Текст книги "Кровь и железо: Вятский Чужак (СИ)"

Автор книги: Роман Артемьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

Глава 19 Тайны Крорна

Виталий

Второй раз он спустился в подвал вечером.

К этому часу двор угомонился. Балку над воротами конюшни никто не тронул, только сняли верёвку; двоих ещё днём свезли за деревню и закопали в мокрой земле у болота, где земля брала легко. Виталий поел стоя, у очага, не чувствуя вкуса, и, когда стемнело, взял свечу и пошёл вниз.

Он спускался сюда четвёртый раз за два дня и уже знал на память каждую щербину под ногой. Ступени вели в холод. Пахло мокрым камнем, старой соломой и той особой подвальной сыростью, что лезет под одежду и садится на кости. Свеча выхватывала стену на два шага вперёд, дальше стояла чернота.

Утром я повесил двоих. Сейчас иду разговаривать с третьим, которого, может, тоже стоит повесить. Хороший из меня выходит барон. Плодовитый.

Он переждал на нижней ступени. Руки были в порядке – не дрожали, ничего не просили. Это и было хуже всего. Он думал, что после утра его будет мутить, как мутило после харчевни и после двора поместья, а не мутило. Утром он стоял на телеге, говорил ровным голосом и смотрел, как двое дёргаются на балке, и внутри было пусто и деловито.

Тело привыкает быстрее головы. Запомним и это.

Гурт сидел в той же позе. За сутки он как будто высох ещё сильнее, и седые волосы висели на лицо.

Выглядел старик паршиво. Разбитые губы запеклись, под глазом набрякло, седые космы слиплись, и от него, как от всего тут, несло немытым телом и подвалом. Виталий и сам, надо думать, пах сейчас не розой.

Знал бы ты, по чему я скучаю. Не по интернету. Не по горячему душу даже. По мылу. По зубной пасте. Я чищу зубы веткой и золой, умываюсь из бадьи, и кругом одно и то же: грязь, сырость, вонь и люди, которые моются четыре раза в год по большим праздникам. Средневековье, мать его. В книжках про это не пишут. В книжках это никого не волнует.

Виталий поставил на бочку свечу. Рядом, не торопясь, выложил три вещи: книгу с цифрами, гладкий бронзовый кругляш без знака и флягу. Разложил их отдельно, на виду, как раскладывают инструмент перед работой.

Старик посмотрел на кругляш. Только на него. Один короткий взгляд – и снова в стену.

Ага. Книга – ерунда, а вот эта штука – не ерунда. Уже кое-что.

– Слышал, что было утром?

– Слышал, – сказал Гурт. – Стены тут тонкие.

– И что скажешь?

– Скажу, что вы вчера были неглупый, а сегодня стали опасный. – Старик пошевелил плечами: руки, связанные за спиной, затекли. – Это быстро, господин. Обычно у людей уходит года три.

– Как же ты допустил, что солдатня девок портит в деревне?

Виталий сел на ящик.

– Посидите с моё в этом месте, с этими людьми, а там и скажете, станется вам следить за этим сбродом.

– Гурт, я тебе сейчас скажу, как я это вижу, а ты меня поправишь, если я вру. Годится?

– Как хотите.

– Мне на тебя плевать.

Старик поднял голову.

– Совсем плевать, – повторил Виталий. – Я молод, я тут недавно, ты мне никто. Ты воровал у Торнео пятнадцать лет – Торнео пусть с тобой и разбирается, у него для этого и право есть. Мне ты не сделал ничего. Крепость мне досталась дырявая – так она и была дырявая, разрушил то её не ты, надеюсь.

Он подождал.

– Мне нужно другое. Мне нужно знать, что тут происходит. Что возят, кто возит, кому платят и кто в моей крепости работает не на меня. Всё. Больше ничего.

– И?

– И я тебя отпущу.

Гурт молчал.

– Не сегодня, – сказал Виталий. – Мне нужно время проверить, где ты соврал. Соврал – повешу, тут я, как ты видел, не тяну. Не соврал – выведу за ворота, отдам меч, коня и три дня форы. Иди на все четыре стороны.

– Куда мне идти, – сказал Гурт тихо.

– Туда, откуда ты четыре года получал деньги.

Тишина в подвале стала плотной.

Виталий смотрел, как у старика ходят желваки под сухой кожей.

