Текст книги "Кровь и железо: Вятский Чужак (СИ)"

Автор книги: Роман Артемьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

Глава 2. Кровь из камня

Римма

Маркграф Торнео не спал всю ночь.

Римма знала это без слов. Он стоял у засохшей груши ещё до рассвета – в старом халате, с кружкой давно остывшего чая, и гладил голую ветку так, как гладят что-то живое. По привычке. По памяти.

– Римма, дочь, подойди.

Она подошла. Согнула колени – как учили, как положено, хотя здесь, перед ним, это всегда казалось лишним. Он ответил поклоном, взял её под руку и повёл по дорожке между клумбами, на которых уже несколько лет ничего не росло.

Рассвет только начинался. Небо на востоке – розовое, неуверенное. Трава блестела от росы. Поместье в такой час выглядело почти красиво: темнота скрывала облупившуюся краску, перекошенные рамы, дикую траву, добравшуюся до подоконников первого этажа. Дом был похож на старого пса – не породистого, не холёного, дворового, побитого, которого давно никто не кормил как следует. Но своего. Она любила его именно таким и никогда не говорила этого вслух, боясь, что прозвучит как смирение.

– Давно, когда тебя ещё не было, – начал отец, и Римма узнала этот тон: негромкий, ровный, с той особой интонацией, которая означала, что болит, – этот сад был другим. Стриженые кусты, розы вдоль стены. Твоя мать следила за каждым кустом лично. Садовник боялся её больше, чем меня.

Он остановился. Снова тронул ветку груши.

– Сначала не стало её. Потом сада. Потом дома. А потом Злободан поставил клеймо – и ушло остальное.

Римма молчала. Она слышала эту историю много раз – не в словах, а в том, как отец выглядел каждое утро. В том, что камердинер давно не приходил. В том, что халат, который когда-то шили на заказ, держался теперь на двух пуговицах из трёх.

Дорожка вела к старой каменной скамье в дальнем углу – той, где бабушка читала книги по утрам. Лепнина почти скрылась под мхом, но если знать, куда смотреть, можно было различить герб: сокола в терновом венце. Потрескавшегося, поросшего – но всё ещё там.

– Я не поеду с тобой, – сказал отец. Не вопросом – констатацией. – Собрание баронов. Отменить не могу, а быть в двух местах сразу я не научился.

– Знаю, отец.

Совет земель. Может, и вправду не может.

А может, вы просто нашли повод не ехать.

Она не сказала этого вслух. Она давно научилась не говорить отцу того, что он и без неё знает про себя сам.

Он возил меня к Камню, когда мне было пять. Камень тогда промолчал. Всю дорогу назад отец держал спину прямо и говорил о другом, а дома заперся у себя до вечера и не вышел к ужину.

Теперь мне семнадцать.

Если Камень промолчит снова – он не хочет стоять рядом и видеть это во второй раз. И не хочет, чтобы это видели чужие люди, которые поедут с нами, а потом будут рассказывать: маркграф Торнео второй раз возил дочь к Камню. И второй раз впустую.

Он не боится за меня. Он не поедет, потому что не выдержит смотреть.

Он сел на скамью, поставил кружку на камень. Посмотрел на дом.

– Ты едешь в Эшкорн. Близится крайняя дата для обряда.

– Да.

Птица в ветвях попробовала голос и замолчала – рано ещё.

– Ты боишься? – спросил он.

Римма подумала, прежде чем ответить. Не потому, что не знала, – потому что хотела сказать точно.

– Нет. – Пауза. – Я уже приняла это. Скорее всего, Камень покажет то, что я и так знаю. Что магии нет. Что я обычный человек.

Отец не стал разубеждать. Она была ему за это благодарна.

– И что тогда?

– Тогда придётся брать другим. – Она обхватила себя руками, хотя было не холодно. – Мозгами. Хитростью. Связями, которые ещё придётся наладить. Злостью. Злости у меня достаточно.

– Злоба – плохой советник, дочь.

– Я знаю. Но хорошее топливо.

Он хмыкнул – коротко, почти беззвучно. Что-то среднее между смехом и вздохом.

– Тебе нужно думать о партии, – сказал он, и Римма сразу поняла, что этот разговор он вёл про себя не одну ночь. – И думать не здесь. Здесь женихов нет. Здесь округ, где половина дворян в опале, а вторая половина ждёт, на чью сторону упадёт монета.

