Текст книги "Столица"

Автор книги: Роберт Менассе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

Фения нетерпеливо полистала дальше, пропустила главу. Нет, уму непостижимо: речь шла – по крайней мере, до сих пор – вовсе не о политических решениях. А о любви. Все написано с точки зрения женщины, которая любила этого человека. Однако в Википедии, в статье про этого человека, имя ее не упоминалось. И вообще неясно, любила ли она его на самом деле, ну, пока что неясно. Так или иначе, она стремилась заслужить его внимание, влиять на него. Но если эта женщина – плод фантазии писательницы, то какой смысл читать, как она, фикция, пыталась добиться власти над мужчиной, который в историческое время действительно обладал властью? Если автор хотела показать, как женщина может подчинить своей власти могущественных мужчин, то почему не написала руководство? В книге встречались интриги и игривое лукавство, борьба с политическими соперниками, но в целом – Фения листала дальше, читала, все нетерпеливее, пробежала глазами одну страницу, пропустила еще десять – все сводилось к любви или, скорее, к тому, сколь незначительной становилась политическая власть перед властью любви. Можно так сказать? Это же бред. Романы – это бред!

Она откинулась на спинку кресла. И это любимая книга председателя? Председатель спятил! Сколько тут мыслей! Что думала она, что думал он – откуда автору об этом известно? Если такой человек вправду существовал, то в архивах наверняка есть источники, документы, договоры, акты, но мысли? Мысли ведь никогда в документах не фиксировались и не фиксируются. Здравомыслящий человек избегает всего, что позволит прочитать его мысли.

Фения закрыла глаза, неожиданно вспомнила вчерашний вечер с Фридшем, вчерашнюю ночь. Она вправду думала, что он… а он вправду думал, что она…

Она сидела неподвижно, но словно бы шаталась. Резко открыла глаза, взяла себя в руки – и в этот миг увидела на экране компьютера: новое сообщение от Кассандры Меркури. «Сегодня встреча с председателем, к сожалению, невозможна. Секретариат председателя выйдет с предложениями о дате в ближайшие дни».

Она захлопнула книгу, отодвинула ее подальше.

Кому: Б. Шмекалу («Межкультурный диалог»), М. Зусману («Мероприятия по культуре»), X. Атанасиадис («Валоризация»), К. Пиньейру да Силве («Языковое многообразие»), А. Кляйну («Связь со СМИ»).

…Фения помедлила и удалила Хелену Атанасиадис…

Тема: Jubilee Project.

Время встречи: 11 час., в комнате совещаний. Жду предложений.

Зазвонил телефон, Мартин Зусман взглянул на дисплей – номер местный, брюссельский, но незнакомый, – ответил и в тот же миг пожалел. Звонил его брат.

– Это я!

– Да. Привет, Флориан!

– Ты же знаешь про мой приезд.

– Да.

– Я уже который день пытаюсь до тебя дозвониться. Ты не берешь трубку.

Мартин промолчал.

– Вчера вечером я звонил минимум раз десять. Почему ты никогда не берешь трубку? И не перезваниваешь?

– Вчера вечером? Занимался одной проблемой.

– У тебя всегда проблемы. У меня тоже есть проблемы, вот почему…

– Я…

– Так или иначе, я приехал. Уже в отеле. В «Мариотте». Через минуту-другую у меня первая встреча. Поужинаем вместе? Ты до которого часа на работе?

– До семи, до полвосьмого.

– Хорошо. Заезжай за мной в полдевятого.

– В отель?

– Конечно, в отель. А потом покажешь мне ресторан, где можно курить.

– Курить везде нельзя.

– Так не бывает. Значит, в полдевятого. И не опаздывай, братишка!

