Текст книги "Столица"

Автор книги: Роберт Менассе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Потом Флориану неожиданно пришлось занять место отца. Взять ответственность на себя. И он обнаружил, что ему этого мало. Необычно для сыновей сильных отцов. Но очень скоро он сообразил: чтобы спасти созданное отцом, ему нужно больше, причем сразу много больше. Австрия вступила в ЕС, и национальные представительства интересов долгое время не понимали, что угодили в ловушку. Они защищали национальный рынок, существовавший теперь только в головах старых функционеров, уютно устроились в системе субсидий, но она вела не к справедливым ценам, а – при растущих бюрократических расходах – к зависимости от подачек, для которых среднесрочно не было даже гарантии, не существовало и плана на будущее, когда перестанут действовать переходные постановления, согласованные на переговорах о присоединении к ЕС. Он помнил совещание в Вене, в Федеральной экономической палате, где обсуждали стратегии для производителей свинины. В ту пору Флориан был молод и еще весьма нерешителен. Отцовские «башмаки» ему жали. Удивительно, недоумевал он, как враждебно реагировали старые функционеры, когда он задавал вопросы – будто он не задавал вопросы, а ставил все под вопрос, в первую очередь их, хозяев погибшего мира, князей Атлантиды.

Он был наивен, но самое важное уразумел: ему необходимо большее, с национальными отраслевыми объединениями в новых европейских условиях вперед не продвинешься. Тогда он и примкнул к Объединению европейских производителей свинины, к ЕПС. И вот уже год был там председателем.

Его обогнала полицейская машина с включенной мигалкой и сиреной, затем еще одна. И наконец «скорая помощь».

Раз в год представители ЕПС собирались в одном из европейских городов на трехдневную общую конференцию. На ней выбирали нового председателя или подтверждали полномочия действующего. Обменивались опытом, обсуждали противоречия между европейскими директивами и особыми национальными установками, составляли каталоги требований к европейским правительствам и к Комиссии, осматривали местные предприятия, и каждый год была главная тема – на сей раз «Европейская внешняя торговля свининой».

В этом году с приглашением на ежегодную встречу выступила венгерская секция. Ответом была шумиха в Объединении и еще на этапе организационной подготовки конференции – организованное сопротивление. По уставным и политическим причинам. По уставам ЕПС один представитель приглашающей страны входил в правление ЕПС. Венгрия же подвергалась теперь политическому остракизму, поскольку венгерское правительство хладнокровно экспроприировало европейских свиноводов, которые после Поворота размещали в Венгрии инвестиции и участвовали в венгерских предприятиях, и до сих пор попросту пренебрегало письменными напоминаниями Еврокомиссии о необходимости занять определенную позицию касательно нарушений европейского права, а в итоге и призывом в определенные сроки ликвидировать означенные нарушения. Образовалась фракция, требовавшая бойкотировать Венгрию. Голландцы и немцы – вот кто в первую очередь решительно настаивал провести ежегодную конференцию в другом городе, они предлагали Мадрид, поскольку спрос на свиней пород серрано и иберико стремительно возрастал. Австрийцы, итальянцы и румыны, напротив, считали, что конференцию тем более надо проводить в Венгрии, чтобы однозначно продемонстрировать: ЕПС намерено само защищать интересы своих членов в Венгрии.

Пошел дождь. Флориан Зусман взглянул на дисплей навигатора: до границы всего десять километров. И снова вой сирен, мимо промчалась еще одна «скорая».

Флориан как председатель приложил немало усилий, чтобы предотвратить развал ЕПС и достичь компромисса между лагерями. Компромисс был шаткий и, по сути, состоял из заявлений о намерениях, которые как раз и будут обсуждаться на конференции. Но, что ни говори, компромисс есть компромисс, и конференция могла по плану состояться в Будапеште. Хозяйка, венгерская секция, заявила о готовности подписать общую ноту протеста венгерскому правительству – посмотрим, вправду ли подпишет. Ведь крупные венгерские производители свинины заработали на ренационализации предприятий, с другой же стороны, теперь они были недокалиталиэованы, и экспорт венгерских свиней породы мангалица сократился почти на 25 процентов. Однако это и была главная тема конференции нынешнего года.