– Двадцать две монеты в кошельке, – сказал Виталий. – Пятнадцать лет крал целыми телегами, крепость не чинил. Где остальное, Гурт? Не в крепости – я твою башню перевернул, там пусто. Не закопано – ты старик, ты бы не таскал. – Он наклонился вперёд. – Значит, оно там. За болотами. Оно уже давно там, и оно там не одно.

Гурт закрыл глаза.

– Жена, – сказал он. – Умерла. Осталась дочь. Двое внуков. Мальчик и девочка.

– Где?

– В Балетори.

Виталий откинулся к стене.

Ну вот. Вот почему тебя бесполезно бить.

– Давно? – спросил он.

– Давно. – Гурт открыл глаза. Голос у него стал ровный, почти скучный – так говорят о вещах, продуманных до самого дна. – Как понял, что тут будет. Я тут пятнадцать лет сижу, господин. Я эту дорогу знаю лучше, чем маркграф – свой замок. Через Крорн пойдёт война. Она через нас всегда идёт, потому что тут единственное место, где можно пройти, не утонув.

Он поднял голову и посмотрел на Виталия почти с интересом.

– Вы хоть понимаете, куда вас посадили?

– Начинаю.

– Ничего вы не начинаете. – Гурт усмехнулся разбитым ртом. – Ладно. Наливайте.

Виталий встал и зашёл ему за спину. Гурт напрягся – коротко, всем телом, как напрягается человек, знающий, что бывает, когда к тебе заходят сзади. Виталий вытащил нож, поддел верёвку на запястьях и разрезал. Руки у старика упали вдоль тела мёртвым весом, и он зашипел сквозь зубы: в них возвращалась кровь.

– Вперёд давай.

Он связал ему руки заново, спереди, и не туго. Гурт пошевелил пальцами, посмотрел на свои кисти, потом на барона – без благодарности, скорее с расчётом, будто заносил и это в какой-то свой столбик.

– Зачем это, господин?

– Затем, что я с тобой разговариваю. Пей сам, у меня рука не железная.

Старик взял флягу связанными руками и пил, кадык ходил под серой кожей.

– Спрашивайте.

– Что везут из Балетори?

– Не знаю.

– Гурт.

– Не знаю, господин, и это правда. – Он говорил теперь быстро, деловито, как человек, который решился и хочет закончить. – Ящики. Мешки. Заколоченные. Кто их открывает – тот пропадает, и это не сказка, это со мной было: возчик влез, через неделю его вынули из болота. Моё дело было – ворота открыть ночью и телег не считать.

– Ты считал.

– Я считал, – согласился Гурт. – Телеги. Не то, что в них.

– Сколько?

– По-разному. Зимой две-три в месяц. Летом больше. Идут они не только по тракту, но и старой гатью через болото, там, где раньше пастухи гоняли. – Он мотнул головой куда-то в сторону стены. – Оттуда приходят гружёные. Уходят тоже гружёные, только другим.

– Чем?

– От нас рудой, – сказал Гурт. – И металлом.

Виталий сидел неподвижно.

– Откуда руда?

– Из Карвеста везут. Телегами, через тракт, купеческими обозами, всё честь по чести, с бумагами. – Гурт посмотрел на него. – Карвест – порт. Через Карвест маркграф вашу руду и продаёт. Сколько кому продавать – маркграф и назначает, у него на это норма и печать. Так вот, господин: телег через мои ворота идёт больше, чем в норме. Вдвое. Иной раз втрое.

Своя руда. Через собственный порт-союзник. Мимо собственных бумаг. В герцогство, которому Торнео много лет сидят ножом в спину. Прекрасно.

– Только руда?

Гурт помолчал.

– Не только, – сказал он. – Готовый металл. Полосами. Тяжёлый, тёмный, и на нём клеймо отсутствует.

– Не узнать из чьей кузни?

– Не знаю чьей. Но металл особый. – Старик посмотрел на свечу. – Тот, который магию гасит. А такие в Ворене только у Торнео.

Пламя качнулось.

Виталий очень медленно поднял руку и потёр лоб.

Холодное железо. Антимагическая сталь. То, из чего у Бренна была кольчуга и из-за чего он до сих пор ходит и думает, куда делись тёмные звенья.

Геллерт кует её у себя дома. Половину руды оставил себе – на оружие. На войну.

А она телегами уезжает к герцогу.

Стоп. Как её вообще делают.

