Текст книги "Кровь и железо: Вятский Чужак (СИ)"

Автор книги: Роман Артемьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

– Ага, приблуда с большой дороги. Жизнь или кошелёк, – ответил Виталий и слегка ткнул её пальцем в бок.

Эда хихикнула. Потом вспомнила, что она служанка госпожи Торнео и хихикать при мужчинах неприлично – стала смотреть вперёд с серьёзным видом. Но уголки губ предательски дёргались.

Примерно через час Виталий заметил, что Викель смотрит на его повязку и обдумывает. Дарик посмотрел и тоже хотел было открыть рот, но Бренн его опередил.

– Вы благородные рыцари или деревенские налётчики? – Ответа не последовало.

Бренн ехал без головного убора. Виталий посмотрел на него и решил, что это или невероятная привычка к комарью и палящему солнцу, или принципиальная позиция.

Скорее второе.

Римма ехала впереди. За эти двое суток от её безукоризненной выправки осталась выправка – и всё. Плащ мятый, в пятнах болотной грязи на подоле. Корсет застёгнут на один крючок меньше, чем обычно. Причёска – тёмно-медные волосы выбились из всех шнуров, рассыпались, собрались обратно кое-как, рассыпались опять. Эда несколько раз порывалась что-то поправить, но лошадь – не лучшее место для этого.

При коротком привале Эда немедленно взялась за дело – достала откуда-то гребень, распутала, что можно было распутать, заплела быстренько косу и закрепила оставшимся шнуром. Римма терпела эту процедуру молча, с видом человека, которому неловко, что ему уделяют внимание, но который понимает необходимость.

– Всё, госпожа, – сказала Эда, завязывая последний узел.

– Спасибо, – сказала Римма. Коротко, но искренне.

Виталий смотрел на это и думал о том, что Эда делала свою работу хорошо и без суеты – в болоте, без зеркала, без нормальных условий. Это было своего рода мастерство.

* * *

Статую они увидели около полудня.

Сначала из болота торчало что-то тёмное под углом – Виталий решил, что просто коряга. Когда подъехали ближе, оказалось, что это верхушка каменного трезубца. Потом под водой угадалась рука, держащая оружие. Потом вся фигура – огромная, ушедшая в топь почти по плечи. Лужа здесь была широкая и неожиданно прозрачная – под водой читалась каменная фигура мужчины в плаще, запрокинутое лицо с тем особым выражением, которое бывает у памятников людям, искренне верившим в своё величие. Там, где фигура уходила глубже, вода чернела. За каменными плечами не было ни дна, ни водорослей – только темнота, уходящая вниз.

– Кто это? – спросил Виталий.

– Не знаем, – сказала Римма. – Давно тут стоит. – Помолчала. – Есть легенда.

– Расскажи, – заметив недовольный взгляд Бренна, Виталий поправился, – расскажите, госпожа?

– Говорят, раньше здесь был замок, и красивая природа, – сказала Римма, – и жил в нём король. Он влюбился в девушку, а она была невестой самого сильного колдуна в этих землях. Король её похитил. Колдун пришёл один к воротам замка и сказал: верни её, или я убью всех. Король стоял на стенах и смеялся – он за стенами, колдун один в поле, что он сделает.

– И?

– Колдун использовал своё самое сильное заклинание. Земля ушла вниз. Замок, стены, рыцари, король – всё под землю. И невеста тоже. И сам колдун.

– Никто не выжил?

– Никто. Говорят, некоторые места на болоте вообще не имеют дна. Там они и лежат – и замок, и те, кто в нём был.

Виталий посмотрел на тёмную воду за каменными плечами.

– Плохая легенда, – сказал он. – Никто не выиграл, все утонули. Рассадник комаринный.

Римма чуть усмехнулась – впервые за всё утро.

Они объехали статую по дуге. Трезубец одиноко торчал из воды, провожая редких путников.

Чуть дальше показались остатки деревни – почерневшие остовы изб, которые давно сгнили и ветер разнёс их струпья по топям. Заборы рассыпались в труху, под мхом угадывались только контуры. Железные ободья от рассохшихся бочек торчали из земли ржавыми кольцами. Камни фундаментов поросли осокой. Проехали мимо, не останавливаясь.

Земля под копытами становилась тверже – сначала чуть, потом отчётливо. Тростник редел, уступая место нормальной траве. Лошади шли бодрее – чувствовали твёрдое под ногами. Даже туман стал как-то жиже, прозрачнее.

Впереди показался холм – настоящий, сухой, с несколькими деревьями на вершине.

– Почти, – сказал Бренн.