Big Jubilee Project. Большой юбилейный проект. Вообще-то идея принадлежала миссис Аткинсон. Новому гендиректору гендиректората «Информация», службы связи Еврокомиссии, отвечающей и за корпоративный имидж последней, а он, как показал последний опрос Евробарометра, скатился ниже всякой критики. И сейчас ей было ясно: она должна руководить гендирекгоратом не так, как предшественники. Усердной работы с прессой, рутинной представительской деятельности и формальной координации заспанных информационных бюро в странах-участницах будет недостаточно. Сейчас налицо не просто самые низкие показатели с 1973 года, то бишь с начала регулярных опросов общественного мнения в странах ЕС, нынешние результаты опросов иначе как сверхнизкими не назовешь: еще полгода назад ровным счетом 49 процентов граждан ЕС оценивали работу Комиссии в основном положительно, и уже этот результат именовали «исторически низшим», никто и представить себе не мог, что показатель опустится еще ниже. Теперь – при использовании всех возможностей лакировки – он едва дотягивал до 40 процентов, величайшее падение в истории Евробарометра, куда больше, чем обвал рейтинга одобрения в 1999-м, когда из-за коррупционного скандала Комиссия в полном составе была вынуждена уйти в отставку. Тогда резкое снижение с 67 до 59 процентов восприняли как катастрофу – но в таком случае что́ теперь? И почему?

Миссис Аткинсон штудировала бумаги, таблицы, расчеты процентов, графики, статистику и спрашивала себя, как же этот институт дошел до такой опасной утраты доверия. Нового председателя Комиссии ведущие европейские СМИ заранее увенчали пышными лаврами, однако выиграла от этого не Комиссия, выиграл Европарламент, чей авторитет вырос почти на 5 процентов. Впервые в истории председатель сумел реализовать женскую квоту, причем не только среди членов Комиссии – теперь двенадцать из двадцати восьми еврокомиссаров были женщины, – но и на уровне руководства гендиректоратами, где доля женщин составляла теперь без малого 40 процентов. Она и сама получила от этого выгоду, что, как она говорила, могла признать, не ставя под вопрос свой престиж, – напротив, именно благодаря последовательной реализации означенной квоты миссис Аткинсон обошла совершенно некомпетентного карьериста Джорджа Морланда, эту скотину, которую сперва прочили на ее теперешний пост и которая теперь шныряет вокруг и изображает ее в карикатурном виде как типичный пример идиотизма квоты. До нее дошли слухи, что он твердит, будто она настолько холодна, что сама страдает из-за своих холодных рук и потому всегда сидит за столом с огромной муфтой – мол, что вы хотите, женщина!

Пожалуй, подобная выдумка говорит об этом интригане всё: ассоциируя ее с огромной муфтой, он однозначно демонстрирует типичный для мужской половины британского высшего общества страх перед вагиной.

Миссис Аткинсон изучала маркетинг и менеджмент в Европейской школе бизнеса в Лондоне и с блеском закончила ее, защитив работу «по контраиндуктивному маркетингу». И прикидывала, не стоит ли нейтрализовать интриги мистера Морланда, превратив эту басню в наступательное оружие и сделав муфту своим логотипом, огромную, гигантскую муфту, тем самым морландовская карикатура лишится остроты, а одновременно подкрепит логотип. По сейчас ее занимало совсем другое. Она спрашивала себя, почему и этот успех, женская квота, этот четкий сигнал насчет шансов женщин на континенте, не улучшил имидж Комиссии. Доля женщин в Европарламенте составляла лишь около 35 процентов, однако авторитет Парламента возрастал, в том числе у избирателей-женщин всех возрастов, что, в общем, нормально, тогда как авторитет Комиссии падал, и это загадка, проблема, так что ее задача теперь – остановить и перенаправить эту тенденцию. Каковы критические пункты, какова причина скверного имиджа Комиссии? Шаблоны. Предрассудки. Всегда одно и то же. Нехватка демократических полномочий, засилье бюрократии, одержимость урегулированием. По ее мнению, весьма характерно, что никто не критиковал собственно задачи Комиссии, вероятно, людям они были попросту неизвестны. «Вмешивается в вопросы, которые лучше регулировать на национальном уровне» – 59 процентов, но с тем, что Комиссия «плохо выполняет свои задачи» или «очень плохо», соглашались в целом лишь около 5 процентов. В этом противоречии необходимо разобраться. Она спросила себя, почему никто из ее предшественников не критиковал метод опросов Евробарометра и не добился изменений. Если людям предлагают пометить крестиком фразу «Вмешивается в вопросы, которые лучше регулировать на национальном уровне», то определенный процент именно так и сделает. Ох уж эти господа Совершенно-Верно, идиоты А-Я-Что-Говорю! Но если сформулировать иначе, записать, что Комиссия защищает граждан от несправедливостей, возникающих в силу различий национальных юридических систем, то результат сразу окажется совершенно другим.

