе, столько же по деревням.

– Под каким предлогом?

– Под вашим, господин. Говорят, Торнео вооружается – значит, надо защищаться.

Отец хмыкнул. Без веселья.

– Карвест.

– Молчит. – Ренье помолчал сам, будто взвешивая, стоит ли уточнять. – Молчит уже несколько дней. На письма не отвечает. Гонцов от них тоже нет. Наши люди в порту не шлют ничего – ни донесений, ни отказов. Гонца, посланного мной следом, не нашли.

– Карвест молчит, – повторил отец.

– Господин, – вмешался Бренн, – молчание в порту может значить что угодно. Течь в сети. Хворь. Задержанные корабли.

– Может, – согласился Ренье ровно, – но не тогда, когда молчат все сразу и в одну неделю.

Геллерт не спорил ни с тем, ни с другим. Он подошёл к карте на стене и положил ладонь на побережье.

– Улики из харчевни легли на Карвест, – сказал он. – Клинки, монеты, пряжки. Всё карвестское, всё аккуратно оставлено. Это было слишком удобно, и я тогда сказал, что это подброшено.

– Вы и сейчас так думаете, господин? – спросил Ренье.

– Я думаю два раза одновременно, – сказал отец. – Первое: Перони чист, а улики подкинули люди Айронвейла или люди короны, чтобы поссорить нас с единственным флотом на побережье. Второе: Перони не чист, он уже присягнул мятежу и молчит потому, что ему нечего мне сказать.

Он повёл пальцем по карте, вдоль реки, к Айронвейлу.

– И оба раза он молчит одинаково. Вот что скверно.

Никто не ответил.

– Если Карвест против нас, – продолжал отец, и голос его стал будничным, оттого страшнее, – то, когда Айронвейл двинется, он разрежет мои земли пополам. Всё, что южнее – Крорн, приграничье, мелкие баронства, – окажется отрезанным. Ни подкреплений, ни хлеба, ни вестей.

Римма смотрела на его руку и на то место карты, куда она легла.

Крорн.

Она не позволила лицу измениться.

– Гаспар.

Казначей вздохнул – так вздыхают люди, которые знают, что новости не понравятся, и всё равно обязаны их сказать.

– Господин, бароны ропщут. Руду мы урезали вдвое, торговые дома недовольны, двое уже послали жалобы в Айронвейл. – Он замялся. – Но есть хуже, господин. Руда, которую мы недодаём, шла не только в Айронвейл. Она шла дальше. К Балетори, а оттуда – Злободану и остальным герцогствам.

Отец не шевельнулся.

– Сколько у нас времени, прежде чем это заметят в столице?

– Месяц. – Гаспар подумал. – Полтора, если писари будут ленивы. Потом придёт запрос: почему Воренн даёт меньше железа, чем в прошлом году. И это будет вежливый запрос, господин. Первый.

– А второй уже не будет вежливым, – сказал Бренн.

– Не будет, – согласился отец. – Хорошо. Значит, полтора месяца.

Он сказал это так, будто ему подарили полтора месяца, а не отняли всё остальное.

– Бренн. Что у маршала?

– Четыре сотни, господин. – Бренн отвечал сразу, без бумажки: такие вещи он держал в голове. – Из них полторы – годные. Остальным нужно два месяца, чтобы научиться стоять в строю и не втыкать копьё в соседа. Найм идёт по деревням, по двое-трое, тихо. К концу месяца будет ещё сотня. Опытные дороги.

– Плати, – сказал отец.

– Гарнизон родового замка – сейчас восемьдесят человек и двенадцать рыцарей. Колодец полный, подвалы сухие. Провизии на четыре месяца, если брать по осадной норме. – Бренн помолчал. – Замок можно держать долго, господин. Он для этого и строился.

– Солдар?

– Солдар – город архимага и наш город разом. Городская стража – три сотни, магистры – сила отдельная, и её никто не считает. – Бренн посмотрел на Римму, потом снова на маркграфа. – Против Айронвейла Солдар не выступит. Но и Айронвейл в Солдар не войдёт. Не с тремя сотнями наёмников и не под тем предлогом, что сосед вооружается.

– Вот именно, – сказал Геллерт.

И повернулся к дочери.

Она уже знала. Дворянин с пробудившейся магией обязан пройти обучение в Солдаре. Отказ – повод для короны. Утаить носителя – повод вдвойне.

Да и сама она была готова. Ей нужна была помощь, а кто, как не архимаг и магистры, разберётся с её недугом.

– Ты едешь в Солдар, – сказал отец. – Завтра на рассвете.

Она молчала. Ждала остального: он никогда не давал одну причину, если их было три.

