Текст книги "Кровь и железо: Вятский Чужак (СИ)"

Автор книги: Роман Артемьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

Лучше бы меня тут не было. Лучше бы я была никем. Пустой девчонкой из захолустья, на которую не пялится целый зал, за которую не поднимают бокалы те, кто с радостью поднял бы за неё нож. Отдайте мне обратно тень поместья – и подавитесь своим серебром.

К ней подходили, кланялись, улыбались, говорили комплименты её роду, её платью, её глазам. Она кивала, отвечала коротко, сухо – и видела, куда они смотрят на самом деле. Они смотрели не на неё. Они смотрели на трещины в её доспехах. И трещин сегодня было больше обычного – она чувствовала это сама.

В середину зала вывели фокусника. Так его назвал Стеван, старший сын дяди, который весь вечер держался при ней и вполголоса называл, кто есть кто. Но никакой это был не фокусник. В середину вышел человек в тёмном, немолодой, с тем же серым усталым лицом, что у погонщика на облучке. Он поклонился и поднял руки. И из его ладоней пошли птицы. Из холодного огня, синие с золотым, они срывались с пальцев, летели вверх под своды, кружили над головами гостей, садились дамам на плечи, не обжигая, вспыхивали и гасли, и рождались снова. Зал ахнул. Захлопали. Птицы вились над столами, и это было красиво так, что перехватывало горло.

А из-за колонн вывели музыкантов – теперь они не прятались, их выставили напоказ, как и фокусника: полукругом, со скрипками, с лютней и с высокими серебряными трубками, которые пели сами, без губ, стоило игроку повести над ними ладонью. Они заиграли, и птицы пошли в лад: кружили, ныряли, рассыпались искрами точно на переливах струн, будто музыка вила их из воздуха. Гости захлопали громче. Красиво было до одури.

Римма смотрела не на птиц и не на серебро. Она смотрела на лица. Фокусник с каждой стаей делался серее, к третьей по нему тёк пот, а руки подрагивали. И тот, кто вёл ладонью над поющими трубками, был такой же серый, как погонщик на облучке, – играл и оседал, играл и оседал, держась на одной привычке. Скрипачи рядом были простые, живые, розовые. А эти двое жгли себя – один ради птиц, другой ради того, чтобы серебро пело. Когда всё кончилось, им хлопали, а они стояли, тяжело дыша, и кланялись, и кланялись, – и двое в цветах крепости мягко взяли фокусника под локти и увели быстрее, чем уводят артиста. Так уводят того, кто сейчас упадёт.

Красиво, подумала она снова. И никто, кроме неё, кажется, не заметил второго.

– Вон тот, что идёт к нам, – шепнул Стеван, проследив её взгляд не туда, – барон Ольгерд. Богат, ленив, зол. Держит откуп на соляные варницы и половину судей в кармане. В фаворе. – Он помедлил. – Осторожнее с ним, сестрица. Он не дерётся. Он плетёт.

Барон Ольгерд подошёл, когда дядю отозвал казначей. Тучный, в шёлке цвета спелой сливы, с кольцами на пухлых пальцах. От него пахло розовой водой и дорогим вином, а под этим запахом Римма чуяла что-то ещё – запах гнилой монеты. Он склонил голову ровно настолько, чтобы это не было почтением.

– Леди Римма. Какое счастье – цвет Торнео в нашем сером Солдаре. – Голос был мягкий, маслянистый, и говорил он чуть громче, чем нужно для двоих: так, чтобы стоящие рядом слышали и делали вид, что не слышат. – И как поживает ваш… протеже? Тот, что с небес.

Несколько пар ушей вокруг повернулись к ним, не поворачивая голов.

– Он в порядке, барон, – сказала она ровным голосом. – Копает землю на болотах.

Ольгерд рассмеялся мягко, маслянисто.

– О, какая трогательная привязанность. Настоящая хозяйка не бросает собак, даже если они упали с луны. – Он сделал глоток вина, глядя на неё поверх бокала. – Говорят, он убил сына барона Кресвела. Голыми руками. Кулаками, представьте. Как мясник на бойне. – Он вздохнул с искренним, казалось, сожалением. – Знаете, госпожа Римма, в Солдаре мы ценим цивилизованность. Магию. Искусство. А не грубую силу. Ваш отец был великим воином, это бесспорно. Но война кончилась. А вам достался дикарь убийца. Это… эксцентрично.