Он поймал себя на старой привычке – разбирать вещь на то, из чего она собрана, вместо того чтобы её бояться. Сталь, которая гасит магию. В его мире стали, которая что-то гасит, не бывало: там сталь либо ржавеет, либо нет, и весь фокус в углероде да в том, как её греют и бьют. А тут металл пьёт чужую силу, его льют полосами, на нём должно стоять клеймо чьей-то кузни, и Геллерт умеет его ковать, а больше, похоже, никто.

Значит, у Торнео есть то, за что убивают. Секрет. И половину секрета маркграф грузит на телеги и отправляет тем, кто придёт этим секретом его резать. Или, как часто это бывает, кто-то предаёт своего господина и тайком помогает врагам.

– Кто платит? – спросил он.

– Наверняка Балетори. Мне платили не деньгами. – Гурт качнул головой. – Мне платили тем, что моя дочь и мои внуки там живут в доме, а не под забором. Раз в полгода приходил человек и говорил: у них всё хорошо. Иногда приносил письмо. Один раз – рисунок. Внучка рисовала.

Он замолчал. Потом добавил, буднично:

– Если бы я не открыл ворота, письма бы перестали приходить.

– Заложники.

– Не говорите глупостей, – сказал Гурт устало. – Заложники – это когда к горлу нож. А тут никто мне ничего не грозил ни разу. Просто приходил хороший человек и говорил хорошие слова. Я сам всё понимал. Я старик, господин, я не идиот. Я просто выбрал.

Виталий молчал.

– А кто хозяин? – спросил он наконец. – Кто приходит с письмами?

– Люди с большой дороги. – Гурт поднял бровь. – Вы их видели. В трактире, в дне пути отсюда, в углу, в капюшонах. Вы на них смотрели, они на вас смотрели.

Знал. Он и это знал.

– Кто они?

– Бывшие солдаты. Хорошие солдаты. Шпионы. Среди них есть маги, не спрашивайте какие, я не разбираюсь. – Он пожал плечами. – Они тут хозяева уже лет десять. Не маркграф. Не граф. Они. Вся эта земля – их двор, а вы у них – новая собака на цепи, и цепь пока длинная.

– А над ними кто?

– Кто-то очень большой, – сказал Гурт. – Больше меня. Больше вас. Имени я не знаю, а если б знал, не сказал бы – потому что вот тогда бы вы меня точно не отпустили. – Он посмотрел прямо. – Я знаю только, что за проход через мои ворота они платили щедро, а щедро платят тогда, когда у самих не свои деньги.

Виталий взял со стола бронзовый кругляш и подкинул на ладони.

– Что это?

– А, – сказал Гурт. – Это.

– Что это?

– Пропуск. – Старик усмехнулся. – Гладкий. Без знака. Показал на дороге – тебя не тронули. Потерял – подобрал любой, и он ничей. Ни герба, ни имени, ни доказательства. Обвинить меня по нему нельзя. По нему вообще ничего нельзя.

Красиво. Знак, который ничего не значит.

– Он ещё работает?

– Не могу знать, не проверял.

Виталий сунул кругляш в карман. Пальцы наткнулись на другой – тёмный, тяжёлый, с птицей, расправившей крылья. Он и забыл, что таскает его с самого тракта.

Два жетона. Один – от вербовщика графа. Второй – от контрабандистов герцога. Оба лежат в одном кармане, и оба, кажется, ждут, когда я решу, кто я такой.

– Ещё одно, – сказал Гурт.

– Ну?

– В подвале, за той дверью, что под лестницей, лежит металл. Двадцать восемь полос. – Он смотрел спокойно. – Ждали купцов. Со дня на день должны прийти телеги из Карвеста, забрать и увезти. Я вам говорю это сам, господин, чтоб вы понимали: я не торгуюсь. Я плачу.

Виталий встал.

– За что платишь?

– За свободу, – сказал Гурт. – И ещё за одно.

– За что?

Старик поднял голову. И тут, впервые за весь разговор, в его глазах появилось что-то живое.

– Скажите мне, барон, – сказал он, – вы зачем ему служите?

Виталий остановился.

– Кому?

– Торнео. – Гурт сказал это без злобы, почти мягко. – Вы человек не отсюда, это все знают. Вас сюда никто не звал, вы никому не присягали до того, как попали. Вы могли пойти куда угодно. – Он чуть наклонил голову. – Так почему к нему?

