Текст книги "Кровь и железо: Вятский Чужак (СИ)"

Автор книги: Роман Артемьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

И книга. Тонкая, в кожаном переплёте, с колонками цифр. Виталий пролистал, ничего не понял и отложил: цифры были, а что означали столбцы – нет.

Он подержал в пальцах последнюю вещь.

Жетон.

Не хорновский – тот лежал у Виталия в кармане и был другим: тёмный металл, птица с расправленными крыльями. Этот был из светлой бронзы, тяжёлый, и на нём не было ничего. Ни знака, ни надписи. Просто гладкий кругляш.

И тем не менее ты его хранил.

Он положил жетон на стол рядом с книгой.

За окном лежали болота. Отсюда, с высоты, было видно далеко: чёрные полосы воды между кочками, туман, ползущий низом. И где-то там, за туманом, – граница. Другая страна. Синее знамя с белым цветком, которое он видел в первый свой день здесь и не знал тогда, чьё оно.

Сорок телег зерна, старик. Зимой. Через мёртвые земли.

Двадцать две монеты серебром в кошельке.

Книжка с цифрами.

И кругляш без единого знака – который ты почему-то не выбросил.

Виталий встал.

Ладно. Пойдём поговорим.

Он взял со стола свечу и пошёл вниз, в подвал, где на соломе, со связанными руками, сидел человек, который пятнадцать лет управлял этой землёй и знал про неё всё.

Глава 18 Слово барона

Виталий

В подвале пахло мокрым камнем и старой соломой.

Гурт сидел у стены, подтянув колени, руки – за спиной. Свеча в руке Виталия качнулась, и тень старика поползла по кладке вверх, до потолка.

– Хочешь пить?

– Хочу.

Виталий поставил свечу на бочку, вытащил из-за пояса флягу, присел на корточки и поднёс к разбитым губам. Гурт пил долго, жадно, как пьют старики – часто глотая и запрокидывая голову.

– Спасибо, господин.

– На здоровье. – Виталий сел на перевёрнутый ящик напротив. – Откуда деньги?

Гурт смотрел на него ровно.

– Не понимаю, о чём вы.

– В твоём кошельке двадцать две монеты серебром. Тебе четыре года не платят жалованья.

– Копил.

– Двадцать две монеты. Копил, говоришь. – Виталий не смотрел на кошель, он смотрел в книгу. – Ладно. А вот это. Тут за прошлую осень записано двенадцать возов соли. Пришли – вот, чёрным по серому. Я утром обошёл склады. Пусто. Ни мешка. Соль не ест мышь и не гниёт.

Гурт молчал.

– И людей гарнизон. В деревне дворов три десятка, половина пустых. Столько ртов эта земля не кормит. Да и недолжен ты с неё кормиться. Кто-то платит твоим солдатам.

– В книге у тебя столбики цифр. Что за столбики?

– Хозяйство.

– Хозяйство. – Виталий поднял ладонь и посмотрел на неё. – Слушай. Я сегодня взял твою крепость и никого не убил. Ты, наверное, решил, что я мягкий.

– Я решил, что вы неглупый, – сказал Гурт. – Это хуже.

Хуже. Ну спасибо.

– Тогда объясни мне, неглупому, зачем ты молчишь. Тебя выдали свои. Тебе нечего защищать.

Старик молчал.

Он молчал спокойно, без вызова, – так молчат не из упрямства, а потому что решение принято давно и пересматривать его не собираются. Виталий смотрел на него и понимал, что бить бесполезно. Такого можно бить сутки. Такой умрёт на второй день с тем же лицом.

Значит, у него что-то есть. Не здесь. Не в крепости.

Виталий встал.

– Ладно. Посиди.

– Долго?

– Пока не соскучишься.

Он забрал свечу и пошёл вверх по щербатым ступеням. Внизу, в темноте, звякнула цепь – старик устраивался поудобнее.

* * *

Ошим пришёл, когда во дворе уже было темно.

