Текст книги "Кровь и железо: Вятский Чужак (СИ)"

Автор книги: Роман Артемьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

А. Вот оно.

– Есть, – сказал Виталий.

Старший ждал.

Виталий подошёл, взял с телеги ту самую полосу – верхнюю, с гладким оплывшим срезом посередине. Половины не было. Ни опилок, ни лужи натёкшего металла, ни следа – просто половины не было, а срез застыл ровной волной.

– Так вышло, – сказал Виталий и положил полосу обратно.

– Как – так?

– Так. – Он смотрел старшему в глаза ровно. – Больше сказать нечего.

Старший смотрел на него, на срез, снова на него. Виталий видел, как тот прикидывает – не соврал ли барон, стоит ли давить.

Не стал давить.

– Дело ваше, господин, – сказал он наконец, ровно. – Мне-то плевать. Моё дело – довезти, что есть, и сказать, что видел. А что это значит и что с этим делать – хозяева решат. – Он повернулся к телегам. – Они у нас насчёт своего добра памятливые.

Телеги ушли за ворота и растаяли на болотной дороге.

Виталий стоял во дворе и смотрел им вслед, и ему было неуютно так, как не было ни от Кресвела, ни от отрядов Балетори без гербов.

Я думал, эта штука – мой секрет. Что я один знаю, что моя рука жрёт их драгоценное железо. А оказалось – не секрет. Оказалось, они привезли счетовода, а счетовод пересчитал.

Теперь они знают, что барон Крорна одной ладонью съел половину полосы холодного железа – того самого, которого во всей марке кует только Торнео и которое стоит дороже людей. И они не знают, как я это сделал. И я не знаю. И вот это, кажется, хуже всего.

Он поймал себя на том, что перебирает в голове варианты – и все они были дурные.

Что видит хозяин, когда ему это доложат. Первое: барон ворует. Плохо, но понятно, за это убивают быстро и без выдумки. Второе: барон умеет портить их товар. Хуже. Тогда я не сосед, а убыток, и убыток надо закрыть. Третье, и самое поганое: барон умеет жрать холодное железо. То есть барона нельзя ни зачаровать, ни, может статься, взять зачарованной сталью. То есть барон – не человек с болота, а вещь, которой не должно быть.

А вещь, которой не должно быть, либо покупают, либо ломают. Третьего с такими вещами не делают.

Он посмотрел на свою ладонь.

Обычная ладонь. Мозоли от вожжей.

Три дня после телег было тихо.

Слишком тихо, если считать честно. Дозор с реза докладывал: прошли двое верхом, к вечеру ещё телега, никого чужого. От Балетори – пусто. Из деревни – ничего, кроме бабы, которая пришла жаловаться, что сосед перегородил канаву.

Виталий разбирал канаву два часа и был этому почти рад.

На четвёртый день у ворот появился человек.

Тот самый, никакой – лет тридцати, в грязной свите, с лицом, которое забываешь, пока на него смотришь. Он не улыбался. В прошлый раз он улыбался и говорил охотно, и от этого весь разговор вышел почти приятельским.

Сейчас он стоял в проёме и ждал, пока Виталий сам к нему выйдет.

– Барон.

Не «господин». Барон.

– Ну.

– Вас ждут, – сказал человек. – Там же.

– Когда?

– Завтра.

Он повернулся и пошёл прочь, и Виталий смотрел ему в спину и понимал, что ему не назвали ни часа, ни условий, ни имени того, кто зовёт, и что торговаться в этот раз, судя по всему, не будут.

Викель подошёл и встал рядом, жуя.

– Поедете, барон?

– Поеду.

– Чего они хотят?

Виталий помолчал.

Чего? Хороший вопрос.

В прошлый раз я приехал с пустыми руками и уехал с кузнецом, каменщиком и жёрновом, потому что был им полезен и дёшев. А теперь я им не дёшев. Теперь я – та самая вещь, которой не должно быть.

– Вот и узнаем, – сказал он.

– А если они не про торг?