Флориан Зусман не опасался, что его могут сместить с поста председателя. Как-никак ему удалось найти временный компромисс, что признали все без исключения, и до сих пор никакой альтернативный кандидат о себе не заявлял.

Опять сирены и синие мигалки. Вспышки в зеркале заднего вида и на слегка запотевшем лобовом стекле. Он включил продув, мимо промчались два полицейских автомобиля.

Он был уверен, что сохранит за собой пост председателя, но спрашивал себя, хочется ли ему этого. Он уже не был наивен. Напротив, грозил стать прагматиком из тех, кого раньше неизменно презирал, кто всегда делает лишь то, что возможно в данный момент, однако необходимое пробить не может. Он рулил к пропасти, мог попытаться затормозить, но повернуть руль уже не мог.

На самом деле ЕПС от раскола не спасти, во всяком случае, он не видел решения: на этой конференции в Будапеште они выступят вместе с Венгрией против Еврокомиссии, так как она не в состоянии или не желает вести переговоры с Китаем о более высокой экспортной квоте, а одновременно вместе с Еврокомиссией – против венгров, так как те нарушают законодательство ЕС.

Если Объединение европейских производителей свинины распадется, то какой смысл брать на себя ответственность, абсурдно ведь – не желать всего этого, но говорить: Я беру на себя ответственность. За что? Я же марионетка практического опыта, что люди с общими интересами создавали организации, а затем, в этой общности, так беспощадно вступали в конфликты интересов, что в итоге никакой общности уже не существовало.

Тут Флориан увидел впереди на дороге людей. Пешеходы! На автостраде! Они шагали ему навстречу! Прямо по проезжей полосе! Мужчины, женщины, дети. Наклонясь под капюшонами курток-дождевиков или с пластиковыми пакетами на голове, некоторые набросили на плечи или на головы одеяла, одни с сумками, другие с чемоданами, дворники ритмично скользили по стеклу, туда-сюда, точно руки, которые хотели стереть эту картину, стереть, и тут навигатор проговорил: «Пожалуйста, по возможности, сверните! Пожалуйста, по возможности, сверните!» С ума сойти! Он ехал по автостраде, навигатор твердил «Сверните!», а навстречу шли пешеходы. Он включил предупредительный световой сигнал, сбросил скорость и тут снова увидел синие мигалки, полицейские автомобили на аварийной полосе, полицейских, машущих жезлами-катафотами. Остановился. Все больше людей выходило из серой пелены дождя на свет фар. Множество. Десятки. Сотни.

В своей жизни, точнее в своем выживании, Давид де Вринд никогда не видел, чтобы хоть что-то становилось лучше, или помогало ему, или даже спасало, если он вел себя с вымученным дружелюбием. И встречного дружелюбия тоже не ждал. Вежливости, да. Вежливость – это цивилизованность. Корректность. Ее он должен и хочет соблюдать. Но почему, когда говоришь «очень рад», надо делать вид, будто и вправду очень рад?

Он мог показать эмоции, когда вправду их испытывал. Любовь, это беззаветное чувство, выявляющее в человеке самое прекрасное, и благодарность, душенную, жизненно важную благодарность, способную заменить даже утраченную веру в bon. И он научился скрывать чувства, страх или ощущение пустоты, чувства, от которых не мог избавиться, однако же мог их утаить. А еще научился столь чуткой недоверчивости, что она не бросалась в глаза и действовала как прибор ночного видения. Но дружелюбие, в первую очередь напористое дружелюбие по отношению к людям незнакомым, было для него не более чем дешевым третьеразрядным театром характерных актеров, гротескным, как вымученно дружелюбный стеклянный глаз.

– Goedemiddag[108]108
  Добрый день (нидерл.).


[Закрыть], – сказал он и вежливо кивнул, когда, выйдя из своей комнаты, увидел человека, отпирающего дверь соседней комнаты.

– Bonjour, – ответил тот и немедля сделал два шага к нему, причем луч верхнего света упал на его белобрысые волосы, которые засветились, точно нимб. – Bonjour, Monsieur[109]109
  Добрый день… Добрый день, месье (фр.).


[Закрыть].

