Текст книги "Столица"

Автор книги: Роберт Менассе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

– Она сказала: «Ты не был на нашей свадьбе!» Сказала: «Я, конечно, знаю почему. И сейчас ты приедешь к нам и пожмешь руку моему мужу. Я приготовлю утку. А ты пожмешь руку моему мужу. У нас в доме».

– И в чем проблема?

В одной из припаркованных впереди машин распахнулась дверца. Богумил затормозил так резко, что едва не вылетел кувырком из седла. Кассандра рванула свой велосипед влево и сразу же вправо, ее едва не зацепил доставочный фургон. Она остановилась, слезла с велосипеда. Сердце стучало, молотило в грудь и в виски. Богумил тоже слез с велосипеда, накричал на автомобилиста, который не глядя открыл дверцу. Тот несколько раз извинился, Богумил провел свой велосипед мимо машины, к Кассандре, бросил его, сел на капот припаркованной машины и заплакал.

Кассандра села рядом, обняла его за плечи, сказала:

– Обошлось. Обошлось. Все хорошо!

– Ничего не хорошо!

Автомобилист стоял бледный как полотно, Кассандра махнула ему рукой: дескать, жми отсюда!

– Ничего не обошлось, – повторил Богумил, утирая глаза тыльной стороной руки. – В общем, я поехал к сестре. Она хотела, чтобы я пожал руку ее мужу. А он отказался. Отказался пожать мою протянутую руку. Проигнорировал ее. Смотрел на меня, лицо гладкое, самодовольное, руки в брюки, потом сказал: «Ту smrade zasrany!»

– Как-как?

– Tu es un crétin d’idiot![164]164
  Ты безмозглый идиот! (фр.)


[Закрыть]

– Non! Ce n’est pas vrai![165]165
  Нет! Это неправда! (фр.)


[Закрыть]

– Правда! Я-де продался концернам, предаю национальные интересы Чешской Республики за солидное жалованье в Брюсселе, я – вредитель и так далее. И все это в передней у них дома. Возле вешалки.

– И что ты сказал, что сделал?

Богумил хохотнул, шмыгнул носом.

– Что я сделал? Убрал руку. А потом сказал сестре: «Если мы так и будем дискутировать в передней, утка сгорит». А она: «Утки нет». Было только выяснение отношений.

Кассандра крепче обняла его, прижала к своей груди, погладила по голове. Смешно: она погладила велошлем.

Неожиданно перед ними вырос какой-то мужчина, напустился на них. Владелец машины, на капоте которой они сидели. Богумил поднял взгляд, достал из сумки стикер, аккуратно снял пленку, встал и пришлепнул наклейку мужчине на лоб. Тот отпрянул, Богумил поднял велосипед и сказал Кассандре:

– Едем! Пора на работу!

Кассандра сама поразилась, с какой быстротой вскочила на велосипед, оба энергично жали на педали, молча, только на авеню Ар Богумил сказал:

– Сестра на пять лет моложе меня. Когда она училась в школе, я делал за нее домашние задания. Никто не говорил, что она дурочка или лентяйка. Она была принцесса. И теперь заведет ребенка от фашиста. И никого в семье это не волнует. Он очень любезен с родней, красивым голосом поет старинные народные песни, выглядит довольно неплохо, хорошо зарабатывает и не коммунист. Вот что у нас теперь принимают в расчет.

Кассандра не знала, что сказать. Только когда они добрались до места, заперли велосипеды и шли к лифту, она сказала:

– Я тоже могу кое-что рассказать про свои выходные.

У лифта стояли двое саламандр. Поздоровались с преувеличенной учтивостью, двери лифта открылись, один из саламандр спросил:

– Вам пятый, да?

Кассандра кивнула, саламандра нажал четыре и пять, дружелюбно осведомился:

– Хорошо отдохнули в выходные?

– Хреново, – ответил Богумил.

А Кассандра ощутила укол, дерзкое, сумасшедшее удовольствие и, к собственному удивлению, добавила:

– Пока что и понедельник хреновый!

– О!

Лифт поднимался очень медленно, в этой ситуации тягостно медленно, и Богумил сказал:

– И лифт тоже хреновый.