– Тогда и посмотрим, чего стоит моя железная кожа. Людей своих возьми. – сказал Виталий и пошёл в башню.

Горло, лёгкие, брюхо.

Спасибо, Хорн. Испортил человеку всю уверенность.

Глава 25 Одна

Римма

Дни в Солдаре считались не рассветами, а занятиями.

Рассветы тут были одинаковые: серое в окне, потом белое, потом чужой город начинал шуметь внизу и шумел до темноты. А занятия шли по счёту, и счёт вела Майза – коротким углём на доске у входа в зал, чёрточка за чёрточкой, по пять в связку. Римма поймала себя на том, что смотрит на эту доску каждое утро прежде, чем на людей.

Двадцать шесть чёрточек. Пять связок и одна.

Двадцать шесть раз я вошла сюда и двадцать шесть раз ушла ни с чем. Дома было еще хуже, дома я не могла спать.

Зал звенел. Он всегда звенел – сухим, высоким, чуть тошнотворным звоном, который не слышишь ушами, а чувствуешь в зубах и в переносице. Первую неделю от него болела голова. Теперь голова болела от другого.

– Ладонь, – сказала Майза.

Римма разбинтовала руку. Рана лежала поперёк ладони, узкая, тёмная, с той плёнкой вместо корки, которая не желала твердеть уже второй месяц. Края её были чуть шире, чем в поместье. Не намного. На волос в неделю, если считать честно, а она считала.

– Зови.

Римма позвала.

Это не было словом и не было мыслью. Дома, в первый раз, оно вышло само – от злости и от боли, и волосок крови встал над надрезом и продержался четыре удара сердца, и она запомнила эти четыре удара как самую большую победу в своей жизни. Здесь она тянулась к тому же месту внутри себя и находила там пустое. Не запертое. Не тяжёлое. Просто пустое, как пустая полка, с которой всё унесли, а полку оставили.

Капля набухла и повисла. Тяжёлая. Чужая.

– Ещё.

Она потянула сильнее. В переносице щёлкнуло, и по губе пошло тёплое.

– Довольно, – сказала Майза и подала тряпицу.

Римма зажала нос. Голову назад она не откидывала – это ей объяснили в первый же день, объяснила Эда, а не мастер: откинешь, и кровь пойдёт в горло, а глотать свою кровь – последнее дело, потом весь день мутит.

Своя кровь идёт из носа, когда её не звали. Но не идёт с ладони, когда зову. Смешно.

Малыши в дальнем углу зала гоняли по столешнице каплю воды. У девочки лет девяти капля ползла ровно, как жук, и на повороте не разваливалась.

– Не смотри туда, – сказала Майза.

– Я не смотрю.

– Смотришь. – Наставница села на скамью и вытянула ноги; у неё всегда болели ноги, и она этого не скрывала. – И зря. Они не делают то же, что ты. Они двигают воду, которой на них наплевать. Ты пытаешься договориться с собственной кровью, а кровь у человека одна и мнение у неё своё.

– У них выходит. У меня нет.

– У них выходит, потому что они как фокусники с ярмарки, кому какое дело до игр с водой. – Майза потёрла колено. – Слушай сюда, девочка. Твоя сила гораздо могущественнее и опаснее этой забавы, – она кивнула на малышей. – Не мудрено что и овладеть твоей силой сложнее и подчинить её тоже. Да и чужеземец твой далеко, а он, будь он рядом, помог бы твоей силе. Наделал дел твой отец.

Римма опустила тряпицу.

– Вы это уже говорили.

– И скажу ещё десять раз, нельзя было вас разделять. – Майза посмотрела на неё снизу вверх, буднично, как смотрят на телегу, которую надо разгрузить. – Будто если бы Геллерт решил иначе, кто-то ему возразил бы.

Римма перебинтовала руку сама, зубами затянув узел, как привыкла.

Она права, да и Коррин прав, нельзя было нас разделять. И в том что ни кто бы не возразил отцу, она тоже права. Война и так на пороге, какое кому дело что решил сделать со своим вассалом маркграф?