– Он меня не убил, – сказал Виталий. – Хотя мог. И его дочь вытащила меня из леса.

– И всё?

– И всё. Мне этого хватило.

Гурт покивал.

– Хороший ответ, – сказал он. – Простой. – Он посмотрел в стену. – Я вам расскажу другой, а вы уж думайте сами. Я родом из Кураля.

Виталий сел обратно на ящик.

– Мёртвые земли?

– Они не всегда были мёртвые, – сказал старик. – Это был город. Порт. Он стоял восемьсот лет. У нас в порту стояли корабли из таких мест, о которых тут никто и не слыхивал. Мой отец был бондарь, а я в вашем возрасте ходил в кожаных сапогах, каких у вашего Викеля нет.

Он замолчал.

– Потом сказали, что барон Кураль держит убийц. Может, и держал, я не знаю, я его в глаза не видел. И три графа – Торнео, Айронвейл и Карвест – собрались и пришли. С двух сторон по суше, флот запер море.

Он говорил ровно.

– Барона убили почти сразу. А потом стояли ещё месяц. – Пауза. – Не воевали, господин. Воевать было уже не с кем. Просто стояли и заканчивали.

Свеча трещала.

Виталий слушал и понимал, что где-то это уже слышал. Не своими ушами – в книге, в кино, в новостях, что шли фоном, пока он ел. Осаждённый город, кольцо, месяц тишины, потом не бой, а уборка. Только там оно было далеко, за экраном, с датой и названием, которое к утру вылетало из головы. А тут напротив сидел человек, который вышел из такого города по сточной канаве, и от него до сих пор словно тянуло тем стоком.

– Мне было двадцать три, – сказал Гурт. – Я вышел ночью через сток, по горло в дерьме. Со мной вышло человек сорок. Дошло восемь.

Он посмотрел на Виталия.

– Тела не хоронили. Знаете почему? Потому что три графа поделили землю и не смогли поделить трупы. Каждый сказал: это не моя земля, пусть чистит сосед. – Он усмехнулся. – Через год там была чума. Теперь туда никто не ходит, и говорят, что земля проклята. Земля не проклята, господин. Земля просто грязная. Её никто не убрал.

Он подвигал плечами.

– Куда деваться восьми? Идти было некуда. Кто пошёл в Балетори – герцог принял, дал землю, не спрашивал. Кто остался – тот на дорогу. С тех пор на этих трактах половина бандитов – куральские. Их не за деньги туда понесло. – Он смотрел мимо Виталия, на стену. – Их понесло, потому что дома нет и людей нет, а душа болит и требует хоть чего-нибудь.

Виталий молчал.

– Так вот, барон, – сказал Гурт. – Айронвейл – сволочь. Тут спору нет. Он вылизал корону, он богат, он набирает армию и он вас убьёт при первой возможности. Всё так. – Он подался вперёд, насколько позволила цепь. – Только из трёх графов, которые месяц стояли над моим городом, самым упорным был не он.

Тишина.

– Ваш маркграф – не добрый человек, – сказал Гурт. – Он просто сейчас слабый. А слабых всегда жалко. И жена его, сука. Хорошо что подохла. Вы поживите тут ещё год, посмотрите, что он делает, когда сильный. Вы же чужак. Вы не можете знать.

Он откинулся к стене и закрыл глаза.

– И ещё. Род Торнео в опале, денег нет, вассалы ненадёжны, король против. Оно, может, и рухнет всё. – Он говорил уже почти сонно. – А когда рухнет, господин, вам надо будет перед кем-то встать на колени. Так вы подумайте заранее, перед кем. Пока вам ещё дают выбирать.

Виталий поднялся.

Он стоял в подвале, среди мокрого камня, и голова у него была совершенно пустая и очень ясная – так бывает, когда тебя ударили, а больно ещё не стало.

Так. Это уже второй. Первым был Хорн – вежливый, улыбчивый, ни разу не соврал. Теперь этот. Разные люди, из разных концов, обоим от меня нужны разные вещи. И оба говорят одно и то же.

«Ты не знаешь, кому служишь».

Ну хорошо. Допустим.

Допустим, Торнео – Ланнистеры. Красивые, гордые, за столом с ними приятно, и всех вокруг они вырезали двести лет назад, а теперь у них плохие времена и их жалко.