Давид де Вринд еще раз кивнул и хотел побыстрее пройти дальше, но еще секунду и все-таки слишком долго, с удивлением смотрел на этого человека, сиявшего в лучах потолочной лампы. Плащ на нем был с муаровым эффектом и при малейшем движении переливался от светло-зеленого к бежевому, лицо блестело, будто только что смазанное кремом.

– Bonjour, Monsieur, permettez-moi de me présenter[110]110
  Добрый день, месье, разрешите представиться (фр.).


[Закрыть], – сказал мужчина, назвал свое имя, Ромен Буланже, протянул де Вринду руку и просиял, словно настал самый счастливый миг его жизни.

Де Вринд сдержанно пожал ему руку, назвал свое имя, добавил:

– Aangenaam![111]111
  Очень приятно (нидерл.).


[Закрыть] – а затем поправился: – Enchanté![112]112
  Очень рад! (фр.)


[Закрыть] – Пока что все было очень вежливо, однако грозило обернуться мучительно дружелюбным разговором.

О, он говорит по-французски.

Надо бы сказать: увы, совсем чуть-чуть, извиниться и уйти, но он сказал:

– Oui, Monsieur[113]113
  Да, месье (фр.).


[Закрыть].

Многие фламандцы вполне прилично говорят по-французски, а Давид де Вринд говорил прекрасно. В свое время, после побега из депортационного эшелона, он два года скрывался в валлонской семье, в Вилье-ла-Виль, с четырнадцати до шестнадцати лет, пока незадолго до конца войны на него не донесли. Французский стал для него тогда вторым родным языком, языком приемных родителей, а в жизненно важном смысле – языком любви. Ему сразу стало невмоготу оттого, что этот незнакомец, как бишь его, утрированно произнес «Quel bonheur» и еще раз «Quel bonheur», какое счастье, а следом затараторил: он новый сосед, въехал сегодня, до чего здорово, что он прямо сейчас познакомился с соседом, надеется на добрососедство, ведь все началось так хорошо, счастье, что месье де Вринд говорит по-французски, а то ведь он уже успел убедиться, что некоторые в доме говорят только по-фламандски, даже персонал, и его несколько смутило, что в «Maison Hanssens» есть нефранкофонный персонал, он прямо-таки растерялся, потому что сотрудница, которая должна была посвятить его в здешний распорядок, оказалась фламандкой, мадам Годеливе, фамилия совершенно непроизносимая…

– Годеливе.

– Да, месье, вы ее знаете? – Он-то сам ее не понял, но, к счастью, все уладилось, и теперь его опекает мадам Жозефина…

– Ваше счастье!

Плащ месье Буланже непрерывно менял цвет.

– Да, месье, очень милая, очень отзывчивая, но, – он состроил лукавую мину и поднял вверх указательный палец, – ни в коем случае нельзя называть ее сестрой, правда-правда, здесь же не больница, хотя мадам Жозефина и носит этакий чепчик, вы ее знаете?

Давид де Вринд кивнул.

Во всяком случае, он очень рад, что у него такой милый сосед. Давно ли он живет здесь, он должен непременно, непременно рассказать о своем здешнем опыте и подсказать кое-что, может быть, за обедом или позднее, за бокальчиком вина.

Давид де Вринд не сумел радостно согласиться на это предложение, сказать да, конечно, с удовольствием, подыскивал вежливый ответ, который ни к чему его не обяжет, но не мог сосредоточиться: лицо этого человека кого-то ему напоминало, только он не знал кого. Месье Буланже сделал шажок, вышел из прямого луча точечной лампы, волосы и лицо его разом перестали сиять, посерели, и он сказал:

– Я вас задерживаю! – Он правда сказал «arrêter»? – Извините, пожалуйста! Не стану больше вас задерживать! Увидимся!

Войдя в столовую, де Вринд обнаружил, что нет ни единого столика, где он мог бы сидеть в одиночестве. Хотел было повернуться и пойти в «Ле рюстик» (он успел уже получить скидочные карточки для этого заведения), но мадам Жозефина тотчас лишила его такой возможности.

– Вот и мы, – сказала она так громко, что он вздрогнул, и энергично препроводила его к столику, где сидел профессор. – Ведь мы, – вскричала мадам Жозефина, – уже познакомились, не правда ли, господин де Вринд, во время маленького злоключения с рыбьей косточкой, не правда ли, но сегодня опасности нет, сегодня у нас превосходный waterzooi[114]114
  Бульон с курятиной или рыбой (нидерл.).


