Текст книги "Кровь и железо: Вятский Чужак (СИ)"

Автор книги: Роман Артемьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

В первый день, у брода, Эда вдруг сказала, ни к кому не обращаясь:

– Хоть бы боги дали сухую погоду.

Бренн хмыкнул.

– Богов у нас поминают в трёх местах, – сказал он. – В суде, в клятве и когда молотком по пальцу. В остальное время они не мешают. И слава им за это.

Эда фыркнула и замолчала.

Они проехали брод. Вода была низкая, лошади шли спокойно.

Римма ехала и думала о своём сне.

Сотни в капюшонах. Пение. Здание, у которого нет названия.

Она перебирала в памяти всё, что читала: хроники Торнео, старые своды законов, книги о войнах. Богов там поминали ровно так, как сказал Бренн, – в присяге и в судебной формуле. Никаких храмов. Никаких хоров. Никаких костяных колонн.

Если такого не строят – значит, строили. Когда-то.

Мысль была неудобная, и она её отложила. Не выбросила. Отложила.

* * *

Городок в конце первого дня назывался так незапоминающе, что она забыла название, едва въехали. Гостиница была чистой, с запахом жареного лука и дешёвого эля. Эда пошла устраивать комнаты, Бренн – расставлять людей.

Комната Риммы была наверху, окном во двор. Она сидела у стола и крутила в пальцах монеты, которых Гаспар дал в избытке. Думала о том, сколько здесь стоит хлеб, сколько конь и сколько человек.

Потом на лестнице послышались шаги.

Тяжёлые, неосторожные. Не Эда – та ходила тихо. Не Бренн – тот ходил как кот.

Стук. Резкий, нетерпеливый.

– Госпожа. Откройте. Срочное письмо от вашего отца.

Римма не двинулась.

Гонец? Здесь? Ночью?

Гонец от отца шёл бы к Бренну. Гонец от отца не стучал бы в дверь женской комнаты в полночь, минуя сорок человек охраны во дворе.

– Госпожа? – Голос стал настойчивее. – Это срочно.

Она молчала. Стояла в трёх шагах от двери и слушала собственное сердце.

– Госпожа, я не могу ждать.

Ручка дёрнулась.

И тогда рука её вспыхнула болью.

Не порезом – изнутри, будто под повязкой развернулось что-то живое. Ткань потемнела мгновенно. Кровь пробила бинт и пошла не вниз, как положено крови, а вверх: тонкой струйкой поднялась над ладонью, свилась в воздухе тугим маленьким фонтаном и повисла, дрожа.

Римма смотрела на неё и не дышала.

Кровь висела перед ней, тёмная, живая, и медленно поворачивалась – как поворачивается голова зверя на звук.

За дверью что-то произошло.

Не крик. Возня – короткая, глухая, будто человек оступился и налетел плечом на стену. Потом всё стихло, разом, как обрезало.

Фонтанчик осыпался. Две капли упали на половицу и остались лежать, чёрные в темноте.

Стук.

– Госпожа Римма? – Голос Эды, обычный, чуть сонный. – Всё хорошо? Мне послышалось.

Римма подошла и открыла дверь.

Коридор был пуст. Эда стояла со свечой, в наспех накинутом платке, босая. Больше никого.

– Ко мне стучали, – сказала Римма. – Мужчина. Назвался гонцом отца.

Эда посмотрела ей за плечо, в комнату. Потом в коридор. Потом снова на неё.

– Я никого не видела, госпожа, – сказала она. – Я шла по коридору, на лестнице никого не было. Там солдаты стоят, они бы чужого не пустили.

Пауза.

– Может, это сны ваши, госпожа. Вам бы поспать. – Она склонила голову. – Простите мою наглость. Принести успокаивающего отвара?

Римма посмотрела на её лицо – круглое, привычное, встревоженное ровно настолько, насколько положено тревожиться служанке, которую разбудили.

– Не нужно, – сказала Римма.

– Хотите, посплю у вас на полу?

– Нет. Иди.

Эда поклонилась и ушла.

Римма закрыла дверь. Постояла. Потом опустилась на пол и потрогала пальцем каплю на половице. Кровь была ещё тёплая. Своя.

Она перебинтовала руку сама, в темноте, зубами затягивая узел.

Легла.

И заснула быстрее, чем ожидала.

* * *

Утром она вышла раньше, чем её разбудила Эда. Неожиданно для себя она выспалась: дурные сны подарили ей ночь отдыха, и за это она была им благодарна.