Жар ударил ей в лицо – тот самый, горячий, мерзкий, дурной, который держит тебя, вместо того чтобы ты держал его. В другой день, выспавшись, она приняла бы укол ровно, как учил отец. Но она устала, и держать было нечем: злость поднялась разом, до самых глаз, и залила всё. Римма вцепилась в неё, как в поручень над пропастью, и заставила себя смотреть на барона холодно, клинически – на жирную шею, на пульсирующую жилку у ворота, на руки, где не было ни шрама, ни мозоли, руки, что не держали ничего тяжелее бокала.

Что-то в ней качнулось к этой жилке. Без слов, без умысла – она и не знала, что бы сделала, умей она хоть что-то; она вообще пока ничего толком не умела, даже пряжку двигала через раз. Просто по крови прошла тёмная, голодная тяга – к его крови, к тому, как она бьётся под тонкой кожей, – тяга, которая была не совсем её, и оттого страшная. Что это. Римма не знала, чего эта тяга хочет и на что способна, и не хотела знать. Отшатнулась от неё внутри себя, как от края колодца. Вдохнула, сколько позволял корсет.

– Барон, – сказала она, и голос вышел тихий, тише хрусталя, но с той кромкой, которой она от себя не хотела: злость говорила сама, а она только не мешала. – Тот, кого мой пёс однажды укусил, больше не встал. И укусил он его не по злобе. По делу. Барон это подтвердит – если, конечно, доносил траур. – Она чуть склонила голову. – А вы говорите слишком много и слишком громко. Мой пёс хотя бы знает, кому служит. Про вас этого не скажешь. Вы служите вроде графу Айронвейлу, а смотрите на дверь – не идёт ли кто повыше бросить кость повкуснее.

Зал вокруг них не затих, но воздух стал плотнее.

– Я запомню ваше лицо, барон, – прибавила она, уже отворачиваясь. – Не для мести. Просто на всякий случай. Дурная привычка Торнео – помнить лица.

Ольгерд поперхнулся. Вином или воздухом – она не разобрала. Жирное лицо пошло пятнами.

Жирное лицо на миг перекосило – не обидой, а той тихой, тёмной злобой, что запоминает надолго. Он открыл было рот. И закрыл. Здесь, в доме Торнео, под её крышей, среди дядиных людей и городской стражи, наследнице маркграфа Воренна не грозят вслух: за одно резкое слово в её сторону его вывели бы во двор и не спросили имени. Он это знал не хуже неё. Поэтому он проглотил всё, что вскипело, и сложил губы обратно в улыбку – только улыбка вышла как трещина в штукатурке.

Где-то у стены, среди челяди, Эда чуть переступила с ноги на ногу. Ольгерд её и не заметил – заметила Римма, краем глаза, и не поняла зачем: он ведь и так уже кланялся, ниже, чем в начале, тем поклоном, каким кланяются, копя долг.

– Разумеется, – сказал он мягко, маслянисто, как ни в чём не бывало. – Доброго вечера, госпожа Торнео. Мы ещё увидимся.

И отошёл. Он плетёт, вспомнила она слова Стевана. Не дерётся – плетёт. Такой не ударит в спину ножом. Такой год будет капать ядом в чужие уши, пока однажды не сплетёт паутину в которой тебя сожрет.

Дядя догнал её у колонны.

– Ты нажила врага, – сказал Ратмир без упрёка. Скорее с одобрением.

– Я нажила врага, который думает, что он в безопасности, – ответила Римма. – Это не враг. Это мишень.

Ратмир хмыкнул, и в этом хмыканье впервые за два дня было что-то похожее на тепло.

– Запомни это чувство, племянница. Когда ты в первый раз понимаешь, что можешь убить человека одним словом, но не убиваешь, потому что он слишком мелок для ножа. Это и есть власть. – Он оглядел зал, полный шёлка и выжатого света. – Добро пожаловать в Солдар. Здесь все улыбаются. И половина из них за твою голову получит награду, если до неё дойдёт. Улыбайся в ответ и держи спину.