– Отец.

– Дослушай. – Он не повысил голоса. – За границей, за землми Балетори, сидят герцоги, которые не присягнули Злободану так же, как не присягнули мы. У двоих есть сыновья. Достойные дома. Старая кровь. – Он смотрел не на неё, а на мёртвый сад. – Такой брак – это не тихая жизнь в поместье, Римма. Это союз. Это чужие копья за нашей спиной в тот день, когда они нам понадобятся. Это единственная стена, которую я ещё могу для тебя выстроить.

Римма молчала.

Он не предлагает мне спрятаться. Он предлагает мне уехать туда, где я буду стоить дороже.

И он прав, и это самое обидное.

– Вы хотите отправить меня за границу, – сказала она наконец. – Прочь отсюда. Чтобы, если тут всё рухнет, осталась хотя бы я. За чужой стеной, в чужом доме, замужем за человеком, которого впервые увижу на собственной свадьбе.

– Да, – сказал отец. Просто. Не отводя глаз. – Именно этого я и хочу.

– Потому что не верите, что мы выстоим.

– Потому что я маркграф, – сказал он, – и обязан считать все ходы. Включая тот, на котором меня уже нет.

Тишина.

Птица наконец решилась и запела – коротко, неуверенно, будто пробуя воздух.

– Я подумаю, – сказала Римма.

Она не собиралась думать. Он это знал. Но оба сделали вид, что это ответ, потому что настоящего ответа сегодня не было ни у кого.

– Мне нужно было сказать это хотя бы раз, – проговорил он тише. – Я не хочу, чтобы ты потратила жизнь, латая то, что рушится само. Иногда разумнее вынести из горящего дома то, что дорого, чем сгореть вместе со стенами.

– Я не собираюсь гореть, отец. И не собираюсь бежать.

– Нет?

Римма открыла рот и закрыла. Подумала.

– Нет, – повторила она твёрже. – Бежать – это спасать себя. Я хочу спасти нас. Это разные вещи.

Отец смотрел на неё долго – так смотрят, когда хотят запомнить. Что-то между гордостью и печалью, и она никогда не могла понять, чего там больше.

– Ты удивительная девушка, Римма. Любая другая дворянка на твоём месте давно бы согласилась на партию и не спорила.

– Любая другая дворянка не читала по ночам хроники Торнео и не знала, чем был этот род до Злободана.

– Это я виноват. Не надо было оставлять библиотеку открытой.

– Надо было.

Рассвет разгорелся. Небо из розового стало золотым, свет пополз по траве, лёг на колени отца. Он выглядел в этом свете старше, чем обычно. Или просто Римма смотрела иначе.

– Как твои ощущения? – спросил он тише. – За эти недели – ничего?

– Ничего. – Ровно, как факт. – Я перечитала всё, что было в библиотеке про признаки пробуждения. Ни одного нет. Совсем.

– Камень Ауры видит то, чего не видим мы.

– Возможно. Но книги говорят: если до совершеннолетия не было ни вспышки, ни ощущения, ни случайного выброса – шанс ничтожно мал. Я еду за подтверждением. Не за чудом.

Отец сжал кулак на колене – крепко, так что костяшки побелели. Она заметила. Ничего не сказала.

– Даже если Камень промолчит…

– То я всё равно останусь наследницей Торнео. Маг я или нет – это не меняет крови. Это меняет только то, как другие на меня смотрят. А на то, как другие смотрят, мне…

Она осеклась. Помолчала и всё-таки закончила, тише:

– Мне не всё равно. Было бы проще, если бы было всё равно. Но я с этим справлюсь.

Он встал. Медленно, придерживаясь за спинку скамьи, – чего раньше не делал. Протянул ей руку, и они пошли к дому.

У крыльца стоял Бренн – уже в дорожном плаще, уже проверявший подпруги на её лошади. Увидев их, молча кивнул. Бренн всегда был готов раньше всех и никогда об этом не говорил. Одно из немногих его качеств, которые Римму не раздражали.

– Лошадей приготовил, – доложил он отцу, не Римме. Это была его привычка – докладывать лорду, хотя ехала она. Она решила пока не делать из этого историю.