Двор внизу уже жил: лошади, голоса, звон ведра. Бренн распоряжался, кто-то ругался с конюхом из-за овса. Обычное утро, серое и деловое, и после ночи оно казалось почти оскорбительно спокойным.

Римма прикрыла за собой дверь – и остановилась.

На дощатом полу, у самого порога, темнело пятнышко. Небольшое, с виноградину, уже впитавшееся. Рядом – россыпь мелких капель, будто кто-то встряхнул мокрой рукой.

Она подняла глаза. На бревенчатой стене напротив двери, на уровне груди, – ещё капли. Три или четыре. Тонкие, вытянутые: так брызжет, когда бьют.

Римма опустилась на корточки. Тронула пятно. Сухое.

И вот тогда она почувствовала запах.

Не носом. Чем-то другим, что появилось в ней недавно и чему ещё не было имени. Кровь пахла тепло, тяжело, металлом и солью – и запах был чужим. Не её. Ей не нужно было объяснять, откуда она это знает. Она просто знала, так же ясно, как знала, какого цвета небо.

Она сидела на корточках у собственного порога и думала – ровно и медленно, как учил отец.

Человек стучал в мою дверь. Дёргал ручку. За дверью была возня. Здесь его кровь.

Значит, в коридоре был кто-то ещё.

Эда пришла через минуту – и не увидела ни человека, ни крови. И пятна на стене на уровне груди тоже не увидела. Было темно, и она была сонная.

Всё бы ничего. Но она сказала что никого не видела.

Чья это кровь и что тогда слышала Эда?

Внизу Бренн крикнул, что лошади готовы.

Римма поднялась, вытерла палец о подол – так, чтобы не осталось следа, – и пошла вниз, придерживая перебинтованную руку.

Оседлали лошадей, и отряд двинулся на Солдар.

– Сир Бренн. Вы служите отцу тридцать лет. Вам никогда не хотелось… не служить?

Он подумал. Не отмахнулся – правда подумал.

– Хотелось, госпожа. Пару раз. – Он поправил повод. – Только это невозможно. Ваш отец не волен отпустить марку. Вы не вольны перестать быть его дочерью. Я не волен снять присягу. – Пауза. – Даже ваш барон-иномирец не волен отказаться от титула и приказа маркграфа.

– И что же, никто не свободен?

– Свободен, госпожа. – Бренн смотрел на дорогу. – Каждый выбирает, чем себя привязать. А потом живёт с тем, что выбрал.

Эда ехала рядом и вполголоса переругивалась со своей лошадью.

Отец привязан маркой. Бренн – присягой. Виталий – титулом и тем, чего мы оба не понимаем.

А у неё – жалованье. Три медяка в месяц, стол и кров. Тоньше цепи не бывает: порви и уходи, никто не хватится.

И всё равно она здесь. Ночью встаёт на стук. На полу спать просится.

Римма смотрела на неё.

Из всех, кто едет сейчас по этой дороге, только она держится не за цепь.

Потом снова подумала о словах Бренна.

Он неправ. Я не выбирала. Меня выбрали.

Но лицо было ровное.

Это она умела.

Глава 17 Осада

Виталий

Ворота были открыты.

Не выломаны, не сорваны с петель – просто открыты. Одна створка вросла в землю нижним углом, и её, судя по бурьяну в проёме, не двигали года три. Вторая висела на одной петле и чуть покачивалась.

Виталий остановил телегу перед этим проёмом и некоторое время смотрел.

Крепость. Моя крепость.

Стена шла от ворот в обе стороны – сухая кладка, местами провалившаяся, поросшая по гребню травой и молодыми деревцами. С правой стороны в ней зияла дыра, через которую свободно прошла бы корова. Внутри двора – сараи с проваленными крышами, кучи мусора, козы. Главная башня стояла в глубине: приземистая, тяжёлая, единственное, что здесь построили на совесть. Из бойницы второго яруса тянулся дым.

Кто-то там топил печь. В июле.

На стене, у ворот, стояли двое. Копья держали так, как держат жерди, – прислонив к плечу и не думая о них. Один был откровенно пьян: стоял, покачиваясь, и глядел на приехавших с тем ленивым любопытством, с каким смотрят на телегу с навозом.

За спиной у Виталия молча остановились Викель и четверо. Радим на своей кляче остался чуть позади.