[Закрыть]. Профессор, можно посадить к вам вашего знакомца, господина де Вринда?

Как его дела, хорошо ли он себя здесь чувствует, есть ли у него родня, которая будет его навещать… Давид де Вринд вежливо, но очень коротко отвечал на все вопросы, какими профессор – как бишь его имя? – пытался поддержать разговор. Потом ненадолго воцарилось молчание, пока все они ели закуску, салат из фенхеля и апельсинов, и де Вринд раздумывал, будет ли невежливо еще раз спросить у профессора, как его зовут, то есть признать, что он успел забыть его фамилию, меж тем как профессор называл его по фамилии, и он решил, что лучше все-таки спросить, чем с трудом и в итоге неловко маскировать свою легкую невнимательность.

Профессор нисколько не обиделся, радостно сообщил, что его зовут Геррит Ренсенбринк, достал бумажник, извлек оттуда визитную карточку, отодвинул тарелку и положил карточку перед собой. Профессор Лувенского университета, сказал он, в руках у него вдруг оказалась шариковая ручка, и он зачеркнул «Katholieke Universiteit Leuven». Он ведь в отставке. Руководитель исследовательской группы «Политическая история», сказал он и опять зачеркнул на карточке соответствующую строчку. В центре его исследований была история национализма, в частности история коллаборационизма в Бельгии и Нидерландах в годы Второй мировой войны. Что он зачеркнет теперь? Электронный адрес и телефон. Их теперь нет, сказал он.

Потом профессор сказал:

– Прошу вас, – и подвинул карточку Давиду де Вринду.

В этот миг грянул гром – месье Буланже, войдя в столовую, со всей силы захлопнул за собой дверь. Давид де Вринд поднял глаза, Ромен Буланже виновато развел руками, сказал «Пардон, дамы и господа», огляделся, заметил де Вринда и радостно поспешил к его столику.

– Puis-je me joindre à vous?[115]115
  Можно к вам присоединиться? (фр.)


[Закрыть] – сказал он и добавил: – Чудесно, что мы можем так скоро продолжить наш разговор.

Буланже сел, кивнул профессору Ренсенбринку, даже больше чем кивнул, прямо-таки сидя отвесил поклон и сказал:

– Я, так сказать, новичок. Разрешите представиться…

Он затараторил, и де Вринд вдруг почувствовал несказанную усталость. Закусочные тарелки уносили, слышалось звяканье, потом принесли тарелки с waterzooi, новое звяканье, потом вдруг молчание – профессор Ренсенбринк сказал, что, к сожалению, не говорит по-французски.

О! А месье Буланже не владеет нидерландским.

Де Вринд всегда с удовольствием ел куриный бульон, во всяком случае, с этим у него никогда не было проблем, просто иногда везде кормили куриным бульоном, в школьной столовой время от времени давали куриный бульон, а он всегда ел, что дают. Конечно, заказывая в ресторане курятину, он предпочитал coq au vin[116]116
  Петух в вине (фр.).


[Закрыть], но ему никогда бы в голову не пришло делать проблему из куриного бульона: бульон так бульон, спасибо. Он посмотрел на кусочки мяса, поднял взгляд, профессор Ренсенбринк и месье Буланже смотрели на него – с отчаянием? Несколько беспомощно? Но это не имело касательства к куриному бульону, который, по мнению де Вринда, пахнул как-то странно. Незнакомой пряностью? Или это уже запах тлена?

– Vous devez m’aider! Вы должны мне помочь, месье де Вринд! Этот месье не говорит по-французски, будьте добры, может быть, переведете?

Де Вринд кивнул.

Буланже сказал, снова кивнув профессору Ренсенбринку:

– Mon nom est Romain Boulanger…[117]117
  Меня зовут Ромен Буланже… (фр.)


[Закрыть]

– Son nom est Romain Boulanger…[118]118
  Его зовут Ромен Буланже… (фр.)


[Закрыть]

– Ik begrijp dat…[119]119
  Это я понимаю… (нидерл.)


[Закрыть]

– J’étais journaliste jusqu’à récemment chez Le Soir…[120]120
  Я был журналистом, в «Суар»… (фр.)