А кто тогда Айронвейл? Старки? Ага. Старки, которые лижут сапог узурпатору, скупают магов и открыто набирают армию. Значит, не Старки. Значит, оба Ланнистеры. А кто тогда я? Кто в этих книжках приходит из ниоткуда, без роду и племени, зато с волшебной железякой, и все вокруг наперебой объясняют ему, какой он важный и как он всех спасёт? Я знаю, кто. Такого обычно к третьему тому кто-нибудь буднично убивает, чтоб читатель не расслаблялся. Учтём.

Он взял свечу.

– Гурт.

– Да, господин.

– Ты чего-нибудь ждёшь? Кроме свободы.

Старик подумал.

– Жду, что вы это переживёте, – сказал он. – Мне почему-то хочется, чтоб вы это пережили. Не знаю, зачем мне это.

Виталий пошёл к лестнице.

– И, барон. – Голос догнал его у ступеней. – С вами свяжутся. Скоро. Дорога слишком хорошая, чтоб её оставили человеку, который ни с кем не договорился. Либо вы будете брать и делать вид, что граница на замке, – либо на вашем месте будет тот, кто будет.

Виталий не обернулся.

– Знаю, – сказал он.

Он поднялся по щербатым ступеням, унося свет. Внизу, в темноте, звякнула цепь: старик устраивался на ночь.

Глава 20 Закуп

Виталий

Проснулся он затемно и лежать остался.

За ставней ещё стояла ночь – та особая, предрассветная, когда всё уже остыло, а солнце ещё и не думало вставать. Башня дышала холодом от болот. Где-то внизу, во дворе, переступала и вздыхала лошадь. Виталий лежал на спине, смотрел в чёрный потолок, которого не видел, и ни о чём не думал – а потом стал думать, и лучше бы не начинал.

Первой пришла Лина.

Без повода. Просто вдруг обнаружилось пустое место – там, справа, где на узкой кровати могло бы лежать что-то тёплое, а вместо этого тянуло холодом от стены. Он не тосковал. Тосковать было не по чему: между ними ничего и не обещалось, она сама сказала это прямо, ещё в самом начале, – по сердцу живу, далеко не загадываю. Загадала недалеко. Развернулась и ушла в свой Эшкорн, к своему Камню, к своим друидам, и была права, потому что что он мог ей предложить – вот это? Каменный мешок на границе, дырявую стену и тринадцать пьяниц?

И правильно сделала. Умная баба.

А место всё равно пустое.

Он повернулся на бок. Кровать была чужая, короткая, кастелянова, и пахла чужим стариком.

Вторым пришло то, о чём он не думал нарочно уже несколько дней.

Он их считал. Вот в чём была штука. Лежал в темноте и считал, как считают овец, только эти не помогали уснуть. Маг в Верендиле – первый, с которого всё началось; его он даже толком не видел, только почувствовал, как под ладонью что-то хрустнуло и обмякло. Наёмник в харчевне – этого видел, этот смотрел на него снизу вверх, когда меч потёк. Родерик на божьем суде – этого он бил вслепую, из-под воды, и услышал, как ломается кость, раньше, чем понял, что попал. Трое. И ещё двое вчера утром, которых он не тронул пальцем – только сказал слово, и слова хватило.

Пятеро. За полторы недели. Пятеро.

В Кирове я за двадцать два года не то что не убил – я ни разу никому по-настоящему не заехал вне ковра. Санкционный приём – и то с оглядкой, чтоб не покалечить, чтоб не дисквалифицировали. Самое страшное, что я делал руками, – это чистил рыбу.

А тут за полторы недели набрал на статью, которой в моём кодексе, кажется, и нет. Особо тяжкая, серией, с отягчающими. Барон.

Он ждал, что станет хуже. Что подкатит то, о чём пишут в книжках: тошнота, руки трясутся, лица во тьме. Не подкатывало. Лица были, но они не пугали, и вот это пугало сильнее всего. Наёмник хотел его удавить. Родерик хотел утопить и почти утопил. Двое солдат неделю держали в крепости девчонку, а потом выкинули за ворота, и вся деревня знала, и вся деревня молчала. По всякому счёту, какой он умел свести, – по местному, по кировскому, по любому – выходило, что он был прав. Каждый раз.

И вот это самое поганое. Что каждый раз прав.

Человек, который каждый раз прав, однажды перестаёт замечать, на котором по счёту разе он бросил спрашивать себя, прав ли.