Она уже пошла к двери, когда что-то её остановило.

Не звук. В зале и не было ничего нового: тот же звон, тот же скрип скамьи, шёпот в углу. Просто на середине шага у неё под языком стало солоно и тепло, и она обернулась раньше, чем поняла зачем.

У дальней стены мальчишка лет двенадцати сидел на полу и держался за бровь. Тренировочный снаряд для магов земли валялся рядом. Между пальцами у мальчишки шло – не сильно, но шло, и по щеке уже дотекло до подбородка.

Римма стояла и очень отчётливо знала три вещи, которых знать не могла.

Что кровь тёплая. Что её немного – с ложку, не больше. И что она чужая, и чужая она не так, как чужая вода или чужой хлеб, а так, как чужой человек в твоей комнате.

– Госпожа Торнео, – позвал кто-то.

Она пошла к двери, не оборачиваясь.

Чуять – умею. Позвать – нет. Прекрасная у меня магия. Могу сказать, у кого в зале порез. Хоть в лекари иди.

* * *

Дядя присылал за ней раз в неделю, по средам, и это были единственные часы, когда Римма чувствовала себя не ученицей, а собой.

Кабинет Ратмира в верхней крепости был как он сам: широкий, тяжёлый, с картой во всю стену и без единой лишней вещи. Карту он не любил и говорил про неё, что карта врёт всегда, а особенно там, где красиво нарисовано.

Человек Ренье приезжал под вечер, менял лошадь и уезжал утром. Имени его при Римме не называли ни разу. Он был серый, невыразительный и до отвращения похож на всех остальных серых невыразительных людей, которых она за этот месяц перестала различать.

– Читай, – сказал Ратмир.

Серый читал по памяти. Бумаг он не возил.

– Айронвейл закончил набор в городе. Триста шестнадцать по спискам, из них годных – половина, но кормят всех. По деревням берут вторую сотню, платят вперёд, землю пока обещают на словах. Обоз собирают у северных складов. Судя по обозу, идти собираются не на месяц.

– Дальше.

– Гонцов господина маркграфа за три недели ушло семь. Дошло три. Двоих нашли на тракте у Ирны, ещё двоих не нашли вовсе. – Серый помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы стало понятно, что дальше главное. – При тех, кого нашли, лежали чужие вещи. Пряжка карвестской работы. Монеты Карвеста. У одного – обрывок шнура, каким в Карвесте вяжут тюки в порту.

Ратмир не сказал ничего. Он смотрел в карту.

– Карвест? – спросила Римма.

– Карвест молчит третью неделю, госпожа, – сказал серый. – Перони на письма не отвечает. Наши люди в порту не пишут. Тех, кого послали посмотреть, почему не пишут, тоже нет.

– И при убийцах – карвестские вещи.

– Так точно.

– Всякий раз?

Серый впервые за вечер поднял на неё глаза.

– Всякий раз, госпожа.

Римма подошла к стене и посмотрела на карту, которая врёт, особенно там, где красиво.

Семь гонцов. Четверо мёртвых. И у каждого при себе – маленький аккуратный Карвест.

Если бы я резала гонцов и хотела, чтоб думали на соседа, я бы подкинула один раз. Ну два. На третий уже стыдно.

– Дядя.

– Ну.

– Это слишком удобно.

Ратмир повернул голову.

– Что именно?

– Всё. – Она положила палец на тракт у Ирны и повела вниз, к морю. – Человек, который убивает гонца, торопится. Он забирает сумку и уходит. Он не раскладывает вокруг тела пряжки, монеты и верёвочки, чтобы нам было понятнее. Четыре раза подряд не раскладывает.

– Может, дурак.

– Четыре раза подряд – не дурак. Четыре раза подряд – это работа. – Римма выпрямилась. – Кто-то очень хочет, чтобы отец поссорился с Карвестом. И делает это старательно, как пишут письмо, которое должны прочитать вслух. Только он переигрывает.

Ратмир молчал, и молчал он так, что серый на всякий случай уставился в пол.

– Ты это сама надумала? – спросил он наконец.