– Ну и? – сказал Викель, не поворачивая головы. – Заезжаем, барон?

– Погоди.

Виталий смотрел не на башню. Он смотрел на людей.

Их набралось десятка полтора – гарнизон, надо полагать. Выходили из сараев, из-под навеса, откуда-то из-за конюшни. Не строились, не хватались за оружие – просто выходили и смотрели. Кожаные куртки, ржавые шлемы у половины, у троих вообще ничего, кроме дубин. Мужики как мужики. Немолодые, мятые, с красными лицами.

Пятнадцать. Может, шестнадцать. Ни одного, кто держал бы копьё правильно.

А ещё дальше, у самой деревни, стояли крестьяне. Их было больше – десятка три, – и они не подходили. Смотрели издалека, из-за плетней, из-за телег, как смотрят на грозу, которая идёт стороной и может свернуть.

Виталий слез с телеги. Отряхнул штаны. Пошёл вперёд.

Из башни навстречу вышел старик.

Он был не таким, каким Виталий его представлял. Не жирный, не наглый. Высокий, сухой, с прямой спиной, в старой, но чистой одежде. Седые волосы зачёсаны назад. На поясе – меч, и по тому, как он висел, было видно, что человек носит его всю жизнь.

Он спустился с крыльца, остановился в десяти шагах и сложил руки за спиной.

– Кастелян Гурт, – сказал он. Не поклонившись. – Управляю Крорном пятнадцать лет. С кем имею честь?

– Виталий. Барон Крорнский.

Он достал печать. Показал.

Гурт посмотрел на неё внимательно, дольше, чем нужно, – и Виталий понял: старик читает не печать. Читает его самого.

– Слышал, – сказал Гурт наконец. – Иномирец, которого маркграф поднял в бароны за поединок. Весь тракт об этом говорит. – Пауза. – Что ж. Добро пожаловать, господин.

– Спасибо.

– Только вот в чём дело. – Кастелян не двинулся с места. – Маркграф Торнео должен мне жалованье за четыре года. Мне и людям. Пятнадцать лет я держал эти стены, кормил гарнизон из своего кармана и не получил ни медяка. Пока долг не будет возмещён, я не сдам ключей и не съеду из башни. Это моё право по обычаю.

Он произнёс это ровно и почти скучающе – как человек, который повторял такое не раз и знает, что работает.

За его спиной ухмыльнулись. Кто-то из гарнизона хмыкнул. Один сплюнул.

Виталий помолчал.

Ключей. Он сказал – ключей. От ворот, которые не закрываются.

Ладно. Поговорим на твоём языке, старик.

– По обычаю, – повторил Виталий. – Хорошо. Тогда по обычаю и спрошу.

Он шагнул ближе к башне, задрал голову к перилам.

– Пятнадцать лет ты кормил гарнизон из своего кармана. Ни медяка, говоришь, не видел. – Он повёл рукой по двору: пьяный на стене, обглоданные кости у костра, дыра в стене, в которую пройдёт корова. – Небогато кормил. А карман-то откуда?

Лицо Гурта не дрогнуло. Совсем.

Вот это интереснее любого ответа. Человека, которого ткнули в карман, обычно перекашивает. Машет руками, зовёт бога в свидетели. А ты стоишь. Ты знал, что я спрошу. И заранее решил, что не ответишь.

– Не понимаю, о чём вы, господин.

– Понимаешь.

Виталий не стал спорить. Спорить было не с кем – старик и не думал ничего доказывать.

– Маркграф тобой недоволен, Гурт. Тем, как ты держал его крепость. Стенами, воротами, гарнизоном, который жрёт у крестьян. Тем, куда пятнадцать лет утекали деньги. Он не прислал бы меня, будь он доволен. И к себе бы не звал.

Он выждал.

– Так что дорог у тебя две. Первая – садишься на коня и едешь к маркграфу. Сам. Сегодня. Отвечать за пятнадцать лет.

Про вторую Виталий не сказал ничего.

И не нужно было. Гурт стоял и слушал то место, где должна была быть вторая дорога, – и по лицу его было видно, что считать он умеет не хуже своих крестьян.

Тишина стала другой.

Викель за спиной чуть переступил с ноги на ногу – Виталий услышал, как скрипнула кожа.

– Ладно, – сказал Виталий громко, так, чтобы слышали все. – Давай по-простому. Я не буду спорить с тобой про обычай. Я не юрист.

Он обвёл рукой стены.

– Я осадил вашу крепость.