[Закрыть] – Уже десять лет он на пенсии, впрочем, иногда пишет комментарии, как свободный автор, бросить просто невозможно, они ведь понимают, каково это, в один день расстаться с прежней жизнью невозможно, ничего важного он, понятно, теперь не пишет, но рад и благодарен, что ему еще позволяют кое-что писать, он получает удовольствие, например, история про свинью-фантома, все, наверно, слыхали, это свинья, которая… а, все равно… Он замолчал и мотнул головой, показывая, что де Вринду надо бы перевести все это профессору Ренсенбринку.

– Allots, – сказал де Вринд, – il a dit qu’il était un journaliste. Retraité[121]121
  Ну что ж… он сказал, что был журналистом. Теперь на пенсии (фр.).


[Закрыть].

– Но я до сих пор пишу. О свинье.

Буланже с удивлением посмотрел на него, помедлил, де Вринд сказал:

– C’est tout[122]122
  Вот и все (фр.).


[Закрыть], – и Буланже продолжил:

– Да, будь у меня виноградник, я бы охотно о нем заботился, или хотя бы дом с садом, может, тогда бы только разводил розы да читал. Но у меня была всего-навсего квартира, большая красивая квартира в Икселе, только вот заняться там нечем, а потом жена умерла, и все это стало стеснять, квартира, большая квартира, но она стесняла меня, после смерти жены жить там стало невозможно, разве это жизнь – так, шарканье в четырех стенах, туда-сюда, да и содержать жилье в порядке стало не по силам…

– Как, простите?

– Содержать в порядке не по силам, а с другой стороны, этого было слишком мало, если вы понимаете, о чем я, жизнь стала совершенно не моя…

– Wat heeft hij gezegd?[123]123
  Что он сказал? (нидерл.)


[Закрыть]

Давид де Вринд глубоко вздохнул и перевел слова Буланже, а заметив на лице профессора удивление, добавил, мол, это ведь понятно. Что месье Буланже после смерти жены…

– Oui, Monsieur, – сказал Буланже, – но вы ведь… я думал…

В этот миг де Вринд ощутил стеснение в груди, он едва мог дышать, а одновременно ему стало жарко, от жгучего стыда, он сообразил, что…

Он не переводил то, что по-французски говорил месье Буланже, а все время повторял, тоже по-французски.

Опустив голову, он посмотрел на кусочки мяса в тарелке, встал и ушел, ушел из столовой, дверь которой с грохотом захлопнулась.

Глава седьмая

Как можно не верить в будущее, если знаешь, что смертен?

Дни становились все теплее, для этой поры года было необычайно тепло. При встречах в коридорах, в столовой или у лифта все отпускали забавные замечания о глобальном потеплении.

– Мы в Брюсселе однозначно в выигрыше от такого развития!

– Нас и в этом упрекнут: новая привилегия для брюссельских чиновников!

– Теплой погодой вы обязаны мне, я всегда пользовался дезодорантами с фреоном!

– Климатической директивой мы сами себя режем!

– Все равно никто ее не соблюдает – вот увидите, скоро у нас в Брюсселе вырастут пальмы!

Но тут ведь именно Ковчег, а не гендиректорат «Климатическая политика», и на самом деле смеялись не над банальными шуточками, а просто потому, что в этом дождливом городе в обычно холодное время года уже который день светило солнце. Солнце отражалось от сияющих лиц людей, сияло в их глазах, сверкало в оконных стеклах, блестело на железных кузовах уличного транспорта.

После разговора с Ксено Мартин Зусман подготовил документ насчет юбилея, она написала своя замечания, и теперь ему приходилось дорабатывать и расширять документ, чтобы он стал основой межслужебного совещания. Это будет следующий шаг. Он обещал сдать материал в конце недели, но пока что оставалось несколько открытых вопросов, по крайней мере один большой неотвеченный вопрос. Надо срочно прояснить его с Богумилом, которому этот вопрос был поручен. Мартин зашел к нему, спросил, не хочет ли он перекусить.

– В такую погоду не грех прогуляться до площади Журдан. Например, в пивную «Эспри». Думаю, там можно даже на воздухе посидеть.

– Хорошая мысль! Мне позвонить и заказать столик?