– А что тут надумывать.

– Ничего, – сказал Ратмир. – В том и дело, что ничего. Я это думаю с первого тела. Ренье думает то же самое. И твой отец думает то же самое, и оттого спит хуже нас всех.

– Так почему тогда…

– Потому что второе тоже возможно, племянница. – Он всё-таки подошёл к карте и накрыл ладонью юг – весь, разом, от Верендила до моря. – Возможно, что Перони уже присягнул. И тогда он молчит не потому, что его подставили, а потому, что ему нечего нам сказать. И вот беда: молчит он в обоих случаях совершенно одинаково.

Он убрал руку.

– Дальше давай.

– Дальше – Кураль, – сказал серый.

Римма подняла голову.

– Господин маркграф посылал в мёртвые земли троих. Вернулось двое. – Серый говорил всё тем же ровным голосом, каким перечислял пряжки. – Третий помер по дороге назад, но не от чумы: свалился с гнойной ногой, наступил на что-то в развалинах. Те двое дошли до самого порта и лежали над ним двое суток.

– И?

– И порт живой, господин маршал.

Тишина в кабинете стала другой.

– Причалы расчищены. Не все – три из семи, но расчищены начисто, и не руками десяти человек. Свозят лес, много. Ставят склады – уже под крышей, госпожа, стены смолёные. Людей на месте немного, десятка четыре, и они не пугаются: ходят открыто, костры жгут открыто. – Он помолчал. – Кораблей нет ни одного. И вот это наши двое запомнили лучше всего. Порт есть. Кораблей нет. Ждут.

Ратмир очень медленно опустился в кресло.

– Чьи люди?

– Не знаю, господин маршал. Гербов нет. Одежда простая. Говор – не наш и не карвестский. Наши думают на Айронвейл.

– Наши думают на Айронвейл, – повторил Ратмир. – Ну конечно. Наши думают на Айронвейл, потому что у нас уже месяц на всё один ответ.

Римма смотрела на карту.

Кураль лежал на самом верху, у гор, между их землями и землями графа: маленькое серое пятно без единой надписи, которое картограф добросовестно оставил пустым, потому что не знал, что там теперь.

Айронвейл сидит поперёк дороги. У него армия, у него город, у него корона за спиной. Ему не нужен порт. Ему вообще ничего не нужно – ему достаточно однажды выйти и пойти.

Порт нужен тому, кому идти по земле неоткуда.

Она открыла рот и снова закрыла.

Мысль была слишком большая, и хвост у неё уходил в темноту, и Римма не понимала, за какой конец её тянуть. Она знала только, что если расчищают причалы, то не для того, чтобы туда однажды пришёл человек, который и так уже здесь.

– Дядя, – сказала она. – А зачем Айронвейлу порт?

Ратмир поднял на неё глаза.

Он смотрел долго – тем тяжёлым, неспешным взглядом, каким смотрел на её тарелку в первый вечер. Потом придвинул к себе лист, обмакнул перо и записал. Коротко, четыре или пять слов.

– Не знаю, – сказал он. – И это плохо, племянница. Я не люблю вопросов, на которые у меня нет даже дурного ответа.

Он отложил перо.

– Иди спать. И ешь.

* * *

Ивонна нашла её на другой день, и Римма поняла, что что-то не так, ещё прежде, чем та подошла.

Ивонна шла быстро. Ивонна никогда не ходила быстро.

– Идём в сад, – сказала она. – Идём, идём. Хлеб я взяла.

Они сидели у воды, и утки собрались, как всегда, и селезень-жулик, как всегда, грёб под себя, и Ивонна крошила ему хлеб – ему, а не маленькой, – и говорила без остановки о том, что мастер по стихиям наконец оглох и на второе ухо, и что в подливу теперь кладут не мускат, а какую-то дрянь, и что тот, в зелёном, оказался всё-таки роднёй казначею, только такой, о которой в приличном доме не говорят.

Потом она замолчала на середине фразы.

– Меня забирают домой, – сказала она.

Римма не сразу поняла.