Римма улыбнулась и показала зубы, как он хотел. Но улыбка держалась на лице чужая, будто пришпиленная, а под ней всё дрожало.

Потому что дядя ошибался. Это не было похоже на власть. Руки у неё были ледяные, к горлу опять подкатывало, и не от корсета. Пугало не то, что она уложила барона словом, – то, как охотно качнулось в ней это тёмное, к чужой бьющейся жилке. Как обрадовалась злость, что её наконец спустили с цепи. Она не знала, что та тяга умеет; но она знала теперь, что тяга есть, и что она рада, когда ей уступают.

Так, наверное, и начинается то, чем меня пугали. Голод, который радуется, когда ему дают. Сегодня – слово. А дальше что? Я ведь даже не пойму, где надо было остановиться.

Ей не хотелось победы. Ей хотелось умыться, снять это платье, лечь – и чтобы никто не смотрел, и чтобы Эда сидела рядом на полу и молчала.

Ночью, когда приём догорел и крепость затихла, она лежала без сна и думала не об Ольгерде. Ольгерд был мелкий и понятный, и она уложила его словом, как учил отец. Она думала о том, как весь зал смеялся. Не над ней. Над ним. Над человеком, который убил за неё во дворе поместья и потом двое суток не мог есть, она видела; который уехал в гиблую дыру у болот, потому что так решили за него, как за неё решили Солдар. Они звали его приблудой и упавшим псом, и в этом не было ни слова лжи, и от этого было только злее.

Он бы, наверное, посмеялся вместе с ними. Он может и над собой посмеяться. Она не умела так. Она умела держать спину.

И даже за него ответить толком не могу, думала она в темноту. Ни его вытащить из той дыры, ни им отомстить за слово. Только лежать и злиться в чужой постели. Что я вообще могу? Пряжку сдвинуть – и ту не всегда. Злость на этот раз не грела. Она была пополам со страхом, а страх был холодный. Рана под повязкой на руке ныла и тянула, и где-то очень далеко что-то дёрнуло за ту же нитку. Коротко. Тревожно. Будто и там кто-то не спал.

Она не сказала себе, что скучает.

Глава 22 Крорн

Виталий

Крорн переставал быть дырой.

Маг из Карвеста, которого бандиты прислал по уговору, уложился ровно в неделю. Семь дней. Бюрократия от магии: отсидел срок – будь добр.

За ним в оба глаза смотрели Викель и Радим. Маг оказался мужиком за сорок, с лысиной на затылке и плотной, наполовину седой щетиной. Сними с него пыльную мантию – не отличишь от обычного прораба.

Он молчал. Говорил только с подсобниками, и то коротко, по-рабочему: «Тащи», «Лей», «Отойди». Ел за троих, спал на соломе во дворе. В перерывах стоял у пролома, чесал щетину и прикидывал что-то, щурясь на камень.

Мужики таскали ему булыжник. Маг не тесал его зубилом. Прикладывал ладонь – и камень шелушился, принимая нужную форму. Укладывал плиты вплотную, одну к одной. Щели потом заливали мутной жижей из бочек. Виталий не знал, из чего она, но пахло так, что сводило скулы.

Протоцемент. Воняет как бомжацкий притон.

На седьмой день маг вытер руки о мантию, поклонился и ушел. Радим потом докладывал, что мужики видели: маг напрямик двинул по дороге обратно в Карвест.

Стена получилась – загляденье. Ни швов, ни разницы в цвете. Сплошной серый монолит, будто так и стоял с начала времен.

Хорошая работа.

Но Виталий, глядя на эту идеальную кладку, чувствовал лёгкую тревогу.

Насколько она качественна? И главное – не заложил ли карвестский гость в ней тихую уязвимость? Кусок стены, который рухнет в нужный момент, стоит по нему ударить тараном?

Маг из Карвеста. А Карвесту Крорн в его нынешнем виде, может, и не нужен.

Над башней висело знамя.

Освен привёз его, как обещал, и Виталий поднял его сам, в первое же утро, когда стена встала. Синее полотнище, а на нём – человек, падающий с неба головой вниз, руки в стороны. Мужики, поднявшие головы, рассматривали, утвердительно кивали. Викель, стоя рядом, ухмылялся пожевывая вечную жвачку. Так же Освен привез подарки: несколько ярких нарядов для барона, кожаный кошель и сундук с врезанным замком.