Пока считаю. Пока помню, что пятеро, а не «несколько». Пока это ещё не «несколько».

Собьюсь со счёта – тогда, наверное, и кончился человек.

Он лежал ещё, и понемногу под эти мысли, снизу, поднялось простое и телесное.

Разбудила спина.

Тюфяк был набит не то соломой, не то камнями с виду одного размера, кровать кастеляна оказалась короче хозяина ровно настолько, чтобы всю ночь выбирать: мёрзнут ноги или ноет поясница. Он выбрал поясницу. Поясница обиделась.

Четвёртый день. В Крорне – четвёртый. В этом мире – дней десять, двенадцать, я сбился. Из них восемь я либо сидел верхом, либо стоял, либо лежал вот на этом. Ни разу не размялся. Самбист.

Через две недели областные. Были.

Он сел, спустил ноги на холодный камень и минуту сидел так, свесив голову.

Ладно. Хватит себя хоронить. Встал – пошёл.

Он поднялся и заставил себя.

Наклоны. Приседания – тихо, чтоб не грохотать сапогами по башне, где за стеной спал Викель. Мельница руками, пока в плечах не хрустнуло и не отпустило. Он прошёл несколько бросковых заходов на воображаемого противника – вход, зацеп, скрутка, – и тело вспомнило раньше головы, обрадовалось, как собака, которую наконец вывели во двор. К десятой минуте рубаха липла к спине, а поясница замолчала: ей стало не до того.

Вот так. Не барон. Человек, который умеет уронить другого человека на землю. Это, по крайней мере, никуда не делось.

Он вытер лицо рукавом и спустился вниз.

Внизу, в закопчённой комнате, которую тут, видно, полтора десятка лет звали кухней, его ждал завтрак.

Стряпуху привёл вчера Радим – молчаливую бабу из деревни, широкую в кости, с руками в старых ожогах. Она поставила перед ним миску и отступила к очагу, сложив руки под передником, и смотрела оттуда так, будто он сейчас либо похвалит, либо велит её выпороть, и оба исхода равновероятны.

В миске была яичница.

Нормальная. С салом, чуть пережаренная по краям, посыпанная какой-то зелёной трухой с огорода. Виталий смотрел на неё дольше, чем она того стоила. За полторы недели в этом мире его кормили либо походной кашей, либо тем, что подавали в поместье под соусами с непроизносимыми именами, – а тут вдруг лежала обычная, будничная, кировская яичница, какую он сам жарил себе в общаге в три ночи после смены.

Спасибо. Вот за это – правда спасибо.

Рядом стояла кружка. В кружке – чёрное, горячее, горькое.

Он отпил и замер.

Так. Стоп.

Это кофе.

Не совсем кофе. Жиже, с привкусом палёного зерна и чего-то травяного, из тех настоев, что бабки заваривают от давления. Но горечь была та самая, узнаваемая, и та самая утренняя злость в груди, ради которой кофе, собственно, и пьют.

Средневековье. Мечи, магия, барон вешает людей во дворе. И кофе. Ну разумеется. Кто бы сомневался.

– Это что? – спросил он у стряпухи, поднимая кружку.

– Взварец, господин, – сказала она настороженно. – Из жжёного корня. Дурная привычка, я знаю. Кастелян, прости господи, без него не вставал. Хотите – не подам больше.

– Подавай, – сказал Виталий. – Каждое утро. И ей, – он не знал, как назвать Викеля бабе, и назвал по-простому, – рыцарю тоже, если попросит.

Она кивнула и чуть-чуть, самым краем, разжала руки под передником.

Одного человека я сегодня, кажется, сделал счастливым. За кружку жжёного корня. Дёшево.

Радим нашёл его во дворе, когда Виталий стоял у пролома в стене и в третий раз прикидывал, сколько сюда встанет камня и людей.

Дыра была хорошая. Через неё прошла бы корова, а при желании – и телега; края осыпались сухой кладкой, без раствора, кто-то пятнадцать лет назад просто перестал следить, и стена стала осыпаться сама, как осыпается всё, за чем не следят. Виталий смотрел на неё глазами человека, который два года чертил на кафедре узлы сопряжения и знал цену пролёту без опоры.

– Господин.

– Радим.

Старик подошёл, стал рядом, тоже поглядел на дыру – но по-своему, по-хозяйски, будто прикидывал не расчёт, а сколько коз через неё за ночь уходит в бурьян.