– Сколько людей? – спросил отец.

– Четверо охраны и я. Эда едет с госпожой. Дорога через Айронвейл спокойная. Я отправил дюжину рыцарей вперёд – разделятся на трактах, будут ждать у съезда на Эшкорн. Вассалам отправлены гонцы, на своих землях сами обеспечат порядок. Если пойдём быстро – к вечеру второго дня будем на месте.

Отец кивнул. Взял Римму за обе руки – жест, который она помнила с детства.

– Что бы Камень ни показал – это не приговор. Это просто сведения. Ты понимаешь?

– Понимаю, отец.

– И слушай Бренна. Я знаю, что ты его недолюбливаешь.

– Я его вполне терплю.

– Римма.

– Хорошо. Буду слушать сира Бренна.

Он кивнул. Потом притянул её к себе и обнял – крепко, по-настоящему, так, как обнимают, когда боятся. Она уткнулась лицом ему в плечо.

Халат пах старой тканью и немного табаком – тем, который он практически перестал курить, но запах никуда не делся. Она вдохнула его и не сказала ничего, потому что, начни она говорить, пришлось бы признать, что ей тоже страшно. Не обряда. Не Камня.

Его – оставлять здесь одного.

– Ты точно решила верхом? – спросил он, понимая, что делает это напрасно. – Юной госпоже подобает прибывать чистой и не измотанной путешествием. Может, карету?

– Что вы понимаете в юных госпожах, маркграф, – улыбнулась Римма.

Он тоже улыбнулся.

– Езжай, – сказал он и отпустил.

Эда ждала во дворе с сумками и с лицом человека, которому предстоит дорога и который уже немного об этом жалеет.

– Утром прохладно, госпожа. Наденьте плащ сразу.

– Эда, мы едем верхом.

– Вот именно. Верхом и прохладно.

Римма надела плащ. Эда умела настоять на своём без единого повышения голоса – просто продолжала делать, что считала нужным, пока не становилось проще согласиться.

Бренн подвёл Пепла – серого коня, крепкого, с норовом. Они понимали друг друга.

– Госпожа. – Бренн поднял руку, предлагая помочь сесть в седло.

– Я сама.

– Знаю, госпожа. Предлагаю на случай…

– Я сама, Бренн.

Он убрал руку. Она поднялась легко, привычно. Пепел переступил ногами, фыркнул и успокоился.

Отец стоял на крыльце – в том же халате, не переоделся. Поднял руку в прощальном жесте. Она ответила тем же.

Потом Пепел тронулся. Двор поплыл назад. Под аркой стража отсалютовала – двое немолодых, в потёртых нагрудниках с соколом Торнео. Решётка была поднята.

Пусть так и стоит. Опускать её в ближайшее время незачем.

Поместье провожало её стенами с бойницами – невысокими. Достаточно против разбойников, недостаточно против настоящей осады. Это было не то место, куда приходят воевать, и именно поэтому отец всегда предпочитал его родовому замку. Тот стоял в трёх часах езды к северу, в холмах – старый, тёмный, из серого мощного камня, который никогда толком не просыхал. Надёжный, с глубоким колодцем и подвалами. Отец его не любил. Говорил: там чувствуешь себя как внутри сжатого кулака – темно, тесно и вечное ощущение, что держишь оборону. За такими стенами легко забыть, что мир бывает другим.

Здесь были большие окна, наполнявшие комнаты утренним светом. Сад – пусть мёртвый. Воздух, который двигался. Здесь можно было жить.

Хотя сейчас, бросив взгляд на поднятые ворота, она мельком подумала, что суровый родовой замок на всякий случай тоже не был бы лишним.

Дом уменьшался. Она не оборачивалась – знала: если обернётся, маска стойкой леди, удерживаемая из последних сил, просто треснет.

Она смотрела вперёд.

Земли Торнео были красивы – в этом Злободан не мог им отказать, хотя наверняка предпочёл бы мочь. Широкие луга с тёмной плодородной землёй, речки, не пересыхавшие даже в сухое лето, холмы на горизонте, поросшие старым буком.

Когда-то всё это приносило достаточно денег, чтобы содержать весь край. Теперь часть земель пустовала. Поборы Злободана давили маркграфа, маркграф – вассалов, вассалы – крестьян. Люди разорялись, бросали пахоту и уходили в Айронвейл или в Карвест в поисках хоть какого-то заработка.