Кто-то из гарнизона фыркнул. Пьяный на стене заржал в голос.

– Смейтесь, – согласился Виталий. – Только посчитайте. Ворота у вас не закрываются – я в них въехал на телеге. В стене справа дыра, в которую пройдёт корова. Прятаться вам негде. Провизии в крепости нет – я вижу ваши рожи, вы жрёте у крестьян, а не из амбара. Амбара у вас вообще нет, я его отсюда не вижу.

Он повернулся к деревне.

– А крестьян я к вам больше не пущу. С сегодняшнего дня. Ни хлеба, ни воды, ни бабы.

Он повернулся обратно.

– Так что вы уже в осаде. Просто ещё не заметили.

Смеяться перестали.

– Теперь считайте дальше. Со мной пятеро. Сир Викель – рыцарь маркграфа, мастер меча и боевой маг огня. Четверо солдат Торнео, каждый воевал. – Он сделал паузу. – И я. Вы слышали, что я делаю руками, если вам про меня рассказывали. Если не слышали – спросите вон у того, который на стене. Он, кажется, знает, раз так весело ему.

Пьяный перестал качаться.

– Вас пятнадцать, – продолжал Виталий. – Пятнадцать пьяных мужиков с дубьём. Бросьтесь на нас – половина ляжет во дворе, остальные побегут через дыру в стене. И вот тут начинается самое интересное.

Он подождал.

– Тех, кто побежит, я не буду ловить. Их поймают крестьяне. Знаете почему? Потому что я объявлю: кто приведёт мне живого солдата Крорнской крепости – освобождается от податей на два года.

Вот тут по двору прошёл настоящий шорох. Не страх – расчёт. Виталий видел, как несколько человек переглянулись.

Работает. Средневековые они или нет, а считать умеют.

– Ну и последнее, – сказал он. – Тех, кто переживёт бойню, повесим. Всех. Викель, у нас верёвка есть?

– Найдём, барон, – отозвался Викель скучающе. Он даже не смотрел на гарнизон. Он смотрел на кастеляна, и рука у него лежала на рукояти.

– Найдём, – согласился Виталий. – Так вот. Я даю вам час.

Он огляделся. У ближнего сарая, в куче хлама, торчала жердь. Виталий выдернул её, подошёл к середине двора – туда, где солнце било ровно, – и всадил в землю. Жердь встала криво, он подбил её каблуком и выпрямил.

Тень легла на утоптанную землю чёрной полосой.

Виталий носком сапога провёл черту у самого её конца. Потом отступил на шаг и провёл вторую – там, куда тень доползёт, когда солнце сдвинется.

Все смотрели. Даже пьяный на стене перестал качаться и вытянул шею.

– Вот час, – сказал Виталий и показал на землю. – Тень пойдёт отсюда сюда. Никто из вас потом не скажет, что я не дал времени или обманул со счётом. Считать умеет каждый – тут и считать не надо, тут глядеть надо.

Он выпрямился.

– За этот час вы решаете сами. Если вы свяжете своего кастеляна и вынесете его сюда, во двор, – все останетесь живы. Все. Я даже не буду разбираться, кто из вас что делал последние пятнадцать лет. Считайте, что я приехал сегодня утром и родился вчера.

Пауза.

– А если через час он всё ещё будет стоять на этом крыльце свободным человеком – значит, вы выбрали его. И тогда вы все умрёте вместе с ним.

Он развернулся и пошёл к телеге.

– Господин, – сказал Гурт ему в спину. Голос у него был ровный, но что-то в нём переменилось. – Вы понимаете, что это разбой? Я служу маркграфу. Я вассал Торнео. Убийство королевского служителя без суда…

Виталий остановился.

– Тебя вызывали ко двору, – сказал он. – Осенью. И зимой. И весной. Маркграф ждал тебя три раза, и три раза ты присылал вместо себя жалобу на нехватку денег.

Гурт молчал.

– Я стоял в том зале, – сказал Виталий. – Я слышал, как он про тебя говорил. Слово в слово: пусть уступит место тому, кто справится. Или не уступит.

Он подождал.

– Вот я и приехал. Занять место. – Пауза. – А как ты его уступишь – это уже твоё дело, старик.

– Я тебя не убиваю, – добавил он, поворачиваясь обратно к воротам. – Я тебя даже не трогаю. Я просто ухожу за ворота и жду. Всё, что случится дальше, случится между тобой и твоими людьми. – Он всё-таки обернулся. – Ты пятнадцать лет их кормил из своего кармана, старик. Вот и проверим.