– Как – забирают?

– Так. – Ивонна смотрела на уток. – Вчера пришло письмо от отца. Не мне. Магистрам. Мне отдельно, в две строчки: собирайся, за тобой приедут, будь умницей. – Она усмехнулась, и усмешка вышла кривая. – Мне двадцать один год, Римма. «Будь умницей».

– А учёба?

– А что учёба. – Ивонна пожала плечами. – У нас в Карвесте свои есть. Слабенькие, зато свои.

Она разломила остаток хлеба и бросила уткам весь, разом, чего никогда не делала: она любила растягивать.

– Ты не спрашивай, – сказала она. – Я всё равно не знаю. Я вообще ничего не знаю, я тут утками занята.

– Я и не спрашиваю.

– Спрашиваешь. Лицом.

Они посидели молча. Вода стояла тихая, зелёная, и в ней отражались белые стены, и по стене ползла вверх клеть, и человек в клети смотрел вниз, на воду, или не смотрел никуда.

– Знаешь, что смешно, – сказала Ивонна. – Я всё лето думала: вот приедет осень, будет холодно, тоскливо, и мы с тобой будем сидеть вот тут в шубах, как две дуры, и кормить этих скотин. Я прямо видела. Даже шубу выбрала.

Не будет осени. Ни шуб, ни уток, ни тебя.

А через год, может, мой отец и твой отец будут стоять на разных концах поля, и один из них там останется.

– Римма, я так боюсь что будет дальше. Все видят что ждёт марку, и никто не хочет это остановить. Просто сесть и поговорить. Мой отец не обсуждает со мной политику, он вообще молчаливый в последнее время. Моя свита тоже предпочитает делать вид что всё хорошо и главное сейчас это учеба. Как бы там ни было, знай, я лично не питаю неприязни к тебе, твоему отцу или вашему дому.

– Ивонна.

– Ну.

– Ты, когда приедешь, – Римма подбирала слова осторожно, как ступают по льду в оттепель, – не пиши мне.

Ивонна повернулась. В круглом весёлом лице у неё впервые не было ничего весёлого.

– Почему?

– Потому что письма читают.

Ивонна поняла сразу. Вот что было хуже всего – она поняла сразу, без объяснений, эта девочка, которая якобы ничего не знала и занята утками.

– Ладно, – сказала она. – Не буду.

Она встала, отряхнула ладони от крошек и вдруг, коротко и неловко, обняла Римму за шею – так, что у Риммы дёрнулось в горле и пришлось смотреть на воду, пока не пройдёт.

– Держи спину, – сказала Ивонна ей в ухо. – У тебя хорошо получается. Меня прямо злит.

И ушла по дорожке, не оглядываясь, и шла она опять медленно, как всегда ходила.

Римма осталась сидеть.

Граф Перони не отвечает на письма моего отца. Граф Перони не шлёт гонцов. Граф Перони, может быть, изменник, а может быть, оболганный.

И граф Перони забирает дочь из столицы.

Она смотрела на воду и думала об этом ровно и медленно, как учил отец, и получалось у неё то, чего она не ждала.

Он не строит козни. Он вытаскивает своих.

Так делают перед тем, как ударить, либо перед тем, как ударят.

Мой отец меня сюда привёз.

Она подобрала последнюю крошку с колена и бросила в воду, маленькой утке, до которой всё равно не долетело.

За ней прислали в тот же вечер, и это было не по расписанию, и она поняла всё раньше, чем вошла.

Римма уже подходила с Бренном и небольшим отрядом охраны к кабинету архимага, и увидела выходящую от него Эду.

А ты что там делаешь?

– Эда! Ты была у архимага? Зачем? – спросила римма и встретилась взглядом с Бренном.

– Простите, госпожа. Господин архимаг прислал за мной, спрашивал обо всём что происходило с момента как вы коснулись камня в Эшкорне.

– Ладно, расскажешь потом. Сейчас иди. – Эда поклонилась и удалилась.