Хороший маркетинг, завалил подарками, чтобы все видели какие чудесные товары он делает. Да только я не бываю там где это оценили бы.

Падающий человек. Гениально, Виталий. Из всех гербов, которые ты мог себе придумать, ты выбрал единственный, который честно рассказывает всем, как именно ты сюда попал. Голым, вниз головой, без предупреждения. Геральдика правды.

Деревня, что удивительно, быстро ожила.

Радим оказался прав насчёт лебёдки. Они собрали её из того, что было, – два бревна, блок, верёвка, – и в первый же день эта дура подняла на насыпь камень, который до того двадцать спин таскали полдня. Мужики смотрели на неё, как на чудо, потом перестали смотреть и начали работать. Первая перемычка на ручье встала за неделю. Вода, которая раньше стояла в низине и гнила, ушла, куда её послали, и на освободившемся клине уже что-то сажали – поздно для урожая, но люди сажали не ради урожая. Люди сажали, потому что впервые за пятнадцать лет им сказали: излишек – ваш. И они хотели проверить, не соврал ли барон.

Новый жёрнов всё-таки привезли – на мощной телеге, парой волов, «он, зараза, тяжёлый», как и было обещано. Его ставили полдня, матерясь и споря, и когда мельница застучала на целом камне, ровно и глубоко, во дворе собралась половина деревни – просто послушать. Мука пошла белее и быстрее, и Радим, слушая перестук, сказал негромко, ни к кому: «Вот теперь жить будем». Виталий сделал вид, что не слышал. Ему почему-то было неловко – похвалили-то мельницу, а прозвучало как про него.

А потом сыграли свадьбу.

Он про неё узнал последним. Какой-то парень из деревни брал какую-то девку с того берега ручья, и это оказалось целое событие: варили брагу, резали кабана, пели допоздна, и наутро к нему в башню пришёл Радим с дощечкой и положил на стол горсть медной мелочи.

– Это что?

– Налог на женитьбу, господин. – Радим поправился, привыкая. – За свадьбу платят господину, так заведено.

Виталий посмотрел на медяки. Их было немного – вся горсть тянула на пару кружек пива в приличном месте.

– Не надо, – сказал он. – Пусть себе оставят. Живут молодые, куда я эти гроши.

Радим не убрал руку.

– Возьмите, господин, – сказал он тихо и твёрдо. – Даже с кривой елды капля – и та в дело! Вы возьмёте – значит, вы им господин, а свадьба – по закону, при господине. Не возьмёте – значит, тут снова нет никого, кто берёт, а там, где никто не берёт, скоро всякий берёт что хочет. – Он подвинул медяки ближе. – Порядок, господин. Он не в том, чтоб много. Он в том, чтоб всегда одинаково.

Ну как тебе откажешь старый хохмач.

Виталий сгрёб медь со стола.

– Ладно. Записывай.

– Уже записал, – сказал Радим и показал новую закорючку углём на дощечке.

Раз, под конец второй недели, они устроили торг.

Это тоже была идея Радима – вернее, идея Виталия, которую Радим одобрил и присвоил, что Виталия вполне устраивало. Расчистили площадку под стеной, объявили день, поставили пошлину для торговцев самую малую, почти смешную. Приехало немного: пара телег из окрестных дворов, один настоящий купец с солью и железным товаром, две бабы с холстом. Торговали полдня, разъехались к вечеру. Виталий стоял, смотрел на это жидкое подобие рынка и чувствовал себя глупо.

– Мало, – сказал он Радиму.

– Мало, – согласился старик безмятежно. – В первый раз всегда мало. А слух, господин, ходит быстрее телеги. Один сегодня приехал, дома расскажет, что тут берут по-божески и не грабят на дороге, – на другой раз приедет пятеро. Дайте срок. Будет у вас торг, господин. Настоящий. Тут место такое: хочешь не хочешь, а все мимо ходят. Где ходят – там и торгуют, надо только не резать проходящего. – Он покосился на Виталия. – Вы не режьте, господин. И будет вам торг.