Он сел на телегу. Викель развернул коня. Четверо солдат Торнео молча вышли за ворота и встали полукругом в тридцати шагах – не приближаясь, не угрожая, просто перекрыв дорогу.

Радим слез с клячи и сел рядом с колесом, в тени.

– Час, господин? – спросил он тихо.

– Час.

– Много даёте.

Виталий посмотрел на него.

– Ты бы сколько дал?

Старик пожевал губами.

– Столько же, – сказал он. – Чтоб успели испугаться по-настоящему. Со страху человек сначала злится, а уж потом соображает. А злость с него сходит быстро. Скорее, чем ведро из колодца вытянешь.

Радим. Я тебя не зря нанял.

Ждали молча.

Виталий сидел на телеге, свесив ноги, и смотрел на открытые ворота. Внутри двора не было видно ничего – только слышно. Сначала громко. Потом громче. Один голос – высокий, срывающийся – что-то доказывал, другой рычал в ответ. Потом всё стихло.

Вот сейчас они соображают.

Он поймал себя на том, что дышит ровно и что ему совсем не страшно. Странно. Ещё месяц назад его выворачивало над трупом мага в лесу. А сейчас он спокойно сидит на телеге и ждёт, свяжут человека или нет, – и понимает, что если не свяжут, ему придётся заходить внутрь и убивать.

И зайду. Вот что самое паршивое. Зайду и буду убивать.

Он посмотрел на свою руку. Обычная рука. Мозоли от вожжей.

Тень ползла.

Виталий поглядывал на неё через открытые ворота – чёрная полоса от слеги тянулась к первой черте, лениво, будто нехотя. До второй ей было ещё далеко.

Из ворот донёсся крик – короткий, злой, сразу оборвавшийся. Потом грохот, будто перевернули стол. Потом много ног.

Викель чуть шевельнул поводом.

– Идут, барон.

Они вывалились из ворот кучей.

Не строем – толпой, толкаясь, торопясь, будто боялись опоздать. Впереди двое волокли кастеляна. Руки у него были стянуты за спиной поясным ремнём, губа разбита, седые волосы вылезли из зачёса и висели на лицо. Он не сопротивлялся. Шёл сам, только его всё равно волокли – на всякий случай, чтобы было видно, как стараются.

Меча на нём уже не было. Меч нёс третий, держа обеими руками и вытянув вперёд, как несут что-то горячее.

Гурта швырнули на землю у самой телеги. Он упал на колени, потом на бок, неловко, потому что руки были связаны.

Никто не сказал ни слова.

Виталий слез с телеги и посмотрел на них.

Пятнадцать человек стояли перед ним и дышали. Кто-то смотрел в землю. Один – здоровый, лысый, с рассечённой бровью – глядел прямо и с вызовом, но и он молчал.

Виталий посмотрел на слегу.

Тень не дошла и до середины.

Минут двадцать пять. От силы.

Пятнадцать лет – и двадцать пять минут.

– Тень не дошла и до середины, – сказал он вслух. – Быстро.

Никто не ответил.

Он обошёл кастеляна. Тот лежал на боку и смотрел вверх, на него, и в глазах у него не было ни страха, ни ненависти. Была усталость – тяжёлая, старая, будто он это заранее знал.

– Пятнадцать лет, – сказал Виталий.

– Пятнадцать лет, – согласился Гурт. Разбитая губа мешала ему говорить, и слова выходили влажными. – А вы им пообещали жизнь, и им хватило. – Он попытался усмехнуться и скривился. – Учитесь, господин. Это и есть Крорн.

Виталий выпрямился.

– Поднимите его, – сказал он. – И не бейте больше. Он мне нужен говорящим.

Двое подхватили старика под мышки.

Виталий пошёл к воротам.

Он прошёл через створки – мимо той, что вросла в землю, – и вошёл во двор. Никто не сказал ему ни слова. Пятнадцать человек расступились и остались стоять за спиной.

Ну вот. Барон Крорна прибыл в свою вотчину.

Ни одного удара. Даже меча не вынул.

Он остановился посреди двора, среди мусора и козьего помёта, и понял, что руки у него трясутся.

Ага. Вот теперь можно.

Он сжал кулаки и подождал, пока пройдёт.

Крестьяне у деревни не разошлись.