А потом из-за холма – топот копыт. Много, чётко, по твёрдому.

Бренн поднял руку. Все встали. Рыцари подтянулись ближе к Римме, взялись за мечи.

Топот приближался. Из-за холма вышли всадники – человек десять, с гербом Торнео на щитах. Серебряный сокол с терновым венцом на тёмно-синем поле. Свои.

Рыцари опустили мечи. Кто-то из встречных уже махал рукой.

Ну вот. Довезли. Дальше – поместье, лорд, чужая политика, в которую меня макнули вместе с ванной. Добро пожаловать. Средневековье. Всё только начинается.

Глава 7 Дом, милый дом

Римма

Ворота открылись раньше, чем Римма успела разглядеть герб над ними – истёртый, потемневший от дождей, но всё ещё узнаваемый.

Отец выехал встречать сам, с отрядом. Он выглядел иначе, чем в день её отъезда: моложе, строже, прямее. Живее, чем она помнила. Римма заставила спину выпрямиться.

– Отец.

– Римма. – Он произнёс её имя так, как выдыхают то, что держали в себе всю дорогу. Подошёл, взял её лицо в ладони, оглядел – быстро, жадно, как проверяют, не сон ли это. – Ты жива.

– Жива. – Она позволила себе на секунду прижаться лбом к его плечу.

Только на секунду. Больше нельзя. Двор смотрит.

– Мы все живы.

Он отступил и обвёл взглядом отряд за её спиной: усталых лошадей, Бренна, спешивающегося тяжело, как человек, не спавший три дня, Дарика с перевязанной рукой, Лину, стоящую чуть в стороне от всех, как всегда. Задержался на Виталии – долгим, изучающим взглядом, который тот встретил спокойно, не отводя глаз.

Не отводит. Даже сейчас. Он до сих пор не понял, куда попал.

Или понял и ему всё равно, и я не знаю, что из этого хуже.

– Позже, – сказал отец. – Сначала вода, еда, лекаря Сорну. Потом всё расскажешь.

Бренн уже подходил ближе, снимая шлем.

– Господин маркграф.

Римма почувствовала знакомое раздражение – тёплое и привычное, как старая мозоль.

Даже сейчас. Даже после всего – сначала докладывает отцу.

– Засада в харчевне на тракте Айронвейл – Эшкорн. Организованная, с телесными магами. Мы потеряли только лошадь. Сорн ранен, жить будет. Бунт в землях барона Айронвейла задержал нас на болотах на два дня.

– Айронвейла, – повторил отец медленно, и что-то в его лице отвердело.

– Да, господин.

Отец посмотрел на дочь снова – уже другим взглядом. Взвешивающим.

Так он смотрит на карту. На обоз. На цифры Гаспара.

Не на меня.

– Идёмте в дом. Разговор не для двора.

Дом. Четыре дня.

Она уехала отсюда четыре дня назад – и всё это время дом стоял у неё в голове как что-то большое, тёплое и надёжное, как единственное место, где её ждут.

Он оказался маленьким.

Двор, который в детстве был целым миром – с конюшней на одном краю света и кузней на другом, – пересекался в полсотни шагов. Стена по правую руку просела и стояла криво. Крыша над людской была крыта новой дранкой в одном месте и старой, чёрной, во всех остальных, и это было видно от самых ворот.

Пахло навозом, дымом и мокрой соломой.

Ничего тут не изменилось. Ни одна доска. Четыре дня назад я выезжала из этих ворот и знала про себя всё. Значит, изменилась я.

Её проводили в её же комнату – просторную, с широкой кроватью и сундуком, который она редко открывала.

Комната пахла цветами и остывшей золой. Всё стояло на своих местах – гребень, ставни, скамья под окном, сундук у стены. Постель была застелена так же, как она её оставила.

Четыре дня.

Она провела ладонью по одеялу.

В харчевне горели люди. Я это видела. Я стояла и смотрела, как горят люди, и ничего не почувствовала, кроме того, что надо бежать.

А тут даже одеяло не сдвинули.

Служанка принесла воды умыться, помогла стянуть дорожную одежду. Римма подошла к окну, пока вода в тазу остывала, и увидела внизу Эду, ведущую Виталия и Лину в сторону бани для прислуги.

Он что-то сказал. Слов Римма не расслышала – увидела только, как дёрнулись плечи Эды от смеха и как сама Лина, обычно не склонная улыбаться, чуть скривила губы. Виталий шёл вразвалку, потягиваясь на ходу, как человек, для которого дорога наконец закончилась.

Римма смотрела дольше, чем следовало.