– Меня он не спрашивал за то время что я здесь. Может появились какие-то новости? – спросила она у Бренна, он не сразу ответил, стоял немного прищурившись провожал взглядом Эду.

– Не могу знать, госпожа. Не думаю что могу даже понять замыслы архимага. Но если он что-то делает, то так оно и нужно.

Архимаг принимал не в зале и не в библиотеке. Он принимал в верхней комнате круглой башни, где не было ничего, кроме стола, двух стульев и окна во всю стену, и за окном лежал Солдар – весь, ярусами, до реки, и в нём уже загорались фонари, сами собой, один за другим, ровными белыми точками вдоль набережной.

Коррин стоял у окна. За два месяца он не стал ни дряхлее, ни крепче – он был одинаковый, как бывают одинаковыми старые деревья, у которых уже нечему меняться.

– Госпожа Торнео. Садитесь.

Она села. Он остался стоять.

– Я уезжаю, – сказал он. – Завтра до света.

Вот.

Она держала лицо. Это она умела лучше всего на свете.

– Надолго, архимаг?

– Не знаю. – Он смотрел в окно. – Впервые за очень много лет – не знаю. Может, до зимы. Может, дольше.

– Куда?

Коррин помолчал.

– В хрониках трёх орденов есть одиннадцать упоминаний о людях, пришедших не отсюда, – сказал он. – Одиннадцать за четыреста лет. Из них девять – сплетни: кто-то кому-то рассказал, что видел. Два – записи очевидцев. Одна из этих двух сделана в трёх днях пути от места, где я родился, и я знаю тот дом. – Он повернулся. – Я собирался туда сорок лет. Всё было важнее.

– А теперь не важнее?

– А теперь у меня в марке живой, – сказал архимаг. – Ходит, ест, вешает людей в Крорне. И у меня есть девочка, которая его позвала и не знает, что позвала, и никто из ныне живущих не может ей сказать, чем это кончается. – Он опустился на второй стул, тяжело, по-стариковски, обеими руками. – Я могу остаться здесь и до самой смерти читать доносы о том, кто с кем шептался на приёме. Или я могу поехать и, может быть, привезти вам ответ. Я стар, госпожа Римма. У меня осталось на один выбор.

Римма сидела прямо.

Он говорит правду. И правда эта – про меня, и мне от неё должно быть тепло.

А мне холодно.

– Вы сказали мне в первый день, – проговорила она ровно, – что пока я в этих стенах и числюсь вашей ученицей, меня не тронет никто. Ни граф, ни двор, ни тот, чьё имя тут не произносят. Что это не любезность, а закон.

– Сказал.

– И что закон этот крепок ровно до тех пор, пока вы стоите за моей спиной.

Коррин посмотрел на неё, и в светлых слишком внимательных глазах впервые за всё время что-то шевельнулось.

– Вы хорошо запоминаете, – сказал он.

– Я запоминаю только плохое. Хорошее не задерживается.

– Это пройдёт. – Он усмехнулся сухо. – Или не пройдёт, тогда из вас выйдет толк.

Он положил ладони на стол.

– Закон никуда не денется. Ученицей вы останетесь, ордена вы не покидаете, и любой, кто поднимет на вас руку внутри этих стен, поднимет её на орден, а не на дом Торнео. Это по-прежнему крепче любой стены.

– Но?

– Но стену надо кому-то держать, – сказал Коррин. – Поэтому слушайте внимательно. Пока меня нет, вами занимается магистр Велла. Всё, что касается вашей силы, вашего обучения и вашей безопасности, – через неё. Я оставляю ей письмо и оставляю ей вас, и это, госпожа Римма, второе по важности из того, что я сейчас делаю.

Дверь открылась без стука – не нагло, а так, как открывают дверь в комнату, куда тебя ждут.

Магистр Велла оказалась немолодой женщиной с прямой спиной и приятным, ничем не примечательным лицом – из тех лиц, которые в толпе не запоминаются, а вблизи оказываются добрыми. Одета была просто, чище и опрятнее всех в ордене. Она поклонилась Римме первой, прежде чем архимагу, и поклон вышел не церемонный, а какой-то домашний.