Они всё так же стояли за плетнями и телегами – только теперь их стало больше, и они подошли ближе. Виталий видел лица: раскрытые рты, круглые глаза. Одна баба держала руку у горла. Мужик рядом с ней что-то быстро говорил соседу, тыча пальцем в сторону ворот.

Радим, оказавшийся рядом, проследил его взгляд и кашлянул.

– Обалдели, господин.

– Заметил.

– Вы не поняли. – Радим говорил тихо, глядя не на Виталия, а на крестьян. – У них тут пятнадцать лет ничего не происходило. Ну, брали лишнего. Ну, били иной раз. Так везде бьют. А тут приехал человек, за час осадил свою же крепость, и гарнизон сам вынес хозяина, связанного, во двор. – Он покачал головой. – Такого они не видели никогда. И теперь думают одно: если он так с кастеляном – что он сделает с нами?

Виталий посмотрел на него.

– И что мне с этим делать?

– Разговаривать, – сказал Радим. – Сегодня же. Пока не придумали сами.

Викель нашёл его у башни через час.

Кастелян сидел в подвале – в единственном помещении, где дверь запиралась снаружи и не гнила. Гарнизон стоял у сарая, никем не тронутый, и ждал, что с ним будет. Ждали давно, и это было хорошо.

– Барон.

– Викель.

Рыцарь встал рядом, скрестив руки, и посмотрел на пятнадцать человек у сарая.

– Что с ними делать? – спросил Виталий.

– А что вы им обещали?

– Жизнь. И что не буду разбираться, кто чем занимался.

– Значит, жизнь оставим, и разбираться не будете. – Викель пожевал то, что вечно жевал за щекой. – Слово барона – вещь дорогая, барон. Дороже, чем пятнадцать пьяниц.

– Я не про это. Я про то, что мне с ними делать дальше. – Виталий помолчал. – Викель, они сдали своего командира прежде, чем тень дошла до середины. Человека, который их пятнадцать лет кормил. Как я могу такому оружие в руки дать?

Викель хмыкнул.

– А вот тут вы, барон, не с той стороны смотрите.

– Просвети.

– Люди не сдают того, кого уважают. – Он сплюнул в бурьян. – Значит, не уважали. Значит, было за что. Может, он их и кормил, только, судя по рожам, кормил не досыта, а вот сам ел неплохо: видали, какая на нём рубаха чистая? В крепости, где амбара нет.

Виталий подумал.

– То есть виноват сам.

– Сам, – согласился Викель. – Начальник, которого свои вяжут, не дождавшись, пока тень пройдёт черту, – плохой начальник. И его дело, не их. – Он повернулся. – А эти – обычные мужики. Спились, разленились, но не изменники: изменять им было некому, у них и головы для этого нет. Дайте им кормёжку, дайте работу, дайте одного нормального человека над ними – и через месяц половина будет стоять на стене трезвая.

– А вторая половина?

– А вторую половину я отсею. – Викель улыбнулся тонко и нехорошо. – С вашего позволения, барон, я их посмотрю. Пару дней. Погоняю, погляжу, кто пьёт, кто ворует, кто языком чешет с чужими. Потом скажу, кого гнать.

– Гнать куда?

– В деревню. Пахать. – Он пожал плечами. – Крестьянин без солдата проживёт. Солдат без вас – нет.

Виталий кивнул.

– Делай.

– И вот ещё что, барон. – Викель посмотрел на него сбоку. – Хорошо вы сегодня сделали. Красиво. Никого не убили, крепость взяли, все всё поняли. – Пауза. – Но теперь они знают, что вы не убиваете. Так что второй раз этот фокус не пройдёт. Второй раз придётся вешать.

– Знаю, – сказал Виталий.

Знаю, Викель. Именно поэтому у меня и трясутся руки.

Крестьян он собрал к вечеру, на утоптанной площадке между деревней и воротами.

Пришли почти все – дворов было десятка два, и от каждого явился кто-то. Мужики стояли впереди, бабы позади, дети висли на плетнях. Все молчали и смотрели.

Виталий влез на телегу, чтобы видели.

– Меня зовут Виталий, – сказал он. – Я барон Крорна. Маркграф Торнео дал мне эту землю и вас вместе с ней. Я здесь надолго.

Молчание.

– Дальше будет неприятная часть. Я не буду обещать вам, что станет легче. Не знаю. Врать не хочу. – Он обвёл их взглядом. – Но три вещи я вам скажу сразу, и они не изменятся.