Потом отвернулась – вода в тазу еще не начала остывать – и позволила служанке домыть ей волосы, безуспешно стараясь не думать о том, что почувствовала, когда Лина взяла Виталия за локоть, показывая дорогу.

Это глупо. Это до того глупо, что даже думать об этом стыдно, и я всё равно думаю, и от этого стыдно вдвойне.

Служанка лила воду ей на затылок. Вода была тёплая, руки у девушки – привычные, мягкие, и Римма поймала себя на том, что ей хочется закрыть глаза и сидеть так до вечера.

Она не закрыла.

Она смотрела на свои руки в тазу – на воду, в которой висела серая муть с дороги, – и думала о том, что эти руки четыре дня назад не умели ничего.

Магия. У меня есть магия. Я ехала в Эшкорн просить её, как милостыню. Я готовилась к тому, что мне откажут, и придумывала, что скажу отцу. А теперь она у меня есть, и я всё ещё не знаю, что скажу отцу.

Отец прислал за ней меньше чем через час.

Римма шла через двор к его кабинету, ещё с влажными волосами.

По дороге считала.

Двое солдат у ворот вместо четырёх. У кузни один подмастерье, а было два. Телега без колеса стоит там же, где стояла в день отъезда, – и простоит ещё год, потому что колесо стоит денег, а денег на это нет.

Мы беднеем.

Мы всегда были бедные или нет? Раньше я думала, что это просто отец такой скупой.

Она увидела их снова – снова втроём, у конюшен. Виталий разглядывал упряжь, которую протягивал ему конюх, с любопытством человека, для которого всё вокруг внове. Лина стояла поодаль, скрестив руки, и наблюдала за ним с тем прямым, неулыбчивым вниманием, которое Римма уже научилась узнавать и не любить.

Она отвела взгляд и прибавила шагу.

* * *

Совет собрался в кабинете отца – тесной комнате с картой полуострова на стене, потёртой по краям, и камином, который топили каждый вечер. Топили экономно, прогнать сырость.

Римма сидела в кресле у окна, ещё не до конца отмывшаяся от дороги, с наспех забранными волосами, и слушала, как трое немолодых мужчин обсуждают её жизнь так, будто её самой в комнате нет.

– Господин, – говорил Ренье, старший советник, тощий, с вечно поджатыми губами, – я обязан сказать то, что говорить не хочется. Госпожа Римма ездит по дорогам в сопровождении простолюдина. Без титула. Без рода. Для госпожи её высоты это недопустимо.

– Он спас ей жизнь, – сухо сказал Бренн от двери, к которой прислонился. – Может быть, дважды. В лесу и в харчевне. Но я согласен с Ренье.

Разумеется, согласен.

– Никто не спорит с его храбростью. – Ренье не смотрел на Бренна, обращался только к отцу. – Я спорю с тем, как это выглядит со стороны. Наследница в компании безродного мужчины, который делит с ней стол, дорогу, а кто-то обязательно добавит и ещё что-нибудь. Это пища для сплетен, господин, а сплетни нам сейчас нужны меньше всего.

– Он не просто безродный мужчина, – вставил Гаспар, казначей, невысокий и круглый, с вечно прищуренными от подсчётов глазами. – Он упал с неба. К нему и внимания больше. Это меняет дело, но не так, как хотелось бы.

Римма стиснула зубы.

Ей хотелось сказать что-нибудь резкое, но она давно усвоила: в этой комнате крик работает хуже холодного молчания.

Молчи. Считай до десяти. Считай до двадцати.

Они сейчас договорятся между собой, и отец решит, и всё будет так, будто ты мебель.

– Что вы предлагаете? – спросил отец, не поднимая глаз от бумаг.

– Титул, – сказал Ренье просто. – Хотя бы рыцарский. Тогда его присутствие при госпоже становится объяснимым. Защитник, оруженосец, что угодно, лишь бы в рамках приличий.

Бренн фыркнул – коротко, невесело.

– Человек он достойный и за госпожу Римму рисковал жизнью. Но рыцарь из него никакой. – Он оттолкнулся от косяка, подошёл ближе. – Я смотрел, как он двигается. Меч держит, как палку. Верхом сидит, как мешок с репой. Про лук молчу: стрелял бы себе в ногу. Дать ему рыцарский пояс – опозорить рыцарство Торнео перед всей маркой. Все будут знать, что мы посвятили человека, который не может усидеть в седле.

В комнате повисла тишина.

А в харчевне он расплавил меч голыми руками, и никто из вас этого не видел.

– Тогда барон, – сказал Ренье с раздражением человека, у которого кончаются варианты. – Баронский титул не требует владения мечом.