– Госпожа Торнео. – Голос у неё был низкий и спокойный. – Я знаю, что вы устали от того, что вас передают из рук в руки.

Римма не нашлась, что ответить.

– Вам не надо ничего говорить, – сказала Велла. – Я к вам подойду завтра после занятия, и мы поговорим о деле. Пока – одно. Спите вы плохо, едите вы мало, и вино вам не помогает.

Кровь бросилась Римме в лицо.

– Я не…

– Помогает пропустить ночь, – спокойно закончила Велла, – а не проспать её. Я не собираюсь вас за это стыдить, госпожа. У половины ордена то же самое, а у другой половины хуже. Я собираюсь давать вам отвар, от которого вам будет тяжелее вставать, но легче ложиться. Согласны – приходите. Не согласны – не приходите, вы ни дитя.

Вот теперь я понимаю, зачем он её оставляет.

Она за две минуты сказала мне то, чего остальные не сказали за месяц, и не сделала при этом ни одного лишнего движения.

– Согласна, – сказала Римма.

– Вот и хорошо. – Велла снова поклонилась. – Архимаг, я подожду за дверью.

Она вышла. Коррин смотрел ей вслед.

– Тридцать один год со мной, – сказал он. – Половина ордена её боится, вторая половина к ней ходит, когда болеет. Я ей верю больше, чем себе.

– Почему?

– Потому что себе я верю плохо. – Он поднялся, придерживаясь за стол. – Теперь последнее, и слушайте это, госпожа Римма, внимательнее всего остального.

Она встала тоже.

– Ваша сила не растёт, и вас это мучает, – сказал архимаг. – Я знаю. Майза докладывает. Вы стоите в звенящем зале и не можете поднять каплю, и вам стыдно, и вы решили, что вы жалкая.

– А это не так?

– Это ровно наоборот. – Коррин смотрел ей в лицо. – Она не спит, госпожа. Она копится. Она не выходит через ладонь, потому что ладонь – дверь, и вы её не можете открыть, сколько ни бейтесь. Но когда вы подберете ключ. Постарайтесь открыть её медленно.

– Медленно открыть?

– Именно.

Он подошёл к окну.

– Вот что я хочу, чтобы вы поняли до того, как это случится. Когда дверь откроется – а она откроется. Если вы резко её распахнёте, из вас выйдет разом всё, что копилось. Не капля. Всё. И в тот момент, госпожа Римма, вы не будете хозяйкой. Хозяином будет голод.

Он помолчал.

– Я говорил вам в поместье, что магия крови сожрёт вашу личность, если вы не возьмёте эмоции под руку. Тогда вы решили, что это присказка старика. Сейчас я скажу иначе, потому что времени у меня нет на присказки. – Он обернулся. – Вы сделаете что-то страшное. Скоро. И вы этого не выберете. Единственное, что вы можете выбрать заранее, – что вы будете думать о себе на следующее утро.

Внизу, под окном, зажёгся ещё один фонарь. Потом ещё.

– Я не поняла, – сказала Римма.

– И слава богам, – сказал архимаг Коррин. – Поймёте – вернусь, обсудим. Доброй ночи, госпожа Торнео.

Ночью она не пила.

Не из решимости – просто кувшин остался внизу, а идти было лень, и она лежала в темноте, обхватив колени, и слушала, как за дверью, ходят слуги.

Эда спала с ней в комнате, на узкой кровати стоящей у двери. Дышала Эда неглубоко. Она всегда так спала – чутко, будто держала где-то внутри натянутую нитку, чтоб дёрнуло от первого скрипа.

Все в этом замке так спят. Дядя – потому что война. Бренн – потому что служба. Эда – потому что…

Мысль не додумалась. Мысли в последнее время не додумывались до конца – они начинались, доходили до середины и осыпались, как та капля.

Она уснула незаметно и проснулась среди ночи от того, что ей стало ясно.