Оставшиеся деревни выглядели одинаково: тихо, пусто, с той особой аккуратностью бедности, когда люди ещё держатся, но уже без запаса. Огороды ухожены – есть что есть. Заборы починены – есть что охранять. Но молодых мужчин почти не было, и на проезжающих смотрели молча, дожидаясь, пока те исчезнут за поворотом.

Один старик у колодца посмотрел на сокола Торнео на плаще Бренна и кивнул. Не поклонился. Просто кивнул – как кивают своим.

Римма это запомнила.

Бренн ехал рядом – чуть позади, как положено охране, но достаточно близко, чтобы говорить. Молчал. Эда ехала с другой стороны и тоже держала молчание: считала, что камеристке не положено болтать с леди на людях, пусть даже это были люди её отца.

Римма думала о Камне.

Камень Ауры в Эшкорне был старше самого Эшкорна и, возможно, старше всего Воренна. Он не давал магии и не запирал её – только показывал то, что уже есть. Как зеркало: ты либо отражаешься, либо нет. Большинство дворян проходили обряд в детстве: когда магия давала о себе знать, ребёнка везли подтвердить дар и определить его суть – стихию, взаимодействие или волю. Те, у кого ничего не проявлялось до двенадцати, ехали позже. Иногда Камень пробуждал то, что дремало.

Те, у кого не было ничего к совершеннолетию, ехали с другой целью.

Римма ехала с другой целью.

Скорее всего.

Она поймала себя на этом «скорее всего» и усмехнулась. Книги говорили одно, но книги знали не всё. Это была не надежда – скорее честность: нельзя быть уверенной в том, чего ещё не проверила.

– Сир Бренн.

– Госпожа.

– Как долго вы не были в Эшкорне?

– Лет двенадцать. Возил вас ребёнком. Вы хотели забрать домой лесного кота.

– Он был огромный.

– Наполовину рысь.

– Вот именно. Я хотела кота-рысь.

Что-то в складках лица Бренна чуть изменилось. Он был из тех, кто улыбается только внутри.

– Тогда Камень не отреагировал, – сказала Римма, возвращаясь к делу.

– Вам было пять. Это рано.

– Сегодня не рано.

– Нет, – согласился Бренн. Просто. Без попыток утешить. Она ценила это в нём больше, чем готова была признать.

Айронвейл возник из-за холма неожиданно – сначала запах, потом звук, и только потом сам город.

Запах шёл первым: смола и окалина, кожевенный дух с реки, горечь угольного дыма – густая, жирная, какая бывает только там, где горны не гаснут. Потом звук: удары молотов по наковальням в несколько десятков рук, скрип колёс на мостовой, крик возчиков, гомон торговых рядов. И уже потом – стены за холмом, башни, шпиль ратуши, а там и весь город, раскинувшийся вдоль Ирны и переползший на тот берег складами и пристанями.

Айронвейл был вторым городом Воренна по значению – и первым по деньгам, если считать честно. Здесь плавили, ковали, торговали, здесь стояли ярмарки, на которые съезжались от Солдара до Карвеста. Северная руда из рудников отца шла теперь мимо Торнео, прямо сюда, – Злободан открыл графу то, что закрыл маркграфу, и город на этом раздался: новые кузни за внешней стеной, новые причалы, новая стена вокруг старой стены.

Вдоль набережной висели фонари. Масляные, в кованых оправах, их зажигали каждый вечер и не считали, во что это обходится. В землях её отца фонарей не зажигали.

Он не отнял у нас огонь. Он просто отдал его сюда.

Римма смотрела на эти фонари с седла и держала лицо ровным, потому что рядом ехал Бренн, а Бренн замечал всё.

У старого моста стояли двое рыцарей Бренна, ждали. Доложили: дорога чистая, из Карвеста вышли встречные всадники, будут к утру на Эшкорнском резе.

Сегодня Римма не послала вестового во двор графа Айронвейла. Могла бы – и приняли бы, и накрыли бы показательный стол, куда ж деваться, леди Торнео приехала. И обедневшие искатели внимания непременно вились бы рядом. Просто не сегодня. Не было сил быть леди Торнео на людях: держать спину, отвечать на вопросы про отца, делать вид, что всё под контролем, – накануне того дня, когда она поедет подтверждать то, чего и так боялась.