– Ты поедешь потому, что этого требует закон, и Злободан не получит повода сказать, что Торнео прячет ведьму, – начал он, загибая пальцы, как загибал, когда учил её считать доходы марки. – Ты поедешь потому, что Коррин – мой вассал, и слово архимага для магов выше слова сюзерена: пока ты его ученица, тебя нельзя тронуть, не сломав магический закон. И ты поедешь потому, что он единственный, кто способен научить тебя обращаться с тем, что в тебе сидит, – а если не научит, оно тебя съест раньше, чем это сделает Айронвейл.

Он замолчал. Потом добавил тише:

– И потому, что там ты в безопасности. Родовой замок – в двух часах от городских ворот. Если Айронвейл выступит – ты не поедешь ко мне. Ты пойдёшь в замок.

– А вы?

– А я останусь здесь, – сказал отец спокойно. – В поместье. С малым гарнизоном.

Римма поднялась.

– Это дом с бойницами по пояс. Его возьмут за один день.

– Именно поэтому.

Он снова посмотрел на карту.

– Пока маркграф сидит в открытом доме, у Айронвейла нет повода спешить. Он будет считать, что я стар, слеп и до сих пор в халате. Пусть считает. Мне нужно, чтобы он готовился медленно. Как только я уйду в замок – он поймёт, что я жду войны, и придёт раньше, чем мы будем готовы.

– А потом?

– А потом я уйду в замок. – Пауза. – В нужный день, не раньше.

Он говорил это ровным, будничным голосом человека, который назначил себе срок и решил не думать о нём до срока.

Римма стояла и смотрела на отца, и что-то в ней ломалось – тихо, не для чужих глаз. Она узнавала это лицо. Не то, что гладило засохшую грушу и советовало ей выйти замуж за хорошего человека.

Он примеряет старый доспех. И тот пришёлся впору.

– А Виталий? – спросила она.

– Виталий в Крорне, – сказал отец. – И это не ссылка.

Он положил палец на болота у границы.

– Если Карвест изменит, юг отрезан. Значит, юг должен уметь стоять сам. У него есть Викель, у него есть деньги и у него есть крепость, которую, если он совершит чудо, успеет починить. Я не жду от него чуда. Я жду, что он соберёт хотя бы людей.

– Не слишком ли ненадёжный план – полагаться на чужака? – сказала Римма. – И он не знает ничего из того, что вы сейчас сказали.

– Викель знает, – ответил отец. – Барон человек не здешний, но бойкий. Справится.

Она села обратно.

– Друиды?

– Марра говорила со мной перед отъездом. – Отец чуть заметно скривился: разговор явно был не из приятных. – Пока держится равновесие, Эшкорн не вмешивается ни на чьей стороне. Это их закон, и он старше нашего рода. – Он помолчал. – Но она сказала и другое. Если в южные земли войдёт Озёрный город, или Балетори, или Карвест – равновесия больше нет. Тогда друиды встанут за Торнео.

– Тогда нам нужно, чтобы на Крорн напали, – сказал Ренье задумчиво, и это прозвучало так буднично, что Римма посмотрела на него внимательнее.

– Нам нужно, чтобы на Крорн напали и чтобы Крорн выстоял, – поправил Бренн. – Это, знаете ли, немного разные приказы.

* * *

Гонца в Солдар отправили в тот же час. Гаспар отсчитал деньги на дорогу и не поскупился – Римма отметила и это тоже.

Отец нашёл её вечером во дворе, у той самой скамьи с потрескавшимся соколом.

– Ты боишься? – спросил он.

– Да, – сказала она. Врать не имело смысла: он видел её насквозь, и она не собиралась тратить на это силы.

– Я тоже.

Он сел рядом. Взял её руки в свои – те самые, что гладили мёртвую грушу и писали приказы о наёмниках.

– Страх – это нормально. Все боятся. Просто делают, – сказал он. – Иначе будет хуже.

* * *

Выехали на рассвете.

Небо было серым, низким, с розовой полосой на востоке – точно таким же, как в то утро, когда она уезжала в Эшкорн. Туман лежал по полям и скрывал ноги лошадей, и отряд будто плыл по молочной реке.

Только теперь всё было наоборот.

Тогда она уезжала за магией и боялась, что её не окажется. Теперь она уезжала с магией и боялась, что её окажется слишком много. Тогда отец провожал её к обряду. Теперь – в столицу, где на неё будут смотреть как на вещь, которую нужно освидетельствовать, взвесить и внести в список.

Он стоял на крыльце. В халате – для чужих глаз.

Изменился он внутри. А снаружи снова надел старое.

– Береги себя, – сказал он.

– И вы.

Она не обернулась. В прошлый раз – чтобы не сорвать маску. Сейчас – ровно потому же.

* * *

Ехали два дня. Дорога на Солдар шла через земли Торнео – луга с тёмной землёй, речки, не пересыхающие даже в сухое лето, буковые холмы на горизонте. Отряд был большой: сорок человек, Бренн, Эда.