– Баронский титул требует земли, – тут же отозвался Гаспар, и в его голосе прозвучало что-то похожее на панику бухгалтера, увидевшего пустую графу. – Земли свободной нет, господин. Всё, что приносит доход, расписано, роздано, заложено. А раздать хорошую землю безродному – при том что половина Айронвейла и так считает нас нищими, – оскорбление для каждого барона в округе. Они и без того косятся. Отдадим чужаку кусок доброй земли задаром – добром это не кончится. Айронвейл и Карвест не должны сблизиться против нас.

Римма наконец не выдержала.

– Вы обсуждаете человека, которого здесь нет, будто он лошадь, которую надо распределить по стойлам.

– Мы обсуждаем, госпожа, – мягко, но твёрдо сказал Ренье, – как не позволить сплетням навредить вашей репутации. Недруги и без того давно плетут против вас. При всём уважении, ваши чувства к этому человеку – а они видны, простите мою прямоту, – не то, на чём строят решения.

Какие чувства? Дурак!

Она открыла рот, чтобы возразить, но отец поднял руку. Не резко. Устало.

– Довольно.

Маркграф долго молчал, глядя на карту – на извивы границы, на пометки, которые сам же и делал годами.

– Есть Крорн, – сказал он наконец.

Гаспар моргнул.

– Крепость Крорн, господин? Она в руинах пятнадцать лет. Кастелян там номинальный, деревня при ней – три десятка дворов, одни долги.

– Именно, – сказал отец. – Земля есть. Формально. Никто на неё не позарится и завидовать не станет. Титул – барон. По форме повышение, по сути работа, за которую никто в здравом уме не возьмётся. Все приличия соблюдены. Никто не обижен.

Ренье и Гаспар переглянулись, и в этом взгляде было облегчение людей, которым дали формулу, закрывающую неудобную задачу без потерь.

Как быстро.

Он не думал ни секунды. Он это решил раньше, чем мы въехали в ворота.

– А нынешний кастелян? – спросил Бренн.

– Стар и ленив. Пятнадцать лет ничего не делал с крепостью, только жил в единственной уцелевшей башне и слал жалобы на нехватку денег. – Отец потёр переносицу. – Вызовем ко двору. Не справился – пусть уступит место тому, кто справится. Или не уступит.

Он не договорил, и все в комнате поняли, что он имел в виду.

– Господин маркграф, – вмешался Бренн. – Крорн стоит на границе с Балетори. Разумно ли давать крепость в лен незнакомцу?

– А сейчас там, по-твоему, сидит человек надёжный? – Отец посмотрел на него исподлобья.

– Нет, господин маркграф.

– Балетори не идёт той дорогой, пока его сдерживают остальные герцоги. Эшкорн в одиночку не выстоит. Если приблуда восстановит крепость – будет шанс продержаться до подхода подмоги. А пока крепость в руинах, не имеет никакого значения, кто там кастелян.

Бренн согласно кивнул.

– Обсудим окончательно после приёма. Не здесь и не сейчас. – Отец поднялся. – Граф Айронвейл будет завтра. К его приезду в доме должен быть порядок, а не сплетни.

Римма посмотрела на отца долгим взглядом. Он не ответил – тёр глаза, как человек, для которого этот разговор был одним из десяти таких же за день.

Она дождалась, пока выйдут все.

Ренье вышел первым, за ним, отдуваясь, Гаспар. Бренн задержался в дверях, посмотрел на неё, потом на маркграфа – и закрыл за собой дверь с той стороны.

Отец сел. Не в кресло – на подоконник, как садился, когда она была маленькой.

Он всегда так делает, когда собирается говорить со мной как с человеком.

Значит, разговор будет плохой.

– Говори, – сказал он.

– Вы отправляете его на болота.

– Да.

– В крепость, которая пятнадцать лет стоит в руинах. Без денег, без людей, без хлеба. – Она стояла посреди комнаты и держала руки опущенными, чтобы не сцепить их. – Вы называете это повышением.

– Это и есть повышение, – сказал отец. – Он был вещью. Теперь он барон.

– Вы отсылаете его, чтобы не было сплетен.

– И это тоже.

Он согласился так спокойно, что она растерялась.

Римма готовилась спорить, а спорить оказалось не с чем.

– Тогда скажите правду.

Отец помолчал.

Потом встал, подошёл к карте на стене – той самой, с вытертыми краями, – и положил палец на юг. Ниже реки, ниже дорог, туда, где карта делалась пустой и грязно-зелёной.

– Смотри, – сказал он. – Что ты видишь?

– Болота. Границу с Балетори. Верендил.

– Что ещё?