– Углежоги приходили с утра, – сказал он. – С дальней делянки, за резом. Мальцы, двое. Пришли в деревню, реветь.

– Что случилось?

– Да ничего страшного, если по-нашему считать. – Радим пожевал губами. – Наехали к ним на майдан всадники. Ночью. Пришли со стороны Балетори, тропой через мёртвые земли – там кто их пропускает, того я не знаю, но ходят. Разметали кучи, что мальцы неделю томили. Уголь, считай, пропал. Навес порушили. Одному по хребтине приложили плетью, так, для порядка. – Он помолчал. – Но не убили. И не забрали никого. Ушли.

Всадники. Со стороны Балетори. Здесь то им чего нужно? Наверное меня кошмарить будут, готовят вторжение.

– Всадники чьи? – спросил Виталий, хотя уже знал.

– А кто ж представляется, господин. – Радим глянул на него искоса. – Но лошади сытые, справа у сёдел – короткие луки. У наших-то шишей луков нет, наши всё больше топором да ножиком. Это не наши. Это господские. – Он потёр щетину. – По-простому если – Злободановы. Патруль. Гуляет по чужой земле как по своей и людей стращает, чтоб помнили, чья тут сила.

– А что углежоги? Раньше их не трогали?

– Раньше, господин, при кастеляне, всё было тихо. – Радим сказал это ровно, без нажима, но так, что нажим послышался сам. – Кастелян с ними, видать, тоже как-то договорился. А теперь кастеляна нет. А новый хозяин ещё непонятный. Вот и щупают.

Вот и щупают. Со всех сторон разом. Пока я тут стеночку измеряю.

Викель вышел на крыльцо башни – уже одетый, при мече, дожёвывая что-то за щекой, – постоял, послушал и спустился к ним.

– Слыхал, – сказал он. – Барон, тут дело такое. У вас граница с двух сторон открыта, а вы за ней не смотрите вовсе.

– У меня людей тринадцать, – сказал Виталий. – И четверо твоих. И ты.

– Оттого и говорю. – Викель повёл подбородком куда-то на север, за стену, в сторону леса. – Смотреть надо не везде, а там, откуда придут. Придут двумя дорогами. Одна – от эшкорнского реза, через редколесье: по ней ходит всё, что с той стороны, – купцы, тати, гонцы. Другая – от Балетори, той самой тропой, о которой старик говорит. Больше неоткуда: справа болото без дна, слева лес друидов, туда чужой не сунется.

– И что ты предлагаешь.

– Дозор. По два человека на дорогу, посменно. – Викель говорил быстро, привычно, как человек, который это уже пятнадцать лет делает и мог бы во сне. – На резе есть старая застава, полверсты от тракта. Развалюха, но крыша местами держит, и обзор с неё хороший. Посадить туда двоих – пусть сидят, глядят, кто прошёл, чей, гружёный ли. Убивать никого не надо, воевать нечем. Надо, чтоб видели и считали. И чтоб все знали, что на резе теперь сидят.

Чтоб все знали, что на резе теперь сидят. Дозор для вида. Пугало на огороде.

Которое, если что, ещё и считает.

– А хватит людей? – спросил Виталий. – Четверо на дозор – это четверо со стены.

– Не хватит, – согласился Викель спокойно. – Ни на что у вас людей не хватит, барон. Их и не хватит ещё долго. Но дозор дороже стены. Дырявая стена хоть кого-то, да задержит. А в дырявую стену без дозора войдут ночью, и вы узнаете об этом, когда вам будут резать горло.

Виталий постоял, глядя на пролом, потом на север, где за деревьями пряталась дорога, которой он сам сюда приехал четыре дня назад, ничего не зная про эту землю, кроме того, что она теперь его.

Двое на рез. Двое к Балетори. Четверо из тринадцати. Плюс караул на воротах, плюс на стене там, где стена есть. Это уже не гарнизон, это график сменности на салфетке, и он не сходится.

А ещё эти четверо – не мои. Это старики Геллерта. Он дал их мне в долг, как и деньги. Кто-то из них дома оставил бабу и внуков. Если я одного из них положу тут, охраняя углежогов, которых я в глаза не видел, – что я напишу Геллерту? Извини, потратил твоего человека на дозор?

Он поймал себя на этой мысли и удивился ей.