Гурта Виталий отпустил на десятый день. Проверил, что мог, – сходилось; вывел за ворота, отдал меч, коня и три дня форы, как обещал. Старик не поблагодарил. Постоял, посмотрел на залатанную стену, на знамя, покачал головой, словно увидел что-то смешное и грустное разом, и ушёл в сторону болот, туда, где за туманом лежала чужая страна и жила его дочь с внуками. Виталий надеялся больше его не увидеть.

И слава богу. Хватит с меня умных стариков, объясняющих, что я ничего не понимаю. Мне и Радима хватает.

От Геллерта не было ни слова.

Вот это Виталию не нравилось.

Викель написал ему всё – под диктовку, ровным писарским почерком: гать, телеги, руду из Карвеста сверх нормы, холодное железо с клеймом, банду, кастеляна с семьёй в Балетори, двадцать восемь полос, которые Виталий отпустил. Письмо ушло с надёжным человеком две недели назад. И – тишина. Ни выговора, ни приказа, ни «молодец», ни «ты дурак». Ничего.

Либо не дошло. Либо дошло, и маркграф думает. Либо дошло, и маркграфу сейчас сильно не до меня. Все три варианта мне не нравятся.

Он гнал эту мысль. У него было чем занять голову.

Потому что был ещё один непорядок – тихий, свой, о котором он не мог рассказать никому, потому что рассказывать было нечего.

По ночам его дёргало.

Не каждую. Через одну, через две – среди сна что-то тянуло за грудину, изнутри, и он просыпался с колотящимся сердцем, а по руке от локтя ползла железная чешуя – сама, без причины, без врага. Он выходил во двор, обходил караулы, стоял, задрав голову к болотной темноте, и ждал, когда отпустит. Отпускало. Железо сползало обратно, оставляя кожу стылой. Тянуло всегда с одной стороны – за леса, за тракты, туда, куда уходила та нитка, о которой он старался не думать днём.

Римма. Что там у тебя.

Он не знал. И это было хуже всего – не знать, и чувствовать, что оно с каждой ночью хуже.

* * *

Радим первым сказал вслух то, что Виталий уже видел сам, но не хотел называть.

– Народу вокруг прибыло, господин.

– Где?

– По дворам. – Радим стоял, мял шапку. – Я тут всех знаю, пятнадцать лет мимо хожу. А нынче в дальних деревнях чужих больше обычного. По одному, по двое. Сидят у родни, вроде пришлые, а рожи не крестьянские. Руки чистые. Спят днём. – Он помолчал. – Не наши это, господин. И не купцы. Купец на виду, а эти по углам.

Соглядатаи. Или передовые. Или и то и другое. А может старому мерещится? Хотя он обычно во всем прав, и знает об этом мире больше моего.

– Много?

– Не считал, боялся считать явно. Но прибыло. И прибывает.

– Спасибо, Радим. Примечай дальше. Тихо.

Старик кивнул и ушёл, шаркая.

А через день пришли углежоги.

Их было двое – чёрные, прокопчённые до бровей мужики, что жгли уголь в лесу на самой кромке, там, где земля Крорна упиралась в мёртвые пустоши, а за пустошами начиналось Балетори. Они пришли пешком, робея, долго топтались у ворот, прежде чем их пустили, и говорили, глядя в землю.

– Видали, господин. В лесу. Отряд.

– Чей?

– А без гербов. – Старший угольщик пошевелил чёрными пальцами. – В том и дело, что без. Идут тихо, конные, при оружии, десятка полтора. Не наши. Мы схоронились, они мимо прошли, нас не приметили. – Он сглотнул. – С той стороны шли, господин. С балеторской. И туда же ушли. Мы уж думали – сказать, не сказать. Решили сказать.

– Правильно решили. – Виталий дал им по несколько медяков, и они долго не могли поверить, что за слова платят. – Ещё увидите – придёте. И молчите про это в деревне.

Они ушли, оглядываясь, зажав в кулаках медяки.

Балетори щупает границу. Без гербов – значит, если поймают, никто не признается. Пятнадцать конных туда, пятнадцать обратно. Разведка. Смотрят, где у меня тонко. А тонко у меня везде.

* * *

Хорн приехал в среду, к полудню, и приехал открыто.