Он стоял у крыльца башни, мял в руках шапку, и его пришлось звать дважды. Вошёл боком. Остановился у самой двери, будто дальше начиналась чужая земля.

– Садись.

– Постою, господин.

– Садись, – сказал Виталий. – У меня шея затекает.

Ошим сел на край лавки. Спину держал прямо, руки положил на колени. Лет ему было, наверное, сорок пять, а выглядел он на все шестьдесят: сухой, жилистый, с чёрными обломанными ногтями. Лицо трезвое. Глаза те же, что днём.

Виталий пододвинул к нему кружку. Ошим не тронул.

– Рассказывай.

Старик – а он был всё-таки старик, что бы там ни говорили годы, – помолчал.

– С месяц назад, – сказал он наконец. – Приехали трое из крепости. Сказали: недоимка. Я говорю: какая недоимка, я всё отдал, вон, сосед видел. Они говорят: кастелян считает иначе. – Он говорил ровно, без жалобы, будто перечислял вещи в телеге. – Забрали кабана. Я смолчал. Через день приехали снова. Сказали: мало.

Он остановился и посмотрел куда-то в стену, мимо Виталия.

– И забрали Весю.

Тишина.

– Дочь, – сказал Ошим. – Весения. Девятнадцать лет девке. На выданье.

Виталий сидел не шевелясь.

– Я пошёл за ними. Меня развернули у ворот. Древком. Вот сюда. – Он тронул себя пальцем под ребро, коротко, будто это была самая незначительная часть рассказа. – Я лежал у ворот до ночи. Потом жена пришла и увела.

– Сколько её держали?

– Неделю.

– И?

– И вернули, – сказал Ошим. – Сама пришла. Утром.

Он замолчал.

Виталий ждал. Он поймал себя на том, что ждёт подробностей и что ему до отвращения не хочется их слышать, – и в ту же секунду понял, что подробностей не будет. Мужик уже сказал всё, что мог сказать вслух. Остальное лежало у него внутри, как камень в сапоге, и ходить с этим предстояло до самой смерти.

– Дальше, – сказал Виталий тихо.

– А дальше – ничего. – Ошим наконец поднял глаза. – Дальше она живёт. Ест. Ходит по воду. Молчит. Замуж её не возьмут. Опозорена она.

– Почему?

Ошим посмотрел на него так, как смотрят на человека, который спросил, почему вода мокрая. Долго. Потом всё-таки объяснил – терпеливо, как чужаку:

– Порченая, господин. Сватов не будет. У нас деревня маленькая, все всё знают. Хорошая девка была. Работящая. – Он поправил шапку на колене. – Теперь никакая.

Никакая.

Виталий сидел, смотрел на свечу и чувствовал, как в горле поднимается что-то злое и совершенно бесполезное.

Ну и что ты ей дашь. Справедливость? Ты можешь вернуть ей психику? Можешь вернуть жениха, которого теперь не будет? Ты, барон, вообще что-нибудь можешь? Могу деньги.

Он ненавидел эту мысль ровно в ту секунду, в которую она пришла. И всё-таки встал, снял с полки кошель Гурта и высыпал его на стол.

Серебро легло грудкой. Двадцать две монеты.

Ошим посмотрел на них и не двинулся.

– Это деньги кастеляна, – сказал Виталий. – Теперь твои.

– Мне не надо.

– Надо.

– Мне за неё денег не надо! – Мужик сказал это громко, первый раз за весь разговор, и сам испугался своего голоса. Съёжился. – Простите, господин.

Виталий сел обратно.

– Слушай меня, – сказал он. – Я тебе честно скажу, и ты честно послушай. Я не могу сделать так, чтобы этого не было. Я вообще ничего не могу с этим сделать. Никто не может.

Ошим смотрел на стол.

– Я могу только деньги дать, – сказал Виталий. – Это мало. Я знаю, что это мало. Но это не за неё. Это ей.

– Как это?