– Да, пожалуйста, а я пока сбегаю за курткой!

По улице Иосифа II катили трактора.

– Что это – демонстрация крестьян?

– Что?

Мартин крикнул:

– Демонстрация крестьян?

Богумил пожал плечами.

Длинная колонна тракторов. Некоторые с прицепами, где стояли люди и что-то кричали, но крики тонули в реве моторов, воплях клаксонов и свистков.

Боковые улицы были перекрыты полицейскими машинами.

Мартин и Богумил шли в сторону площади Шуман, разговаривать было невозможно. Они видели, что по улице Архимед и проспекту Де-Кортенберг тоже громыхают трактора, трактора с грузом навоза, а меж ними идут кучки людей с вилами и косами. Зрелище грозное и как бы выпавшее из времени, ярость в фольклорных костюмах. На круговой развязке площади Шуман, между зданиями Комиссии и Совета ЕС и далеко по улице Луа стояли трактора, крестьяне сгружали навоз, разворачивали транспаранты, воняло мазутом, черные тучи выхлопных газов парили в лучах солнца, на одном из грузовых прицепов стояла молодая женщина с обнаженной грудью и размахивала триколором, Мартин приостановился, глядя на все это, полицейские делали ему знаки идти дальше, continue s’il vous plaît, doorlopen alstublieft[124]124
  Проходите, пожалуйста (фр., нидерл.).


[Закрыть], направляли прохожих в проемы между ограждениями; они выбрались на улицу Фруассар, где было поспокойнее, но, пока шли к площади Журдан, оба все равно молчали.

В пивной – точнее, перед пивной, ведь там действительно можно было посидеть на воздухе – Мартин и Богумил закурили, глянули в меню, заказали блюдо дня, waterzooi de la mer[125]125
  Бульон с морепродуктами (нидерл. – фр.).


[Закрыть], по бокалу белого вина и воду; Богумил выпустил в воздух завиток дыма и сказал:

– Прямо как в отпуске, правда? Я уже боюсь возвращения домой.

– Возвращения домой? Ты о чем?

– В пятницу мне надо домой в Прагу. У сестры в субботу свадьба.

Официантка принесла вино, Богумил пригубил бокал, сказал:

– И это кошмар. Она выходит за Кветослава Ганку… Тебе это имя ничего не говорит, но в Праге он хорошо известен, более того, у него дурная слава. Он, не знаю, как будет по-английски, у нас таких называют kfikloun. Ну да, хулиган. Весьма радикальный депутат от Усвита, от партии националистов, и конечно же радикальный противник ЕС. Ситуация совершенно безумная, верно? Я работаю в Еврокомиссии, а мой зять работает нал уничтожением ЕС.

– Ты серьезно? Только не говори теперь, что ты свидетель на свадьбе.

– Нет, разумеется, нет. Для этого сестре хватает чуткости. Пока что. Ясно, что она даже не подумала спросить у меня. Я ее отругал, когда она рассказала мне про свою любовь. А узнал обо всем по телевизору. Иногда смотрю в интернете чешские новости. Вот и увидел его в информации о каком-то благотворительном мероприятии. Благотворительность! Эти убийцы организуют благотворительные мероприятия в пользу бедных преступников! В общем, я увидел господина депутата, и чей-то голос сказал: «В сопровождении очаровательной новой подруги» – и что я вижу? Свою сестру! Я сразу же ей позвонил и призвал к ответу. Она только сказала: «Мужчины!»

– Мужчины?

– Да, она имеет в виду, что политические разногласия – это мужской каприз. Женщины предназначены для любви, а мужчины – для идиотских драк.

– Твоя сестра?

В эту минуту принесли заказ. Богумил сунул ложку в тарелку и помешал, словно желая поднять гущу со дна, покачал головой, сказал:

– Можешь представить себе эту свадьбу? Свадебное торжество! Все пражские фашисты соберутся, а права на фотосъемку Кветослав продал «Блеску»…

– Кому?

– «Блеску». Это газета. В переводе: «Lightning», «Молния». Бульварный листок.

– Lightning? Очевидно, в противоположность Enlightenment, Просвещению.

Богумил состроил мученическую мину.

– Я бы не поехал, – сказал Мартин.

– Она моя сестра. А наша мать сказала, если я не приеду, она покончит с собой.