Когда это началось. Я же ещё неделю назад считал их мечами. Пять мечей, четыре из них чужие. А теперь считаю иначе. У этого – внуки. Этот храпит. Этот, четвёртый, самый молодой, всё лыбится и зовёт меня «господином» так, будто ему смешно.

Викель жуёт свою пакость за щекой и учит меня графику дозоров, потому что ему не всё равно, доживу я до осени или нет. Ему-то с чего? Он приблуду в глаза видел неделю.

И даже эти тринадцать. И даже баба со жжёным корнем. И углежоги, которых я не знаю и знать не хочу, а всё равно у меня в голове теперь стоит эта картинка: ночь, майдан, всадник с плетью, мальцы в бурьяне.

Раньше я думал, как не сдохнуть самому. Теперь думаю, как не дать сдохнуть им. Это, наверное, и называется – хозяин. Или дурак. Пока не разберёшь.

– Ставь дозор, – сказал он. – Двоих на рез, на заставу. К Балетори пока – одного, дальнего, чтоб видел тропу и уходил, если пойдут числом. Не геройствовать. Увидел – доложил. Всё.

– Дело, – сказал Викель и, кажется, был доволен.

Связались с ним к полудню.

Человек пришёл к воротам пешком, один, без оружия, и стоял в проёме, пока его не заметили. Виталий вышел на крыльцо. Человек был обыкновенный – лет тридцати, в грязной свите, с лицом, которое забываешь, пока на него смотришь.

– Ты кто?

– Никто, господин, – сказал человек охотно. – Меня послали.

– Кто?

– Один человек. Он говорит, что вы его, может, и не знаете, а он вас знает. – Человек улыбнулся. Улыбка тоже была никакая. – Он ждёт вас в трактире. В том самом, где вы ночевали, как ехали сюда. С одноглазым хозяином.

– Когда?

– Да вот прямо. – Человек повёл плечом. – Он говорит: барон человек занятой, но этот разговор всё равно будет, так чего тянуть.

Так чего тянуть. Действительно.

– Скажи, что приеду.

– Да он и не сомневался, – сказал человек и пошёл прочь.

Ехали малым отрядом пока рыцари не ушли в дозоры: Виталий, Викель и четверо солдат Торнео.

Дорога заняла остаток дня. Тракт шёл вдоль болота, потом отворачивал в редколесье, и всё это время Виталий смотрел на спину Викеля и складывал в уме, что у него есть.

Крепость без стены. Тринадцать пьяниц, из которых Викель обещал сделать людей – за месяц, если повезёт. Викель да четверо солдат Торнео – пять клинков. Мой в расчёт не идёт: махать железкой я не умею, я ей только по морде.

Тридцать восемь золотых, из которых восемь уже ушли. Двадцать восемь полос чужого металла в подвале. Мёртвый кузнец. Треснувший жёрнов. Мост, который провалился позапрошлой весной.

И банда, которая тут хозяйничает десять лет и у которой есть маги.

Драться с ними я не могу. Нечем. Значит, буду разговаривать.

Гениально, Виталий. Просто гениально. А теперь придумай, что ты им скажешь.

Он вытащил из кармана гладкий бронзовый кругляш и покатал его в пальцах.

В трактире не было никого.

То есть – не было никого лишнего. Ни купцов, ни охотников с собаками. Столы стояли пустые, очаг горел, одноглазый хозяин протирал одну и ту же кружку с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь. Может, и зависела.

За сдвинутыми столами сидели девять или десять человек.

Никаких капюшонов. Обычные мужики – тёртые, спокойные, разного возраста; у двоих под столом стояли арбалеты, у одного на поясе висел меч слишком хороший для его свиты. Они не встали, когда вошёл барон, и не потянулись за оружием. Они просто повернули головы – так поворачивают головы люди, к которым в контору зашёл посетитель, записанный на этот час.

Виталий сел напротив, не дожидаясь приглашения. Викель встал у него за плечом. Четверо солдат остались у дверей.

– Барон Крорнский, – сказал тот, что сидел в середине. Немолодой, крепкий, с обкусанными усами и добродушным круглым лицом. Такое лицо бывает у мясников и у людей, которые считают чужие деньги. – А мы вас ждали.

– Вижу.

– Взварцу? – Усатый кивнул на одноглазого. – Он тут кофей варит, хозяин наш к нему пристрастился, теперь и мы травимся.