– Двадцать две серебряных. – Виталий тронул монеты пальцем. – Наёмнику платят серебряную в месяц. Значит, это два года жизни взрослого мужика с оружием. Приданое, за которое в вашей деревне посватается кто угодно, – и ты сам будешь выбирать, кто именно, и можешь отказать всем.

Он подождал.

– А если она не захочет замуж – купит что-нибудь, корова и жизнь без тебя, когда ты помрёшь. Ты умрешь, Ошим. Все умрут. А ей ещё лет сорок жить, дай бог.

Мужик долго молчал.

Потом протянул руку – и первым делом не сгрёб монеты, а зачем-то поправил их, сдвинул в ровную кучку, будто убирал за собой чужой стол.

– Спасибо, господин, – сказал он деревянным голосом.

– Не за что.

Вот это, кстати, чистая правда. Не за что.

Виталий смотрел на его руки – чёрные, с обломанными ногтями, аккуратно складывающие серебро, – и говорил себе, что сделал единственное, что было в его силах, и что это правильно.

Не помогало.

– Ошим.

– Да.

– Кто?

Мужик перестал двигаться.

Он сидел, положив ладони на монеты, и не поднимал глаз. Виталий не торопил. Он вдруг очень ясно понял, что сейчас произойдёт, и что назад дороги не будет ни у мужика, ни у него.

– Двое, – сказал Ошим.

– Имена.

– Тесак. Лысый такой, бровь рассечена. – Ошим сглотнул. – И Щур. Молодой, тихий. Он у нас на свадьбах играл. На дудке.

На дудке.

– Точно они?

– Она сказала.

– Ты уверен?

Ошим поднял на него глаза, и в них было столько усталой ненависти, что Виталий отчётливо ощутил: если он сейчас скажет «я подумаю» – этот человек уйдёт, а через неделю в крепости найдут двоих с перерезанным горлом, и Ошима вздёрнут, и деревня будет молчать, потому что так тут всё и устроено пятнадцать лет.

– Уверен, – сказал Ошим.

Виталий встал и подошёл к окну.

За окном было чёрное болото. Ни огонька, ни звука.

Тесак. Здоровый, лысый, с рассечённой бровью. Он смотрел на меня с вызовом, единственный из пятнадцати. Я ещё подумал: вот этот, пожалуй, чего-то стоит.

И Щур. На дудке играл.

Я пообещал им жизнь. Всем. Вслух, при полутора десятках свидетелей.

Он стоял и ждал, что внутри поднимется ярость. Ярость была бы кстати. С яростью всё просто: она делает работу за тебя, а потом уходит, и ты просыпаешься утром и живёшь дальше.

Ярости не было. Была холодная, тошнотворная ясность.

– Завтра утром, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты придёшь. И приведёшь свою жену и дочь.

– Зачем, господин?

– Затем, что вы должны это видеть. – Виталий повернулся. – Я повешу насильников.

Ошим встал.

Он стоял и смотрел на барона, и лицо у него было не благодарное. Оно было такое, будто ему только что сказали, что зима наступит вовремя.

– Хорошо, – сказал он.

И ушёл.

* * *

– Слово-то вы им дали, барон.

Викель сидел на ступенях башни, вытянув ноги, и точил нож. Точил не потому, что нож затупился, – Виталий уже понял, что рыцарь делает это, когда думает.

– Дал, – сказал Виталий. – «Все останетесь живы. Все». Ты стоял рядом и слышал.

– Слышал. – Вжик. – И слышал, за что. За кастеляна. Вы им сказали: вынесете его сюда – не буду разбирать, кто из вас что делал при нём. Вы про службу говорили. Про недоимки, про воровство, про то, что они за него пятнадцать лет держали ворота.

– А это, по-твоему, не служба?

Викель посмотрел на него с искренним удивлением.

– Барон, а вы кастеляну кем девку записывать будете? В недоимку?

Виталий сел на ступень рядом.

Они уже знают. Конечно, знают. Ошим шёл сюда через весь двор.