– Я бы не поехал, – повторил Мартин. Он удивился. Богумил ему нравился, и он думал, что знает его. Даже не предполагал, что у беззаботного коллеги, который секундой раньше весело щурился на солнце, есть такая серьезная проблема. Он-то думал…

Богумил что-то сказал, Мартин понял только: «Довоенные времена». Он правда сказал «довоенные времена»? Тут у Мартина зазвонил мобильник, он ответил:

– Перезвоню, я на совещании, – и спросил у Богумила: – Извини, что ты сказал?

Богумил ел бульон, потом вдруг отодвинул тарелку:

– Вообще-то мне это не по вкусу!

– Что?

– Я не историк, – сказал он, – но для меня это всегда была история, давняя история, понимаешь, каменный век, и эта глава каменного века называлась довоенным временем: радикальные политические противоречия в семьях, один идет к фашистам, другой – к коммунистам и так далее. Я невнимательно слушал в школе? Но ведь помню, рассказывали вот так: раньше, в мрачные времена, политическая ненависть разрушала семьи. Что же это за кошмар? Почему сейчас, сегодня, эти мрачные времена наступили в моей семье? Кстати, отец на свадьбу не приедет.

– И это для твоей матери не причина кончать с собой?

– Нет, наоборот. Она бы не возражала, если б он наложил на себя руки. Они разошлись и судятся.

Мартин хотел обсудить с Богумилом кое-что важное, насчет Jubilee Project, однако отложил на потом, когда они вернутся в контору, сейчас ему казалось, что он, именно он, должен как-нибудь развеселить именно его, именно Богумила. Он поднял бокал, сказал:

– Могу тебя утешить. Вспомни Хермана ван Ромпёя!

Богумил вопросительно посмотрел на него.

– Ты только представь себе: ван Ромпёй был председателем Европейского совета, то есть президентом Евросоюза, его сестра – председатель у бельгийских маоистов, а брат – полномочный представитель бельгийских националистов, закоренелый фламандский сепаратист. Я сам читал в газете: семейство встречается всего один раз в год – на Рождество!

Богумил, который как раз отпил глоток вина, поперхнулся:

– На Рождество! Президент Европы, националист и маоистка!

– И поют «Тихую ночь»!

– «Тихую ночь»! Ха-ха-ха! Неужели правда?

– Да. Вроде. Я читал. В «Морген» была большая статья.

Богумил рассмеялся:

– Давай еще по бокальчику!

Когда они возвращались в контору, демонстрация уже кончилась, они шли через Шуман между заградительными решетками мимо куч навоза, которые лопатами грузили в муниципальные мусороуборочные машины. Кругом вонища. Солнце смеялось.

На обратном пути Богумил был молчалив и задумчив. В лифте он сказал:

– Я отменю пятничный перелет. Не поеду на свадьбу, не хочу быть рядом с Кветославом Ганкой на фото, которое потом напечатают в «Блеске».

– А твоя мамаша?

– Скажу ей, что приеду на Рождество. – Он легонько ткнул Мартина кулаком в плечо и ухмыльнулся: – «Тихая ночь»!

Спустя полчаса Мартин, Богумил и Кассандра сидели в комнате для совещаний, вносили коррективы в подготовительную работу над Jubilee Project. В замечаниях по документу Мартина Ксено указала, что надо выяснить, сколько преследовавшихся и жертв Холокоста ныне еще живы. Существует ли централизованная база данных по уцелевшим в концентрационных лагерях и лагерях смерти? Сколько их проживает в Европе, сколько в Израиле, США или где-то еще? Есть ли учреждение, которое как официальное представительство уцелевших может стать партнером по сотрудничеству в организации торжества?

– Это нужно знать, чтобы решить, в самом ли деле можно пригласить в Брюссель всех уцелевших в Холокосте или хотя бы реально представительную группу?

– Мы очень удивились, – сказал Богумил. – Ожидали, конечно, что существует централизованная база данных об уцелевших в Холокосте. Но мы ее не нашли.

Кассандра:

– Учреждения, куда мы обращались за информацией, нам не ответили. Например, Яд Вашем[126]126
  Яд Вашем – израильский национальный мемориал Холокоста и героизма.