Виталий увидел его со стены – одинокий всадник на хорошей лошади, неспешный, в добротном, но неприметном платье, – и узнал сразу, хотя видел один раз, на телеге, в дне пути отсюда. Такие лица не забываются именно тем, что забываются: гладкое, вежливое, приятное и никакое.

– Пустить? – спросил Викель, оказавшийся рядом. Он тоже узнал. Рука у Викеля лежала на рукояти, спокойно, без нажима, но лежала.

– Пустить, – сказал Виталий. – Он один. И он не за тем приехал, чтоб драться.

– А за чем?

– Вот сейчас и узнаем.

Хорна впустили. Он спешился во дворе, огляделся – на знамя, на залатанную стену, на мужиков, на лебёдку, – и на его никаком лице проступило что-то вроде одобрения.

– А вы устроились, барон, – сказал он приветливо. – Честно скажу, не ждал. Ставил на то, что вы тут либо запьёте, либо сбежите. А вы стену подняли и торг завели. – Он покивал. – Похвально.

– Хорн, ты не похвалу разносить приехал, – сказал Виталий. – Говори.

– И к делу вы перешли быстро. – Хорн улыбнулся. – Хорошо.

Они говорили в башне, вдвоём, – то есть втроём, потому что Викель встал у двери и никуда не собирался. Хорн на это только глянул, усмехнулся и не возразил.

– Барон Кресвел собирает солдат, – сказал он, садясь. – Скоро выступит. И пойдёт он, барон, сюда, к вам.

Виталий не сел. Стоял у стола, смотрел на гостя.

– Кресвел, – повторил он. – Оплакал сынка и решил отомстить?

– Тот самый. Молвен Кресвел. – Хорн развёл руками. – У человека к вам, барон, личное. Кровное. Такие идут не за землёй – за головой. Но вы не думайте, что дело только в мести. Мести дали ход. Ему шепнули, приплатили, придали людей – и отпустили с поводка. Формально он идёт «взять преступника, убившего благородного», – вас то есть. По закону. А по делу – с него начинается война, и начнут её с вас, потому что вы – самый мелкий, самый новый и самый одинокий камешек в стене Торнео. Выбьют вас – стена посыплется красиво.

– Кто дал ход?

– Айронвейл. – Хорн сказал это без нажима, как говорят очевидное. – За Айронвейлом – те, кому вашего маркграфа надо стереть. Имён я называть не стану, барон, вы всё равно их пока не знаете, а знали бы – не спали бы вовсе.

Что за опасный тёмный лорд? Даже я знаю что за всем стоит Злободан.

– Дальше, – сказал Виталий.

– Дальше – карта. – Хорн подался вперёд. – Начнётся всерьёз – и Айронвейл первым делом отрежет вас от Торнео. Ему это просто: он сидит поперёк дороги, у него армия, а между вами и маркграфом – его земли. Вы окажетесь один, на отшибе, у болота. С юга, из-за болот, полезут те, кого вы уже видели, – люди из Балетори; только теперь они пойдут не с товаром, а с оружием. А что до Карвеста… – Хорн пожал плечами. – Никто не знает, чего ждёт Перони. Он сидит у моря с флотом и молчит. Может, вступится. Может, отвернётся. Может, придёт сам и заберёт всё, пока остальные грызутся. Море закрыть или открыть может он один, и он это знает, и потому не спешит.

Он замолчал. Виталий стоял и складывал это в голове – холодно, без паники.

Отрезан. С фронта – Кресвел с армией. Балетори, которое уже щупает мою границу без гербов. Сбоку – молчащий Перони. Позади – Айронвейл, который меня и отрезал. Помощи ждать неоткуда, потому что до Геллерта не докричаться, а Геллерт и сам молчит.

Крорн – пробка в горлышке. Я сижу в пробке. И меня сейчас будут выбивать с двух сторон.

– Ты мне это зачем рассказываешь? – спросил он.

– А вот это, барон, правильный вопрос. – Хорн улыбнулся шире. – Наконец-то правильный.

– Некоторым, – сказал Хорн, – невыгодно, чтоб Крорн взял Айронвейл. Совсем невыгодно. Эта дорога, это болото – не должно принадлежать графу Айронвейлу. Придёт Айронвейл, поставит тут свой гарнизон – и у важных людей будут проблемы. Нам нужно, чтоб тут сидел кто-то… удобный. – Он посмотрел на Виталия ясными глазами. – Кресвела в лоб вам скорее всего не сдержать. Мы можем встретить его там, где он не ждёт. Ударить в тыл, ночью, из тумана – и растаять. Не победить за вас. Пустить кровь, спутать, растянуть. Разменять его силу так, чтобы ваш хилый гарнизон смог выстоять.