Миссис Аткинсон поняла: ее задача определенно не в том, чтобы улучшать имидж ЕС, она должна целенаправленно заботиться об имидже Еврокомиссии. И придумала, как это осуществить, часом позже, подогретая шампанским «Шарлемаиь брют». Ведь в тот миг дверь кабинета распахнулась, и вошла Катрин, ее секретарь, с тортом, на котором горели бенгальские огни, а сквозь дым и звездочки искр миссис Аткинсон увидела – в самом деле! – за Катрин вошел председатель, а следом все новые и новые люди, ее комиссар, директора, референты, весь ее секретариат, распевая «Happy Birthday»[15]15
  «С днем рожденья» (англ.).


[Закрыть].

У нее же нынче день рождения, круглая дата. Ах да. Она не придавала ему значения. Муж находился в Лондоне. Дочь – в Нью-Йорке. Оба коротко поздравили ее по телефону. А друзей, с которыми ей хотелось бы отпраздновать, у нее в Брюсселе пока не было. И вот пожалуйста – она в центре внимания. Сюрприз. Председатель сказал речь. Несколько слов. Отнюдь не формально, очень лично, плюс легкий намек на ее имидж – и все рассмеялись. Люди, с которыми она только здоровалась – третий, четвертый, пятый этаж, – улыбались ей, в бокалах пенилось шампанское, все со звоном чокались, ее целовали в щеку, пожимали локоть, похлопывали по плечу, люди, которые не знали о ней ничего или знали очень мало, выказывали ей симпатию или готовность к симпатии, комиссар поднял бокал, сказал, как он рад, что у него в команде такая компетентная и вообще замечательная сотрудница, на столь важном посту, как хорошо, что существует квота, он лично за женскую квоту в 99 процентов, сам-то, понятно, не хочет потерять работу, но вообще был бы очень рад, если б имел под началом одних только женщин… Мужчины засвистели, женщины закричали: «Мачо! Мачо!», все рассмеялись, и миссис Аткинсон разрезала торт, стоявший теперь на документе Евробарометра на письменном столе, крошки и крем на статистике, пепел бенгальских огней на могиле европейского настроения.

И вот она опять одна, все вернулись к работе, а она стояла у большого окна в кабинете, смотрела на улицу Луа, на вереницу ползущих внизу темных автомобилей, поблескивающих от измороси, растирала руки, то тыльную сторону одной, то другой, массировала и разминала пальцы, длинные, хрупкие, порой внезапно терявшие цвет, становившиеся белыми и бесчувственными. Потом опять села за стол, что-то в ней работало, она ждала, когда мысли наберут четкости, рядом стоял недопитый бокал шампанского, она отпила глоточек, подумала, допила до дна. Размяла пальцы и ввела в Гугл: «Основание Европейской комиссии». Собственно говоря, когда у Комиссии день рождения? Существует ли что-то вроде дня рождения Комиссии? День основания? Вот она, идея: недостаточно продавать как можно лучше ежедневную работу Комиссии, нужно ее возвеличить, сделать так, чтобы люди поздравили ее с тем, что она есть, нужно ее чествовать, а не просто выклянчивать одобрение, исправлять шаблоны да опровергать слухи и мифы. Надо поставить в центр Комиссию, а не рассуждать о ЕС, абстрактно и обобщенно. По сути, что такое ЕС? Различные учреждения, каждое из которых варит собственный супчик и представляет те или иные интересы, но если все в совокупности имеет смысл, то лишь потому, что существует Комиссия, отвечающая за все в совокупности. Таково ее мнение. Необходимо создать ситуацию, в которой Комиссия радостно займет центральное положение, как именинница, принимающая поздравления. Итак, когда же у Комиссии день рождения? Непростой вопрос. День основания Комиссии ЕЭС[16]16
  Европейское экономическое сообщество (ЕЭС, или «Общий рынок») – организация западноевропейских государств, созданная в результате подписания в 1957 г. Римского договора, вступившего в силу в 1958 г.