Небольшая гостиница на торговой улице. Чистая, без претензий. Эда занялась комнатой, Бренн договорился об охране.

Римма поднялась к себе, сбросила плащ и села на кровать.

За окном был внутренний двор – кто-то из охранников разговаривал вполголоса. Город за стенами жил скудной вечерней жизнью без лишних огней.

Эда принесла ужин – хлеб, мясо в соусе из трав, ягоды в кособокой миске, кислое вино. Тепло – и ладно.

– Сядь, Эда.

– Мне нужно ещё…

– Сядь.

Та вздохнула и опустилась на краешек стула – как человек, который садится ненадолго и готов вскочить в любую секунду.

– Ты боишься за меня, – сказала Римма. Не вопросом.

– Немного, – призналась Эда. – Госпожа, вы… Камень обязательно ответит, я верю. Просто вы очень спокойно об этом говорите. Все эти дни. Как будто вам всё равно.

– Мне не всё равно. Просто я уже поплакала. Зимой, когда поняла по-настоящему. Теперь – хватит.

Эда замялась, подбирая слова:

– Знатный человек может быть и без магии. Человек вашего положения выше этих правил. Вы Торнео, наследница…

– Эда. Я знаю, как на нас смотрят. Слышала – на приёмах в Солдаре, здесь, в Айронвейле, везде одинаково. Тихо, за спиной. Смесь жалости и лёгкого превосходства. Я не собираюсь делать вид, что этого нет. Но я не собираюсь позволять этому решать за меня. Торнео были великим родом ещё до того, как в Воренне научились считать магию главным мерилом человека. И будут снова.

Эда помолчала. Кивнула – тихо, серьёзно.

– Хорошо, госпожа.

Поели молча. Вино было кислым, но Римма выпила почти всё. Потом Эда убрала со стола, пожелала спокойной ночи и вышла.

Римма не легла. Долго сидела у окна. На улице под стеной упал одинокий пьяный; стражники с фонарём, ругаясь вполголоса, утащили его куда-то вглубь каменного лабиринта.

Она боялась только одного: что Камень промолчит – а она всё равно внутри не поверит. Что часть её будет продолжать ждать. И с этой частью придётся что-то делать.

Справлюсь.

Она легла и уснула не сразу.

Второй день начался в рассветных сумерках. Выехали без разговоров – лошади, дорога, туман над полями. К полудню миновали границу земель Айронвейла и Карвеста. Здесь тракт сузился, по обочинам пошли ольховники, воздух стал влажнее – ветер нагонял его с моря, с юга.

Там их и встретили.

Всадники стояли поперёк дороги – не угрожающе, ждали. Шестеро: трое в плащах с гербом Карвеста, убитой русалкой, пронзённой трезубцем на синих волнах, и трое своих, Торнеовских, с серебряным соколом в червлёном терновом венце. Бренн чуть придержал коня. Руку к мечу не потянул – правильно.

Старший карвестец – коренастый, рыжебородый, со спокойным взглядом – подъехал к Римме.

– Госпожа Торнео. Граф Перони сердечно приветствует вас, справляется о здоровье вашего отца и просит нанести визит в Карвест. Также он приказал нам принять вас под эскорт до Эшкорна. Дорога там знакома нашим людям лучше.

– Передайте графу Перони благодарность и извинения – сейчас нет времени для визита. Возможно, немногим позже. Эскорт приму. Слышала, на пограничьях стали появляться чужие люди.

Рыжебородый кивнул. Они пристроились сбоку – не спереди, не сзади, выказывая уважение. Бренн скосил на неё взгляд. Она чуть качнула головой: всё нормально.

Эшкорнский рез нашли без труда: узкая дорога уходила в сторону с главного тракта, петляла через перелески, мимо двух заброшенных хуторов – и упиралась в лес.

Лес Верендил начинался без предупреждения. Только что было поле – и вот уже деревья, старые, плотные, с корнями, пересекавшими дорогу толстыми узлами.

Карвестцы остановились у кромки.

– Здесь наши дороги расходятся, – сказал рыжебородый. – Лесной народ не жалуют большие компании. Обойдём стороной, к Южному Глазу. Пришлите гонца, если понадобится, – кастелян крепости всегда к вашим услугам.