Он загнул палец. Получилось похоже на Геллерта, и он поймал себя на этом, но продолжил.

– Первое. Гарнизон больше не берёт у вас ничего. Ни зерна, ни кур, ни девок. Ничего. Кто возьмёт – я его повешу. Если возьмут, а вы промолчите – я всё равно узнаю, и виноват будет он, не вы.

Кто-то в толпе кашлянул. Больше ничего.

– Второе. Подати вы платите мне и только мне. Один раз в год. Сколько – скажу, когда посчитаю, сколько у вас есть. Считать буду не по бумажке, а ногами: пройду по дворам и посмотрю сам.

– А третье? – крикнул кто-то сзади. Голос был нахальный и молодой.

Ага. Уже разговаривают.

– А третье – у меня нет людей, – сказал Виталий просто. – Крепость разваливается, стены нет, ворота не закрываются. Мне нужны каменщики, плотники, кузнец. Мне нужны руки. Я плачу деньгами.

Толпа зашевелилась. Слово «деньгами» здесь, судя по всему, слышали нечасто.

– Настоящими деньгами, – повторил Виталий. – Не долей от урожая, не обещаниями. Монетой, в руки, в конце недели.

– А если работы больше не будет? – крикнул тот же голос.

– Тогда я вам не заплачу, – сказал Виталий. – Но работа будет. Стену чинить года три.

Кто-то засмеялся. Хороший был смех – не злой.

И тогда, наконец, они начали говорить.

Сначала один – старик с трясущейся головой, про то, что мост через ручей на нижней дороге провалился ещё позапрошлой весной и телега не проходит, и зерно возить приходится в обход, за полдня. Потом баба – про волков: три овцы за месяц, а мужики боятся идти в болото. Потом мужик, злой и трезвый, – про кастеляна: что тот забирал не по норме, а «сколько глаз ляжет», и что в прошлом месяце забрал у него дочь на неделю в крепость, и вернул.

На этом месте Виталий перестал смотреть на толпу и посмотрел на этого мужика отдельно.

– Как звать?

– Ошим.

– Ошим, ты подойдёшь ко мне вечером. Один. И расскажешь подробно.

Мужик кивнул. Глаза у него были сухие и очень нехорошие.

Жалобы шли ещё долго. Мельница не работает, потому что жёрнов треснул. Колодец в дальнем конце деревни солёный. Соль дорогая, соли нет вообще. Кузнец умер два года назад, а нового нет, и подковы возят из Озёрного, за три дня пути.

Виталий слушал и складывал это в голове, и голова довольно быстро переполнилась.

Так. Мне нужен человек, который будет всё это помнить за меня.

Он посмотрел на Радима, который стоял в стороне, у колеса телеги, и слушал внимательнее всех.

– Радим. Иди сюда.

Старик подошёл, недоумевая.

Виталий повернулся к толпе.

– Это Радим. Он с сегодняшнего дня староста Крорна.

Толпа притихла.

– Он не здешний, – сказал Виталий раньше, чем это сказали ему. – Я знаю. Ему это даже на руку: у него тут нет ни свояков, ни должников, ни бабы, ради которой он вам что-то простит. – Пауза. – Все ваши дела он будет вести и приносить мне. Спорить с ним – то же, что спорить со мной. Обманете его – обманете меня.

Он посмотрел на Радима.

– Ты не отказался?

– Да я вроде и не соглашался, господин, – сказал старик тихо.

– Ну так откажись. Прямо сейчас, при всех.

Радим постоял. Пожевал губами. Потом снял с головы что-то вроде шапки и неловко поклонился.

– Не откажусь, – сказал он.

Стемнело.

Деньги он считал дважды.

Первый раз сбился на середине, потому что монеты были разные – золото Воренна, золото с чужим профилем, серебро трёх чеканок, – и всё это лежало в кошеле Геллерта вперемешку. Виталий ссыпал их обратно, выругался и начал заново, раскладывая столбиками, как учили в школе.

Вышло тридцать восемь золотых, шестнадцать серебряных и горсть меди.

Он посмотрел на эти столбики и понял, что не имеет ни малейшего понятия, много это или мало.

Отлично. Барон. Двадцать один год, высшее незаконченное, финансовая грамотность на нуле.

– Викель!

Рыцарь пришёл не сразу – судя по запаху, от лошадей. Встал в дверях, глянул на стол.

– Считаете, барон.