[Закрыть] или дата создания Европейской комиссии в ее нынешней форме после Договора слияния[17]17
  Договор слияния (подписан в апреле 1965 г., вступил в силу в июле 1967 г.) объединил органы Европейского объединения угля и стали (ЕОУС), Европейского сообщества по атомной энергии и ЕЭС в единую организационную структуру.


[Закрыть]? В первом случае Комиссии через три года стукнет шестьдесят, во втором – через два года пятьдесят. Пятьдесят ей нравится больше. Удобнее продать. А если сопоставить с человеческим возрастом, то в полном соку, во всеоружии опыта, но переход в утиль еще не начался. К тому же два года – разумный срок для превосходной подготовки, тогда как три года порой слишком долго, мало ли что может произойти.

Она продолжила поиски. Юбилеи уже были? Да. Беспомощные, унылые торжества с бесцветными речами, чествованием предшественников, чуточкой фимиама по адресу первых ласточек на пути к ЕС, пятьдесят лет Римского договора, шестьдесят лет создания Европейского объединения угля и стали – кого это интересовало? Да никого. А чего ожидали, когда рассказывали скептикам и противникам ЕС, как замечательно, что было создано ЕОУС? Это ведь вроде как поздравить страдающего деменцией дедулю с тем, что в свое время он был в полном рассудке, – а внуки знай себе давным-давно делали все совершенно по-другому.

На стеклянном столике возле дивана Грейс Аткинсон заметила откупоренную бутылку шампанского. Там еще оставалось немножко вина. Она налила себе, выпила. И в приподнятом настроении решила разослать мейл в несколько отделов, от которых, как ей казалось, можно ожидать интереса к ее плану, поддержки и идей. Лучше сперва неформально привлечь сотрудников на свою сторону, а уж потом можно начать и формальную процедуру. Большое торжество по случаю грядущего 50-летнего юбилея Еврокомиссии, писала она, представляется ей возможностью поставить в центр общественного внимания задачи и достижения этого института, укрепить его corporate identity[18]18
  Репутация, престиж (англ.).


[Закрыть], улучшить его имидж, весело отпраздновать круглую дату и таким образом выйти из обороны.

Она удалила слово «весело», потом опять вставила, кивнула, речь-то именно об этом, растерла руки и взяла быка за рога. В строке «тема» написала: «Big Jubilee Project – конец нытью».

Вот такова была идея миссис Аткинсон. Первой откликнулась Фения Ксенопулу – и быстро перехватила проект. Он относился к культурному ведомству, считала Фения, без вопросов. Это шанс, которого она ждала, чтобы очутиться на виду. А Мартин Зусман станет шерпой-носильщиком, который потащит на себе все бремя проекта.

Поначалу Грейс Аткинсон радовалась, что так быстро нашла столь восторженную единомышленницу. И под конец тоже радовалась, ведь из-за непомерной активности злополучной «Культуры» все забыли, что эта идея, в конечном счете катастрофическая, исходила от нее.

– Я жду предложений, – взволнованно сказала Фения Ксенопулу, – это имеет огромное значение, и я знаю, что вы… – Она обвела взглядом собравшихся и не в меру громко произнесла несколько фраз с высокопарными и театральными прилагательными, видимо считая, что этакой речью, точно капрал, подбадривает своих солдат, и Мартин опустил глаза, чтобы не встретиться с ней взглядом, а потому теперь видел Фению без головы – только ее облегающий топ, узкую юбку, ноги в плотных колготках – и думал: эта женщина одета в корсет, в доспехи, которые ее держат. Юбка была из превосходной ткани, но Мартину казалось, что, если стукнуть, юбка разлетится на осколки. Ее не снимешь, можно только разбить и…

Итак, что будем делать?

Богумил вновь выступил иронически неконструктивно.

– Прежде всего, – сказал он, – чего нам не следует делать? Непременно избегать всего, что до сих пор делали на юбилеях: неловкостей, смягченных почти полным исключением общественности. Глянцевых брошюр для контейнеров с макулатурой. Бесцветных воскресных речей по рабочим дням.

– Мартин?