– То есть слово я не нарушаю.

– Не нарушаете. – Вжик. – Слово вы дали на осаду, и осада кончилась. А это дело отдельное, и суд по нему отдельный, и они это понимают лучше вас. – Викель поднял нож, посмотрел на кромку против солнца. – Вон они стоят. Шушукаются. Как думаете, чего они ждут?

– Что я кого-то накажу.

– Что вы двоих повесите. – Викель убрал камень. – Они этих двоих не любят и за них не встанут. Они ждут, что вы сделаете то, что положено. И если вы не сделаете – вот тогда, барон, у вас будут неприятности.

Ну спасибо. Как всё просто.

– Просто, – сказал Виталий вслух.

– А что тут сложного?

Виталий не ответил.

Он смотрел на свою руку, лежащую на колене. Обычная рука. Мозоли от вожжей.

Сложно то, Викель, что я знаю, как это делается. Я это знаю с той стороны.

Родерик стоял против меня во дворе поместья, и у него был меч и вода, и он собирался меня убить, и я его убил. Мне потом было плохо, но я знал, за что. Он мог. Я мог. Кто быстрее.

А эти двое будут стоять связанные. И у них не будет ни ножа, ни воды, ни единого шанса, и мне не надо будет ничего делать руками. Мне надо будет только сказать слово. Одно слово, и другие люди сделают всё сами.

И вот я сижу тут третий час и не могу его сказать.

– Викель.

– Ну.

– Ты вешал когда-нибудь?

Рыцарь пожевал то, что вечно жевал за щекой.

– Вешал.

– И как?

– Плохо, – сказал Викель просто. – Это всегда плохо, барон. В бою хорошо, а в петлю плохо. – Он встал, спрятал нож. – Но если бы это было хорошо, вешали бы всех к ряду. А так вешают лиходеев.

Он спустился во двор и пошёл к сараю.

Виталий сидел на ступеньке, смотрел, как рыцарь идёт через двор – неторопливо, чуть вразвалку, – и думал о том, что утром этот человек хвалил его за то, что он никого не убил.

Даже сутки не продержался. Рекорд.

* * *

Двор просыпался. Кто-то гнал коз, кто-то таскал воду, у сарая стояла кучка гарнизонных – и все они, все до одного, время от времени коротко поглядывали в сторону башни. Ждали.

Радим нашёл его у колодца.

Старик пришёл не с пустыми руками – держал перед собой дощечку, на которой углём было накорябано что-то вроде списка. Он теперь везде ходил с этой дощечкой. Староста.

– Господин.

– Ну?

– Дозвольте спросить. – Радим потоптался. – Вы их как – вешать будете или как?

Виталий поставил ведро на край сруба и посмотрел на него.

– А есть варианты?

– Варианты завсегда есть, – сказал Радим осторожно. – Только вы, господин, человек нездешний. Вы уж послушайте старика, а потом делайте как знаете.

– Говори.

Радим положил дощечку на сруб и загнул палец – узловатый, чёрный.

– Вот смотрите. За что у нас вешают. За убийство. За поджог. За измену – если ворота врагу открыл. За разбой на дороге. И за насилие. – Он посмотрел на Виталия. – Всегда вешали, господин. Хоть при бароне, хоть при короле. Это не вы придумали.

– А примириться? – спросил Виталий. – Заплатить отцу, девке и миром разойтись?

Старик поднял брови.

– Вира – это когда парень девку силком свёл, а потом кается и берёт её в дом. Тогда род с родом мирится, и то не всегда. – Он покачал головой. – А когда солдат из крепости взял девку и держал неделю, а потом выкинул за ворота – это не вира, господин. Это разбой. За это верёвка.

Виталий сел на край сруба.

То есть я тут третий час сижу и мучаюсь, имею ли я право. А я, оказывается, обязан. Отлично. Легче не стало.

– Тогда зачем ты пришёл? – спросил он. – Если и так всё ясно.

Радим помолчал.

– Затем, что вы медлите, – сказал он наконец.