[Закрыть]. Молчок. На повторный запрос ответ в конце концов пришел, но, по сути, опять-таки не ответ, вот, прошу вас: ваш мейл направлен ответственному сотруднику. Дальше снова несколько дней никакой реакции. Я написала еще раз, с просьбой сообщить мне имя и электронный адрес означенного сотрудника, чтобы я могла установить с ним прямой контакт. Молчок. До сих пор. Затем Центр Визенталя[127]127
  Центр Симона Визенталя – основанная в Лос-Анджелесе в 1977 г. неправительственная организация, деятельность которой направлена на защиту прав человека, борьбу с терроризмом и антисемитизмом и изучение Холокоста.


[Закрыть] в Лос-Анджелесе – тоже безуспешно. На повторный запрос нам сообщили, что документация касательно жертв Шоа, то есть Холокоста, не входит в компетенцию Центра Визенталя. У них есть только список еще живущих нацистских преступников, он опубликован на их сайте, но списком живых жертв Шоа они не располагают. Нам следует обратиться в Яд Вашем. Мы переслали этот мейл в Яд Вашем, с повторной просьбой об информации – ответа нет. Написали во все мемориалы, в Освенцим, Берген-Бельзен, Бухенвальд, Маутхаузен и так далее, но ответ пришел только из Маутхаузена.

– И что написали из Маутхаузена?

– Вот: у них есть только список уцелевших в Маутхаузене, да и то неполный, что объясняется хаосом после освобождения в мае сорок пятого. Уцелевшие, которые могли немедля покинуть лагерь, обращались за помощью и за документами в разные ведомства и учреждения, иначе говоря, все происходило децентрализованно. А из неполной базы данных, какой располагает мемориал Маутхаузен, визуализирована лишь малая часть, да и тут полной уверенности нет. Людей, адреса которых у них имеются, они каждый год приглашают на Праздник освобождения. Те, что годами не откликаются на приглашение, вероятно, скончались или же просто переехали. Директор мемориала Маутхаузен опять же направил нас – удивительное дело! – в Яд Вашем, но еще и в Фонд Шоа Стивена Спилберга. Любопытный отсыл! А в приложении они прислали текст маутхаузенской клятвы, напоминая нам, Комиссии, что на нее ссылается Римский договор. Директор написал… секунду, ага, нашел: Лозунг «Освенцим не повторится никогда!» сомнителен, потому что ставит во главу угла один лагерь, то есть, по сути, вводит иерархию лагерей, а клятва Маутхаузена универсальна, потому-то она и стоит у истоков проекта европейского единения, хотя сегодня об этом уже не услышишь.

Мартин кивнул:

– Так ведь именно по этой причине мы… – Он осекся, потом продолжил: – Мы используем Освенцим как шифр, но, в сущности, он правильно понял нашу идею. Кстати, Спилбергу ты написал?

– Да.

– Ответа нет?

– Есть. Короткий и четкий. Существует только список уцелевших, которые изъявили готовность рассказать историю своей жизни перед камерой. Но им неизвестно ни сколько всего жертв Шоа еще живы, ни даже число поныне живущих свидетелей-информантов. И снимали они тех, кто добровольно согласился. Архив находится в свободном доступе. Подробности можно узнать в…

– Яд Вашем.

– Точно. Иными словами, нам так ничего и не известно.

– В самом деле странно, – сказал Мартин. – С ума сойти. Нацисты заносили каждого депортированного в концлагерь в списки, с именами, личными данными, датой рождения, профессией, последним адресом проживания, нумеровали их, постоянно пересчитывали, убитых аккуратно вычеркивали из списков… а после освобождения все растворяется в воздухе…

– Нацистская бюрократия!

– Но вся бюрократия вообще? Надо было всех переписать, чтобы…

– Нет, – сказал Богумил. – Многие не хотели или не могли вернуться в те страны, откуда их изгнали или депортировали. Никого не интересовал еще один перечень «displaced persons», перемещенных лиц. Им оказали первую помощь и отпустили; кто мог идти, ушел.

– Поверить не могу, – сказал Мартин. – Яд Вашем восстанавливает имена всех убитых в лагерях, но не интересуется теми, кто уцелел? Поверить не могу. Такой список должен существовать, но, как видно, кому-то важно держать его в тайне.