Он не видел, как Фения реагировала на заявление Богумила, смотрел на ее ноги с маленькими припухлостями в вырезах узких туфель.

– Мартин?

Меня это не интересует, с удовольствием сказал бы Мартин. И решил просто соглашаться со всеми, чтобы не стать мишенью нападок.

– Учитывая значение данного вопроса, – сказал он в сторону Фении, – ясно – он глянул в сторону Богумила, – что нельзя повторять ошибки прошлого. Богумил прав, напомнив, что… но и Фения, конечно, совершенно права, ожидая, что… Какие ошибки до сих пор допускались в проведении юбилеев? Идея всегда была только одна: отмечать юбилей в соответствии с поводом. Но повод – еще не идея, в том-то и дело. Что некий институт просуществовал столько-то лет – прекрасно, но в чем идея, какая идея ставится в центр внимания? Она должна быть убедительной, должна так воодушевить людей, чтобы им вправду захотелось устроить по этому поводу праздник.

Вот так Мартин Зусман угодил в ловушку. После некоторой заминки Фения Ксенопулу сказала:

– Закончим, судя по всему, Мартин – единственный, кто размышлял о проблеме. То, что он сказал, абсолютно логично. Центральная идея – суть и успех. – Она поручила Мартину развить эту идею и подготовить соответствующий документ. Сколько времени ему потребуется?

– Два месяца?! Надо все хорошенько обдумать, обсудить с коллегами из других гендиректоратов.

– Неделя, – сказала Фения.

Невозможно. На следующей неделе он едет в командировку, которая тоже требует известной подготовки и…

– Ну хорошо, две недели, несколько bullet-points[19]19
  Пункты, тезисы (англ.).


[Закрыть], ты справишься! А с коллегами мы все обсудим, только когда составим документ. Ясно? Мы составим документ!

Мартин Зусман был зол и раздосадован, когда в шесть часов, закончив самые важные дневные дела, поехал домой. На полдороге начался дождь, а дождевик остался в велосипедной сумке, которую он забыл в конторе. Домой он приехал промокший до нитки и замерзший и сразу пошел под душ. Правда, вода по-настоящему так и не нагрелась, и душевая занавеска, будто намагниченная, холодом липла к спине. Он со злостью отбросил ее, наполовину сорвав с карниза. Завтра же надо попросить, чтобы эту идиотскую занавеску заменили раздвижной дверцей, но он знал, что это одна из идей, которые он никогда не осуществит. Надел купальный халат, достал из холодильника бутылку пива «Жюниле», сел в кресло у камина. Необходимо успокоиться, вдохнуть-выдохнуть, расслабиться. Он смотрел на книги в камине.

Переехав сюда, Мартин Зусман сперва глазам своим не поверил. Камин не работал с тех пор, как в квартиру провели центральное отопление. Хозяин соорудил в камине две полки и расставил на них книги. Вероятно, решил, что выглядит очень мило, создает уют. Позднее Мартин видел такое в старых брюссельских квартирах своих друзей и знакомых: книги в уже бесполезных каминах.

В Мартиновом камине стояли путеводители по Брюсселю, старые, растрепанные издания, вероятно оставленные прежними жильцами, несколько томов популярной энциклопедии 1914 года, три географических атласа, 1910-го, 1943-го и 1955 года, добрый десяток книг из серии «Классики мировой литературы» Фламандского книжного клуба («В каждом томе четыре классических произведения в современном сокращении»), выпущенные в шестидесятые годы. Когда поселился в этой квартире и как-то вечером просмотрел книги, Мартин был поражен, нет, это слишком высокопарное слово, он был шокирован: вот это и есть прогресс – не сжигать книги, а просто «в современном сокращении» ставить их в холодный камин?

Сейчас он смотрел на ряды книг, пил пиво, выкурил сигарету-другую. Документ для юбилейного проекта – это уж слишком. Будто он рекламщик, которому надо продать продукт Еврокомиссии. Он взглянул на свой письменный стол, там до сих пор стояла тарелка с засохшей коркой горчицы. В чем заключается идея горчицы? Мы ее добавляем. Гениально. Убедительная телевизионная реклама: красивые молодые люди с беззаботным смехом выдавливают горчицу на тарелки, восторженно поют: Эх, добавим, эх, приправим! Они просто вне себя от счастья. А горчичные крендельки на тарелках ритмично ввинчиваются в воздух, начинают плясать, как бы под флейту заклинателя змей: Хо-хо-хо! Ха-ха-ха! И без нас никак нельзя! Это же… Он спохватился, встал, оделся и отправился в «Мариотт». Прихватив с собой классический длинный зонт, в дождь под ним хватит места для двоих.