Виталий поднял голову.

– Вы, господин, вчера вечером всё узнали, – продолжал старик тем же ровным, спокойным голосом, каким докладывал бы о протёкшей крыше. – Ночь прошла. Утро прошло. Вон они стоят у сарая, с рассвета стоят. И крестьяне у плетня стоят, и с полудня их станет вдвое, потому что весть пошла по дворам ещё до петухов.

Он взял дощечку под мышку.

– Все ждут. Все знают, что положено. И чем дольше вы тянете, господин, тем громче они думают одно: а вдруг барон не решится.

– И что будет, если не решусь?

– А ничего не будет, – сказал Радим. – В том и беда. Ничего не будет, господин. Ни бунта, ни ножа в спину. – Он пожал плечами. – Просто через неделю у вас со двора уведут козу. Через месяц – не заплатят подать, и сошлются, что неурожай. А через год кто-нибудь из этих тринадцати опять зайдёт в дом, потому что вспомнит, как вы тогда пожалели.

Виталий смотрел на воду в ведре.

– Их, по-твоему, только страх и держит?

– А что ещё, господин? – Радим сказал это без всякой злобы, даже мягко. – Любовь ваша к ним не дошла ещё. Хлеб ваш они не ели. Денег ваших не видели. Вы им пока никто – приезжий с печатью. – Он потоптался. – Страх у вас есть один, вчерашний: вы кастеляна взяли за час, и все это видели. Он ещё свежий, господин. Он на нём и держится. Если сегодня к вечеру он выветрится – новый вы уже так дёшево не купите.

Дёшево. Два человека – это дёшево.

Виталий встал.

– Ты говоришь мне, что я должен их повесить, чтоб меня боялись.

– Я говорю, что вы должны их повесить, потому что они виноваты, – сказал Радим спокойно. – А что вас за это станут бояться – так это уж само приложится. Одно другому не мешает, господин. Так всегда и было.

Он поклонился и пошёл к воротам, шаркая.

Виталий стоял у колодца и смотрел ему в спину.

Все правы. Викель прав. Радим прав. Закон прав. Ошим тем более прав.

Все всё знают, всем всё ясно, и весь двор с рассвета ждёт одного-единственного человека, который не может выговорить одно короткое слово.

Он поднял ведро и вылил себе на голову.

Вода была ледяная, колодезная, и полегчало ровно на две секунды.

Ладно. Пошли.

* * *

Их взяли без шума.

Тесак не сопротивлялся – стоял, глядел прямо, с той же наглостью, и что-то жевал, набычившись. Щур попытался бежать, но во дворе бежать было некуда: солдаты Торнео стояли у ворот и у пролома. Его завалили в бурьяне, у самой стены, и приволокли за шиворот. Он не кричал. Он говорил.

Говорил, что не он. Что все ходили. Что кастелян приказал. Что он вообще стоял снаружи. Что он на дудке играет, спросите кого хотите.

Гарнизон стоял у сарая – тринадцать человек – и молчал.

Крестьяне подходили от деревни. Не толпой, поодиночке, будто случайно, и вставали поодаль, у плетня. Их было много. Никто их не звал.

Виталий поднялся на телегу.

Он посмотрел на жердину, торчащую посреди двора, – ту самую, вчерашнюю, с двумя чертами в утоптанной земле. Тень от неё лежала короткая, утренняя. Никто её не выдернул. Она так и стояла, и, кажется, к ней теперь боялись подходить.

– Вчера, – сказал он громко, – я дал вам слово. Я сказал: все останетесь живы. Все.

Он подождал, пока это осядет.

– Слово я держу.

По двору прошёл шорох – и тут же стих.

– Вчера речь шла о кастеляне, – сказал Виталий. – Я обещал не разбирать, что вы для него делали пятнадцать лет. Воровали, пили, недоимки выбивали, ворота ночью открывали – всё это было при нём, и я в это не полезу. Обещал – и не полезу. Живите.