Не страшно. Именно ясно – той дурной, стеклянной ясностью, какая бывает в четыре утра, когда всё видно и ничего нельзя. Она лежала и думала о белых точках фонарей вдоль набережной, которые горят потому, что где-то в подвале сидят люди и держат огонь.

Он уехал.

Он не бросил меня. Он поехал за ответом, потому что ответ мне нужнее, чем старик у двери.

И всё-таки он уехал, и завтра в этом городе не станет ни одного человека, чьё слово выше слова графа Айронвейла.

Рана под повязкой ныла и тянула в такт сердцу.

И где-то очень далеко, за лесами, за трактами, за всем этим спящим белым городом, нитка дёрнулась. Коротко. Сильнее, чем в прошлый раз.

Римма лежала, не двигаясь, и считала удары, пока не отпустило.

Утром Коррина уже не было в Солдаре, а к полудню об этом знали все.

Она поняла это не из объявления. Объявления не было. Она поняла по коридору.

Коридор был тот же, и люди в нём были те же, и звенело так же. Просто её перестали задевать плечом. Двое, что месяц смеялись ей в спину, отступили к стене раньше, чем она поравнялась, и один зачем-то поклонился. Мастер по стихиям, глухой на оба уха, поздоровался первым.

Что происходит? Почему они так себя ведут?

Вчера я была девчонкой при живом архимаге, и меня можно было толкать. Сегодня я девчонка при уехавшем архимаге, и меня надо трогать осторожно – вдруг он вернётся.

В зале Майза поставила её на то же место, что и все двадцать шесть раз до этого.

– Ладонь.

Римма разбинтовала.

И в этот момент у дальней стены снова лопнула чья-то кожа.

Это вышло глупо и мелко: у худого мальчишки в сером, того самого, с рассечённой бровью, что-то не получилось. Он ойкнул и зажал рот руками, а у его напарника из носа пошла кровь.

Кто-то охнул. Кто-то побежал за тряпкой. Майза повернула голову.

А Римму согнуло.

Не от боли. Внутри неё что-то встало и потянулось – само, с той жадной, радостной готовностью, с какой пёс срывается на свист, – и она успела только вцепиться здоровой рукой в столешницу.

Кровь у мальчишки поднялась с пола.

Не вся – с ложку, две. Тёмные капли оторвались от досок и пошли вверх, ровно, без дрожи, и повисли в воздухе на высоте её плеча.

И двинулись.

Капли прошли мимо учеников, в двух шагах, не свернув и не замедлившись, и пошли через зал ровной низкой цепочкой, туда, где не было никого кроме Риммы.

Она рванулась внутрь себя – туда, где всё это время была пустая полка, – и вцепилась, и потянула на себя, и первый раз за двадцать шесть занятий там, внутри, оказалось не пусто, а полно до краёв, и оно рвалось наружу мимо неё, как вода мимо ладони.

Капли дрогнули.

И осыпались.

Кровь упала на пол сразу вся, шлёпнув мокро и некрасиво, и мальчишка заорал, а от Риммы шарахнулись – не двое, не трое, весь зал разом, скамьи загрохотали.

Она стояла посреди звенящего зала, зажимая ладонь, и по подбородку у неё текло, и в ушах было тихо.

Майза подошла первой. Единственная.

– Ну вот. Уже что-то. Видела? – спросила она очень спокойно.

– Видела, – сказала Римма.

– И что это было? Почему прервала?

Римма смотрела на тёмное пятно на полу.

Чужая кровь встала и пошла ко мне. Я её не звала. Она сама меня заметила.

– Ничего, – сказала Римма ровно. – Испугалась и не удержала.

Майза посмотрела на неё долгим, усталым, всё понимающим взглядом человека, который много работает и мало спит.

– Ну-ну, – сказала она. – Иди умойся.

Римма пошла к дверям – прямо, ровно, не глядя ни на кого, потому что смотреть было нельзя.

Он сказал: сила ищет свою дверь. Он не сказал, как её открыть плавно.

Я не хозяйка. Я открою её резко и будет беда. Как я буду к себе относиться после этого?

В коридоре ей поклонились ещё двое.