Дождь перестал. Мокрый асфальт, фасады домов и прохожие поблескивали в свете фонарей и неоновых трубок киоска с жареным картофелем, будто фламандский мастер только что покрыл эту картину лаком. Такие вечера после дождливых дней случались в Брюсселе частенько, Мартин успел с ними сродниться. Да, он был здесь как дома. У индийца в night-shop[20]20
  Ночной магазин (англ.).


[Закрыть] на углу улицы Сент-Катрин он купил сигареты. Получив деньги, индиец всегда говорил «Dank U wel»[21]21
  Благодарю вас (нидерл.).


[Закрыть], если Мартин говорил по-французски, и «Merci, Monsieur»[22]22
  Спасибо, месье (фр.).


[Закрыть], если Мартин спрашивал сигареты по-фламандски. Наверно, этому есть объяснение, а возможно, тут и объяснять нечего, принимай как должное, как уйму других мелочей: может, именно благодаря им Мартин и чувствует себя как дома здесь, средь множества миров.

Ветер был хоть и несильный, но холодный, Мартин шел очень быстро и, разумеется, добрался до «Мариотта» слишком рано. Однако брат уже ждал в холле отеля, с таким строгим и самоуверенным выражением на лице, которое говорило: я всегда следовал заповедям Господним и вправе ожидать, что…

Мартин прекрасно знал эту мину. Встречаясь с братом, он всегда узнавал в нем отца.

Они поздоровались, обнялись, еще более неловко, чем обычно, поскольку Флориан прижимал к себе папку.

– Возьмем такси?

– Нет. Я заказал столик в «Бельга куин». Пять минут пешком.

Шли они молча. В конце концов Мартин спросил:

– Как дела у Ренаты?

– Хорошо.

– А у детей?

– Стараются. Слава богу!

Мартин не то чтобы стыдился собственного происхождения. Он просто не знал, с чем у него проблема – с тем, что оно стало ему совершенно чуждо, или с тем, что при всей чуждости снова и снова настигало его. Отец умер восемнадцать лет назад, 2 ноября, то есть в День поминовения усопших. Безвременно и до ужаса трагично. Пока Мартин жил в Австрии, он каждое 2 ноября заново переживал эту травму. Читая газету, глядя в телевизор или просто выходя из дома, он уже за несколько дней до 2 ноября поневоле вспоминал: скоро День поминовения усопших. А значит, день смерти отца. И было ясно, что придется ехать домой, без всяких отговорок, потому что это государственный праздник, всеобщий мрачный день памяти. В Брюсселе 2 ноября не отмечали. Здесь собственная, личная история могла или могла бы уйти вглубь, но, когда приезжал брат, сразу наступал День поминовения. Негласно. Отец попал в машину. Снова и снова твердили: он попал в машину. Будто у них там была всего одна машина. Он попал в измельчитель. Так или иначе, попал рукой в измельчитель, и машина фактически сожрала его, он истек кровью. Кричал как свинья. Вот оно: кричал как свинья. Позднее некоторые говорили: верно, они слышали. Но почему никто не пришел на помощь? Потому что крики свиней на ферме – самое естественное, самое нормальное, самое привычное. Они держали больше тысячи двухсот свиней и ежедневно определенное количество забивали, тут отдельный крик не различишь. Так сказал Фельбер, мастер-забойщик. «Не различишь», так и сказал. Но откуда же тогда известно, что он кричал как свинья? Наверняка ведь кричал – все об этом твердили. В один голос. Ужас как кричал. Но недолго. Ведь человек очень быстро теряет сознание. Вот именно. Все происходит очень быстро. Конечно, свиньи кой-чего понимают, когда… но их мигом оглушают. И вот уже их пожирает машина. Отец был человек старательный, иной раз норовил перемолоть и остатки животных отходов. В ту пору предприятие уже невероятно разрослось, однако логистически было организовано не настолько хорошо, как сейчас. Мать позвонила врачу, но она, понятно, совершенно обезумела – позвонила-то доктору Шафцалю, ветеринару. Да и было уже слишком поздно. Несколько дней спустя шестнадцатилетний Мартин смеясь рассказал в школе, что мать позвонила доктору Шафцалю, а когда никто не засмеялся, повторил: «Шафцалю, со свинофермы». Потом он на много дней притих и в конце концов пошел на исповедь к священнику, чтобы получить отпущение греха, ведь после смерти отца он пошутил.