Что ты задумал, Хорн? И зачем тебе я в этом деле? Мутит воду плетёт что-то. Такие и есть главная угроза любого фентези. Но от помощи отказываться глупо, девяносто процентов моей армии не знает ничего о войне и осадах. Включая меня.

– Из засады?

– Из засады, – согласился Хорн. – Открыто мы не встанем. Нас нет. Но из тумана покусаем крепко – если попросите. И если заплатите.

– Чем?

– Долгом. – Хорн улыбнулся. – Вы задолжаете нам. И когда-нибудь мы придём и попросим. Не денег. Услугу. Может, через год, может, через пять. И вы не сможете отказать.

Виталий стоял и думал. Думал недолго – считать он умел.

В лоб мне Кресвела не удержать. Помощи ждать неоткуда. А он предлагает разменять чужую армию на болотах руками людей, которые эти болота знают. Это не милосердие. Это расчёт. Меня спасают, чтоб сохранить удобным.

А откажусь – сдохну красиво через неделю, и эти все бедолаги которые мне служат, и на моё место сядет тот, кто не откажется.

– Согласен, – сказал он. – Только моих детей через десять лет вы не получите, если они будут. Своих людей я так же не стану предавать по вашей указке.

Хорн кивнул – деловито, как человек, который и не сомневался.

– Мудро, барон.

– Не мудро. Вынужденно. Не путай.

Хорн поднялся. И у самой двери, надевая перчатки, спросил – вскользь, будто ему и правда было любопытно:

– А вы, барон, этих людей не боитесь? Совсем? Я гляжу – сидите с ними за одним столом в трактире, торгуетесь, точно в лавке.

Виталий пожал плечами.

– А чего мне их бояться. – Он сказал это спокойнее, чем чувствовал, и, может, оттого чуть развязнее. – Меня, Хорн, не так просто убить. Меч меня не берёт. Стрела не берёт. Такой у меня, скажем так, козырь в рукаве.

Хорн задержался в дверях.

Он не усмехнулся – вот что Виталий запомнил. Он посмотрел на него внимательно, впервые за весь разговор без своей вежливой пустоты, и сказал негромко:

– Железо. Хорошо. Красиво. – Он помолчал. – А яд, барон? А удавка во сне? А голову в бочку с водой, пока не перестанете булькать? Железо-то есть, да толку от него.

Виталий молчал.

– Это ведь не деревенская пьянь, барон, – сказал Хорн, натягивая вторую перчатку. – Это люди, которые убивают за деньги. Про ваш козырь они, будьте покойны, уже знают – им положено знать. И бить вас будут не туда, где вы твёрдый. А туда, где мягкий. У всякого есть где мягко. У вас – горло, лёгкие и брюхо, как у меня и как у любого. – Он открыл дверь. – Вы, барон, поверили, что вас нельзя убить. Это первое, во что тут верят все, кого потом хоронят. Всего доброго.

И ушёл, растворившись в дороге раньше, чем скрылся за поворотом.

Викель, проводив его взглядом до ворот, сплюнул то, что жевал.

– Не верю я ему, барон.

– И я не верю.

– А про яд он верно сказал, – добавил Викель хмуро. – Я вам, между прочим, то же самое сказал бы, если б вы спросили. Вы больно уверились в своей броне. Броня – это когда бьют в лоб. А в лоб, барон, бьют дураки.

Спасибо. Оба хороши. Один пугает, второй поддакивает. И оба, зараза, правы.

Он не думал об этом раньше. Ни разу. С той минуты, как впервые почувствовал под кожей железо, он носил в себе тихую, тёплую уверенность: меня не убьют, я непробиваемый, я тут заговорённый. Он строил на этой уверенности всё – как ходил, как говорил, как не боялся. А оказалось, что уверенность – с дырой. С тремя дырами. Горло, лёгкие, брюхо.

Ну вот. А так хорошо себя чувствовал.