Он опустил руку и показал на двоих.

– Это – другое дело. И судить его будут отдельно.

Тесак смотрел на него. Не мигая.

– Тесак. Щур. Забрали из деревни девку. Держали в крепости неделю. Про остальное спрашивайте у них – я это вслух произносить не стану. – Голос у него держался ровно, и он сам удивлялся, как это у него выходит. – Это не служба. Кастелян им этого не приказывал, а если приказывал – они мне сейчас скажут, и тогда мы поговорим ещё и об этом.

Он подождал. Тесак молчал. Щур смотрел в землю и мелко дышал.

– Не приказывал, – сказал Виталий. – Значит, они сами.

Он обвёл взглядом двор – тринадцать у сарая, крестьян у плетня, баб, детей на плетнях.

– По вашему закону за насилие вешают, – сказал он. – Мне это объяснили сегодня утром. Не я придумал, не я и отменю.

– Барон, все брали! – заорал Щур. – Все! Спросите Кривого! Спросите…

– Вешайте, – сказал Виталий.

Верёвка нашлась. Викель вчера сказал, что найдётся, и она нашлась – старая, толстая, из-под навеса, где лежала упряжь. Перекладину нашли тоже: балку над воротами конюшни, единственную, которая ещё не сгнила.

Виталий не тронул их пальцем.

Их вешал гарнизон.

Он не приказывал этого – он просто сказал «вешайте» и не сказал кому, и они сделали это сами, быстро, деловито, без единого слова, – те же самые люди, которые вчера вынесли ему связанного кастеляна, не дождавшись, пока тень дойдёт до середины. Двое держали, двое вязали, лысый здоровяк по имени Тесак смотрел на них и жевал желваки, и жевал, и перестал жевать только тогда, когда петля легла ему на шею.

Щур плакал и звал мать.

Смотри, – сказал себе Виталий. – Ты это устроил. Смотри до конца.

И смотрел.

Это оказалось не похоже ни на что.

В харчевне, в лесу, во дворе поместья – там всё решалось быстрее, чем он успевал подумать. Тело делало, голова догоняла. Он бил, потому что если бы не ударил он, ударили бы его. Он потом блевал, но он понимал, за что.

А здесь было время.

Времени было сколько угодно. Пока искали верёвку, пока перекидывали через балку, пока спорили, как ловчее вязать узел, – он стоял на телеге, и никто не собирался его убивать, и он мог в любую секунду сказать одно слово, и всё бы кончилось. И вот это одно слово он не говорил. Стоял и не говорил.

Вот так это, оказывается, и делается. Не рукой. Ртом.

Щур задёргался и обмочился. Тесак повисел с полминуты неподвижно, а потом вдруг начал биться так, что балка застонала, и его пришлось тянуть за ноги.

В толпе у плетня не было ни одного звука.

Виталий стоял на телеге, держал спину прямо и смотрел на балку конюшни. Он видел, как в первом ряду, у самого плетня, стоит Ошим, а рядом с ним женщина в тёмном платке – и она не смотрит на повешенных. Она смотрит на барона.

Долго.

Потом наклоняется, поднимает край подола и уходит.

Когда всё кончилось, Виталий заговорил снова. Голос вышел чужой, но громкий.

– Слово я вам дал и слово сдержал, – сказал он гарнизону. – И дальше буду держать, в обе стороны. Кто остаётся – будет есть каждый день, получать монету и стоять на стене трезвым. Кто не хочет – уходи сегодня до полудня, я не держу и в спину не бью. – Он обвёл их взглядом, всех тринадцать. – А кто пойдёт в деревню брать без моего слова – придёт сюда. К этой балке. Больше я вам ничего объяснять не буду.

Он слез с телеги.

Никто не ушёл.

Ни до полудня, ни ночью, ни на следующий день. Виталий считал их каждое утро, у сарая, поимённо, и каждое утро выходило тринадцать.

Вот это, наверное, и есть самое поганое во всей истории. Им понравилось.