– Спасибо, – сказала Римма. Просто, без светской обязательности.

Они въехали в лес.

Верендил снаружи казался тёмным – внутри был другим. Не страшным. Старым. Дубы толщиной в три обхвата, корни вздымались над землёй, как колени великанов, кроны смыкались высоко, дневной свет превращался в зелёный полусумрак – и в этом сумраке всё выглядело чётким, подробным, будто кто-то навёл резкость. Каждая травинка, каждый мох на камне. Птицы молчали, присматривались.

Бренн ехал напряжённее обычного – Римма видела по тому, как он держал поводья.

– Люди Злободана сюда не заходят?

– Формально – нет. Старый договор ещё держится. – Пауза. – Открыто он его не нарушил. Пока. Но люди говорят разное. Дополнительная осторожность не помешает.

– Пока не нарушил, – повторила она.

Больше она не спрашивала.

Эшкорн появился, когда солнце стояло ещё высоко – несколько часов до заката, воздух тёплый и тихий. Десятки домиков из мха и глины, наполовину вросших в землю, будто сама земля никак не могла их отпустить. Открытые мастерские под навесами из плотных листьев пыхтели дымом – дым полз по стволам, лизал крыши и нехотя тянулся в кроны. На опушках зеленели грядки, между которыми носились дети. Люди у колодца оглядели гостей – без враждебности, оценивающе. Все здесь были похожи: свободные холщовые одежды, плетёные шнуры на запястьях.

Навстречу вышла женщина, ровестница отца – невысокая, с короткими тёмными волосами и взглядом, который видел на несколько слоёв глубже, чем нужно.

– Надеюсь, путь был лёгким, госпожа Римма. Мы вас ждали.

– Мы и приехали, – ответила Римма, спешиваясь.

– Я Марра. Ваших людей разместят, лошадей возьмут. Обряд проведём сегодня, пока есть дневной свет. Камень лучше слышит до сумерек.

– Хорошо.

– Вы понимаете, что Камень открывает то, что есть? Не то, что вы хотите.

– Понимаю. – Римма вытерла намокшие ладони о плащ, сжала кулаки, разжала. Сделала глубокий вдох. – Главное, чтобы хоть что-то было.

– Это не главное. – Марра смотрела на неё ровно. – Отдохните. Лина проведёт вас к Камню через час.

– Лина – это кто?

Марра уже разворачивалась.

– Молодая, наглая и своевольная девица, – бросила она через плечо. – Но у неё хорошее чутьё. Камень её слушает. Дела, госпожа.

И затерялась среди людей.

Час прошёл быстро. Римма не успела толком осмотреться, как Лина появилась у избушки, где их разместили. Примерно ровесница, чуть старше. С тёмной косой и грязью под ногтями от работы. Посмотрела внимательно, поклонилась, позвала кивком и повела за собой без лишних слов.

Камень Ауры стоял в центре деревни – на круглой каменной плите, необычайно ровной с торцов. Плиту сверху изрезали линии и руны, сходившиеся к центру. В центре – он. Примерно в рост человека, серый, без надписей, слегка наклонённый. Из трещин в боку росли тонкие травинки.

Разочаровывающе неприметный.

Лина достала глиняный флакон – тёмный, без украшений – и протянула Римме.

– Выпейте перед тем, как коснуться. Это часть обряда.

Римма оглянулась на Бренна. Тот молча кивнул.

– Что это?

– Настой. Корни, смола, кое-что ещё. Помогает Камню услышать то, чего человек сам в себе не слышит. Он не меняет того, что есть. Просто делает восприятие тоньше.

Она открыла флакон. Запах резкий, травяной, с горьковатой смоляной ноткой. Выпила половину, поморщилась.

– Неприятно.

– Редкостная дрянь, – согласилась Лина. Без извинений.

Римма допила остатки. Подошла к Камню. Он оказался неожиданно холодным для летнего дня, сухим и шероховатым. Она положила ладонь на серый бок и закрыла глаза.

Тишина.

Дубы шумят листвой. Птицы где-то далеко. Голоса в деревне – приглушённые, неразборчивые. Камень под ладонью – просто камень.

Она ждала.