– Считаю. – Виталий подвинул к нему свечу. – Тридцать восемь золотых и мелочь. Скажи мне честно: это сколько?

Викель подошёл, посмотрел. Взял одну монету, повертел, положил обратно.

– Это много, – сказал он. – Если не дурить – очень много.

– Насколько?

Викель отодвинул стул ногой и сел без приглашения, чего раньше не делал.

– Хороший наёмник – серебряная монета в месяц и кормёжка. Плохой – полсеребра, и толку от него полстолько же. – Он загнул палец. – В золотом двадцать серебряных. Считайте сами.

Виталий посчитал.

Тридцать восемь золотых. Семьсот шестьдесят серебряных.

Тридцать человек на год – триста шестьдесят. Плюс кормить.

– Тридцать солдат я могу держать год, – сказал он. – И останется больше половины.

– На бумаге, – согласился Викель. – Только у вас крепость. Камень надо возить, известь жечь, плотникам платить, лес валить. Кузнеца заводить с нуля: горн, наковальня, уголь, инструмент. Одна наковальня – золотой, и это если найдёте. – Он пожевал. – Вот ваши тридцать восемь и растаяли.

– Значит, не хватит.

– Хватит. На год хватит. Не хватит на всё сразу. – Викель посмотрел на него. – Маркграф вам не милостыню дал, барон. Он дал вам ровно столько, чтобы вы успели. Он же вам и сказал, чего хочет.

– Мне он ничего не говорил.

– Мне говорил. – Викель откинулся. – Стены поднять. Людей набрать. Крепость держать в готовности на случай войны. Крестьян успокоить, чтоб не разбежались, – с земли, где никто не живёт, налогов не соберёшь и солдат не наберёшь. И кузнеца, обязательно кузнеца: своё железо на границе дороже чужого золота.

Виталий сидел и смотрел на столбики монет.

Значит, вот оно как. Меня не сослали. Меня поставили.

И дали ровно столько, сколько нужно, чтобы не сдохнуть, но не столько, чтобы стало легко.

– Викель. – Он поднял глаза. – Стену можно починить магией?

Рыцарь моргнул. Потом медленно улыбнулся – так, что стало ясно: вопрос его развлёк.

– Можно, – сказал он. – Каменный маг за неделю поднимет вам стену, какой тут отродясь не стояло. Гладкую, без швов. Красиво.

– Так в чём дело?

– В трёх вещах, барон. – Викель снова загнул палец. – Первое. Маги не бродят по дорогам в поисках работы. Маг – при графе, при герцоге, при архимаге. Свободных магов не бывает: их всех переписали и разобрали, как хороших коней.

– Второе?

– Второе – они не работают даром. Совсем. Каменный маг берёт золотой в день и торгуется вверх. Считайте: неделя работы – семь золотых. И это если он добрый. – Он посмотрел на столбики. – У вас на стену не хватит. У вас на угол башни хватит.

– А третье?

Викель перестал улыбаться.

– А третье, барон, самое простое. Все маги в этих землях служат Айронвейлу, Солдару или короне. Айронвейл открыто набирает армию. Про Карвест ничего не слышно, а когда ничего не слышно, значит, скоро услышим. – Он развёл руками. – И вот вы приезжаете и просите графского мага приехать на границу и подлатать стены человеку, которого его хозяин, скорее всего, через полгода будет штурмовать.

Тишина.

– Ни один не поедет, – сказал Викель. – А тот, кто поедет, – поедет не за деньгами. И вы очень пожалеете, что впустили его внутрь.

Виталий откинулся к стене.

Ладно. Стены будем ставить руками. Как все.

– Кузнец, – сказал он. – С кузнеца и начнём.

– Вот теперь вы говорите как барон, – сказал Викель и встал.

Виталий сидел в главной башне, в комнате, которую ещё вчера занимал кастелян, – низкой, с закопчённым потолком и узким окном. Тут было тепло, и он наконец понял, зачем в июле топят печь: башня стояла на камне у самых болот, и стены к ночи начинали дышать холодом, как погреб.

На столе лежали вещи Гурта. Их принёс Викель и вывалил, ничего не сказав.

Меч. Хороший, кстати. Не крепостная железка, а настоящая работа, с клеймом на пяте.

Кошель. В нём – двадцать две монеты серебром. Много. Слишком много для человека, которому четыре года не платят жалованья.

Связка ключей – от чего-то, потому что от ворот ключей быть не могло.