Фермой стал руководить брат, четырьмя годами старше его, наследный принц, как издавна было договорено и запланировано, только раньше срока, а он, Мартин, второй сын, «чудаковатый», неловкий («Неудивительно, коли он вечно читает!»), продолжил учебу, что опять-таки было издавна ясно: пусть учится чему угодно, а «чему угодно» означало, что, пока он ни на что не претендует и никого не обременяет, семье все равно, чем он занимается. Он выбрал археологию.

Когда братья Зусман вошли в ресторан «Бельга куин», Флориан, игнорируя официанта, заступившего ему дорогу, медленно прошагал на середину зала и воскликнул:

– Ого! Это что? Собор?

Мартин сказал официанту, что у них заказан столик на имя доктора Зусмана, а Флориану ответил:

– Нет, бывший банк. Превосходное ар-деко. Мы поужинаем в давнем кассовом зале, а потом спустимся в подвал, в хранилище, там теперь комната для курящих.

Когда Флориан полностью стал хозяином фермы, а мать вышла на пенсию, Мартину выплатили его долю наследства, до его совершеннолетия этими деньгами управлял траст, а он никогда не ставил означенную сумму под сомнение и никогда не оспаривал. Деньги позволили ему спокойно закончить учебу, а затем без спешки осмотреться и решить, где найти себе применение. Учитывая стоимость предприятия, с ним определенно обошлись несправедливо, но Мартину было все равно, денег хватило, чтобы открылись возможности, и он сумел ими воспользоваться. Правда, теперь семейство делало вид, будто именно оно предоставило Мартину возможность учиться и обеспечило превосходной работой в Еврокомиссии, чтобы он в свой черед мог лоббировать там экономические интересы своего брата. Вот почему Мартин всегда пугался, когда Флориан сообщал о приезде и хотел встретиться с ним в Брюсселе. Ферму, еще при жизни отца весьма внушительную, Флориан превратил в крупнейшее австрийское свиноводческое предприятие, одно из самых больших в Европе, он давным-давно называл его не «ферма», как отец, а «предприятие» и считал, что нет ничего абсурднее политики ЕС в области производства и торговли свининой. По его мнению, там орудовали сплошь тупицы или психи, подкупленные, шантажируемые или идеологически введенные в заблуждение мафией защитников животных и вегетарианским лобби. Спорить с Флорианом не имело смысла, он всерьез так считал, видел ведь, как все идет, знал практически. По собственному опыту. Он начал заниматься политикой, добился высоких постов в ряде корпораций и таким образом все чаще приезжал на переговоры в Брюссель. Недавно он стал председателем «The European Pig Producers»[23]23
  «Европейские производители свинины» (ЕПС) (англ.).


[Закрыть], объединения ведущих производителей свинины на континенте. В этом качестве и как федеральный старшина корпорации австрийских свиноводов-селекционеров он сегодня провел несколько встреч с депутатами Европарламента и чиновниками Еврокомиссии.

– Глянь-ка! – сказал Флориан, изучая меню. – Свиной гуляш в вишневом пиве. Любопытно. Если будет вкусно, возьму у них рецепт. Размещу потом на домашней странице.

Мартин заказал moules et frites[24]24
  Улитки с жареным картофелем (фр.).


[Закрыть]. И бутылку вина. Потом спросил:

– Как прошел день? – Идиотская фраза, и он даже не пытался задать вопрос так, будто ему вправду интересно. Знал, что вызовет лавину, но без нее не обойтись, лишь бы побыстрее закончить.