Настой разливался внутри теплом – заметным, пульсирующим. Дыхание. Удары сердца. Камень молчал.

Минута. Две. Три.

Ну вот.

Она открыла глаза. Убрала руку.

– Всё. – Не вопросом.

Лина молчала.

– Он не отреагировал. Я правильно поняла?

– Подождите ещё.

– Лина. – Римма посмотрела на неё прямо. – Я понимаю, что вы хотите дать мне надежду. Не нужно. Я ехала сюда не за ней.

– Я не даю надежду. Я прошу подождать ещё немного. Это разные вещи.

Пауза.

Римма снова положила руку на Камень.

И вот тут что-то сломалось.

Не снаружи – внутри. Там, за рёбрами, где она всю зиму держала это ровно, как держат что-то хрупкое, чтобы не разбить раньше времени. Камень молчал, и тишина его была слишком настоящей, слишком окончательной. Всё то, что она говорила отцу, и Эде, и себе – я приняла, я справлюсь, это просто сведения, – вдруг истончилось и лопнуло.

Принять умом – одно. А стоять здесь, в этой глухой тишине, с ладонью на холодном камне, и слушать это молчание – другое.

Она была одна. Не здесь – вообще. Отец старел и боялся, и она не могла показать ему, насколько боится сама. Эда любила её и ничего не могла изменить. А весь остальной мир смотрел на безмагичных дворян с тем особым выражением – смесью жалости и лёгкого превосходства, от которого хотелось уйти или ударить, и оба варианта были одинаково бессмысленны.

Почему нельзя просто быть тем, кто ты есть, и чтобы этого было достаточно.

Глаза защипало. Она сжала челюсть и не позволила себе большего.

Убрала руку.

– Всё, – сказала она, и на этот раз окончательно. – Спасибо, Лина. Это был честный обряд.

И в этот момент – уже отступив на шаг, уже почти повернувшись – она увидела вспышку.

Не близко. Там, за Верендилом, в стороне, куда лес уходил глубже всего, – белая, резкая, как молния в ясном небе. Без звука, без предупреждения. Просто вспыхнуло и погасло, оставив в глазах светлый отпечаток.

Камень за её спиной загудел.

Не громко – как большой колокол, которого ударили не в звон, а в дрожь. Низко, глубоко, почти неслышно – но Римма почувствовала это подошвами через каменную плиту. Обернулась.

Камень стоял как стоял – серый, наклонённый. Но воздух над ним и вокруг него пошёл рябью, задрожал, как над раскалённым камнем в жару, хотя никакого жара не было.

Лина уже смотрела в сторону леса, туда, откуда пришла вспышка. На её лице застыла острая, мгновенная сосредоточенность человека, который что-то узнал.

– Что это было? – спросила Римма. В ушах нарастал гул, сердце колотилось в самые перепонки.

– Не знаю ещё. – Лина уже разворачивалась. – Останьтесь здесь. Не уходите с площадки.

– Что происходит?

Что-то тяжёлое и тёмное капнуло на камень у ног. Римма наклонила голову – кровь на плите. Из носа. Она поднесла руку к лицу, посмотрела на ладонь – вся в багровых разводах.

– Что-то упало с неба за Верендилом. – Лина шла к краю площадки, быстро, не оглядываясь. – Камень почувствовал. Я должна проверить.

– Вы сказали – почувствовал. Но на меня он не отзывался. Что это…

Ноги вдруг сделались чужими. Не больно – просто тело в секунду перестало слушаться, будто из него выдернули опору. Она начала заваливаться набок, мир терял очертания. Бренн поймал её, прижал к себе одной рукой, а другой рванул меч из ножен и рявкнул что-то короткое, злое. Лязгнул металл – рыцари Торнео мгновенно сомкнули кольцо. Деревня всполошилась.

Лина остановилась на краю площадки. Обернулась. Посмотрела на Римму – и впервые в её взгляде было что-то похожее на растерянность. Быструю, мгновенную – но она была.

– Найдите Марру, – сказала она. – С ней всё будет хорошо. Найдите Марру.

И исчезла в лесу.

Сознание уходило медленно, как закат: свет убывал постепенно, пока не осталось совсем мало. Последнее, что она запомнила, – дубы над головой, неподвижные, старые. Равнодушные.

И воздух над Камнем: он всё ещё дрожал.