Римма подошла ближе.

Пусто. Зелёное пятно, две сухие жилы рек, чёрточка на месте крепости.

– Ничего. Там ничего нет.

– Там дорога, – сказал отец.

Он повёл пальцем – тонкую линию, которую она сто раз видела и ни разу не обращала на неё внимания.

– Единственное место в тех краях, где можно пройти и не утонуть. Кто держит Крорн – держит эту дорогу. Кто держит дорогу – знает, что по ней возят и кому. – Он опустил руку. – Пятнадцать лет её держит старик, который присылает мне жалобы на нехватку денег и ни разу не приехал, когда его звали. Я бы запорол его у позорного столба. Но руки не дошли. Пока было затишье, это было не так важно.

Он посмотрел на карту.

– Теперь это важно.

– И что вы делаете?

– Сажаю туда человека, который не связан ни с кем. – Отец повернулся к ней. – У него нет здесь родни. Нет земли. Нет долгов. Его нельзя перекупить через дядю или через тестя, потому что у него нет ни дяди, ни тестя. Он никому не должен, кроме нас, и он будет об этом знать.

Он сказал это ровно, и Римма вдруг поняла, что смотрит не на отца.

Она смотрит на маркграфа.

– Вы сажаете его туда не потому, что там ничего нет, – медленно сказала она. – Вы сажаете его туда, потому что там что-то есть.

Отец не ответил.

– А если он не справится?

– Тогда я потеряю крепость, которой у меня и так нет, и человека, которого мне не жалко. – Он сказал это, не отводя глаз. – Я маркграф, Римма. Я обязан считать так. Если ты когда-нибудь сядешь в это кресло, ты будешь считать так же, и тебе будет от этого тошно, и ты всё равно будешь.

Она молчала.

– Ты злишься, – сказал он.

– Да.

– Хорошо. – Он снова сел на подоконник. – Злись. Только не на меня, а на то, что выбора нет. На меня злиться бесполезно, я тоже его не выбирал.

Римма посмотрела на карту.

Крорн. Человек, которого не жалко.

Он бы никогда не сказал так о Бренне. О Дарике. Даже о Гаспаре.

Он сказал это спокойно. И, что хуже всего, он прав.

– Отец.

– Что?

– Но он же часть моей магии. Я так долго её ждала – а вы теперь его у меня забираете?

– Я послал за архимагом. Он должен прибыть и осмотреть вас обоих. – Отец повёл плечом. – Пока я вижу только взрослого мужчину рядом с моей семнадцатилетней дочерью. Больше я пока ничего не вижу, и никто не видит.

Римма закрыла рот.

Вот оно.

Ты можешь говорить про магию сколько угодно. Они будут слышать другое.

Они всегда будут слышать другое.

– Отец.

– Что?

– Он спас мне жизнь. Дважды.

– Я знаю, – сказал маркграф Торнео. – Поэтому он получит титул, а не мешок серебра.

Он потёр глаза.

– Иди отдыхать. Завтра приедет граф, и завтра ты будешь стоять рядом со мной и держать лицо. Это будет нелегко. Но ты должна.

Она дошла до двери и остановилась.

– Он не знает, – сказала она, не оборачиваясь. – Ни про дорогу, ни про то, зачем вы его туда сажаете.

– Не знает.

– Вы ему скажете?

– Нет, – сказал отец. – Пусть сначала доедет.

Она поднялась к себе, когда стемнело.

Внизу, во дворе, за длинным столом ужинали. Она видела их сверху: Эда что-то рассказывала, размахивая куском хлеба, Лина слушала, не улыбаясь, Виталий сидел напротив и ел так, как едят люди, у которых наконец закончилась дорога.

Ему завтра дадут титул. Он ещё об этом не знает.

Ему дадут крепость в болотах, потому что меня нельзя видеть рядом с безродным, и потому что свободной земли нет, и потому что так дешевле.

И все будут довольны.

Отец получит глаза на дороге. Ренье получит приличия. Гаспар не потратит ни медяка.

А он получит развалины, тридцать дворов долгов и границу с герцогом.

И скажет что-нибудь смешное, потому что он всегда говорит что-нибудь смешное.

Римма отошла от окна.

Внизу засмеялась Эда – коротко, звонко. Кто-то из конюхов ответил ей, и смеялись уже трое.

Завтра приедет граф Айронвейл.

Она села на кровать. Легла.

Голова шла кругом от мыслей о событиях последних дней: харчевня, огонь, болота, каменное лицо колдуна, отец на крыльце, карта, палец на пустом зелёном пятне.

Перевернулась на бок.

Уснула.