– Как мог пройти мой день? Будто ты не знаешь! Встречался с идиотами. Вот так день и прошел! Ничегошеньки они не соображают. Не в состоянии изменить свою политику, но теперь требуют, чтобы я поменял имя!

– Поменял имя? Зачем тебе менять имя?

– Да не мне. Сейчас объясню. Прежде тебе надо знать вот что: каждый производитель свинины, естественно, стремится на китайский рынок. Китай – крупнейший в мире импортер свинины. Спрос из Китая огромный, это растущий рынок.

– Ну и хорошо. Или?

– Да. Было бы хорошо. Но ЕС неспособен достичь с Китаем соответствующего торгового соглашения. Китайцы ведут переговоры не с ЕС, а с каждым государством в отдельности. И каждое государство полагает, что может в одиночку заключить двустороннее соглашение, оттереть остальных и в одиночку же получить побольше прибыли, но на деле Китай просто всех стравливает друг с другом. Причем ни одна страна в одиночку не потянет заказы таких объемов, о каких идет речь. Даже через много лет. Приведу пример: недавно в корпорации мне позвонили по телефону. Сколько свиных ушей может поставить Австрия?

– Свиных ушей?

– Да, свиных ушей. Звонил кто-то из китайского министерства торговли. Я отвечаю: мы в Австрии ежегодно забиваем пять миллионов свиней. Стало быть, десять миллионов ушей. А он говорит: слишком мало. Вежливо прощается и вешает трубку. Понимаешь: если Китаю требуется, скажем, сто миллионов свиных ушей, то при наличии договора ЕС с Китаем мы могли бы поставить десять процентов общего объема. Но какова ситуация? Двустороннего соглашения с Китаем у Австрии пока нет, коллективный договор со странами ЕС не обсуждается – вот и выходит, что я могу выбросить свои свиные уши, ведь в Австрии они считаются просто отходами. А в Китае свиные уши – деликатес, они пользуются колоссальным спросом, мы же выбрасываем их и радуемся, если изготовитель кошачьего корма забирает их у нас бесплатно.

– Но ведь даже при наличии соглашений производить одни только уши невозможно, для этого нужна целая свинья. Так что из-за китайского спроса на свиные уши никак нельзя выращивать и откармливать такое количество свиней – остальное-то куда девать?

– Ты что, сдурел? Тогда остального не будет. Остальное у нас сейчас. Отходы. Свиные уши – просто пример. Ведь китайцы берут не только окорока, филе, сало, лопатку, это само собой, но вдобавок еще и уши, головы, хвосты, они едят все и берут все. Мало того, наши отходы они покупают по цене вырезки. Иными словами, торговое соглашение с Китаем по свинине означало бы: на двадцать процентов больше оборота с одной свиньи, а на основе спроса – среднесрочный стопроцентный рост, то есть удвоение европейского производства свинины. Вот что такое растущий рынок, понимаешь? Ни у одной отрасли нет таких прогнозов.

– Понимаю, – сказал Мартин и устыдился этого скучливого, вымученно терпеливого, плохо сыгранного вежливого «Понимаю!». Брат посмотрел на него так, что он испугался. И поспешил сказать: – Нет, не понимаю. Раз есть такая возможность, а в Китае такой спрос, то почему…

– Потому что твои коллеги чокнутые. Не имеющие ни о чем представления. Вместо того чтобы принудить государства – члены ЕС передать Комиссии полномочия заключить с Китаем евросоюзное торговое соглашение, а одновременно субсидиями финансировать увеличение производства свинины, они просто наблюдают, как Китай играет в «разделяй и властвуй», и принимают меры по сокращению производства свинины в Европе. Комиссия полагает, свиней в Европе слишком много. Что ведет к падению цен и так далее. То есть что они делают? Меньше субсидий. Даже премиальные платят за прекращение производства. Словом, ситуация в Европе сейчас такая: перепроизводство на внутреннем рынке, ведущее к падению цен, а одновременно блокада по отношению к рынку, для которого мы производим слишком мало. Меры, продолжающие ограничивать производство, и одновременно никаких мер, чтобы выйти на рынок, где мы смогли бы продать вдвое больше.