Кассандра фыркнула. Про себя.

На четвертом этаже оба саламандры выскочили из лифта.

– Bonne journée![166]166
  Счастливого пути! (фр.)


[Закрыть]

– Bonne journée!

Богумил рассмеялся. Кассандра сказала:

– Я ряда, что ты опять смеешься. А теперь я хочу рассказать о своих выходных. Тебе и Ксено. Это важно. И ты удивишься.

Фения Ксенопулу уже сидела за письменным столом, с бокальчиком кофе из столовой. Днем опять будет пекло, окно открыто, и уже сейчас, в восемь утра, воздух был далеко не прохладный, но Фения Ксенопулу, кажется, озябла. Держала бокальчик обеими руками, словно хотела согреться. Но пожалуй, просто по привычке. Ей не было холодно. Разве что душевно. Ее мучило похмелье. Не физически, но морально. Ночь она провела у Фридша и сразу не сумела сказать ему, что… потом все-таки сказала, слишком поздно, когда момент и вправду был уже неподходящий, предложила… а он… засыпает… и она… она держала обеими руками кофейный бокальчик и стыдилась, что потом… прижала подушку к его лицу… просто хотела посмотреть, способен ли он еще на какое-то чувство или мужчины, когда белок израсходован, уже ни на что не способны? Он вырвался, оттолкнул ее, закричал, а она расплакалась… ну ладно, потом он обнял ее и…

В кабинет вошла Кассандра, почему она так возбуждена?

– Надо поговорить, у тебя есть время? Это очень важно, для Jubilee Project, ах, у тебя кофе, хорошая мысль, я тоже принесу себе и скажу Богумилу, не возражаешь: через десять минут у тебя?

– Сигареты не найдется?

– Нет, я не курю. Но если ты хочешь покурить, тогда нам лучше собраться у Богумила, он эту штуковину под потолком, как бы это сказать… ну, словом, у него можно курить без опаски.

Четверть часа спустя они сидели у Богумила, Кассандра принесла кофе для всех, Ксено впервые выкурила при свидетелях три сигареты подряд, а Кассандра рассказала о казарме Доссен в Мехелене.

В выходные Кассандра любила устраивать себе экскурсии по железной дороге. Ей нравилось что «из Брюсселя все так близко», как она говорила, вся ее Европа, без малого через полтора часа ты в Париже, через два с половиной – в Лондоне, а в Амстердаме или Кёльне – меньше чем через два часа. Иногда она уезжала в воскресенье рано угром, а вечером возвращалась, иногда уезжала еще в субботу, с ночевкой. Посещала музеи и галереи, встречалась в бистро с друзьями, изредка позволяла себе купить что-нибудь хорошенькое в том или ином бутике. В эти выходные она поехала не на «Талисе», а на поезде региональных линий: в Мехелен, всего-то за тридцать километров, меньше получаса езды от Брюсселя.

В «Суар» она прочитала некролог Гюстава Якубовича, знаменитого брюссельского адвоката, который, как она знала, сыграл важную роль в истории Европейского суда по правам человека, он был живой легендой, необычайно активный до последнего дня, когда скончался без малого в девяносто лет. Но особенно внимание Кассандры привлекла строчка об авторе некролога: «Жан Небенцаль, научный сотрудник Центра документации о Холокосте и правам человека. Казарма Доссен в Мехелене». В годы оккупации казарма Доссен была перевалочным бельгийским лагерем СС, откуда евреев, цыган и борцов Сопротивления депортировали в Освенцим. Кассандра вроде бы слышала, что теперь в Доссене музей, но не знала, что там есть исследовательский центр, научное учреждение, где систематически изучали историю депортаций в Освенцим. Она послала Жану Небенцалю мейл, и он тотчас сообщил, что готов встретиться с ней в воскресенье, показать экспозицию и по мере сил ответить на все ее вопросы.

Кассандра была весьма ретивой чиновницей Она поехала в Мехелен и встретилась с Жаном Небенцалем, так как решила, что сможет найти что-нибудь интересное для Jubilee Project. Но ей бы в голову не пришло работать сверхурочно или отправиться в Мехелен, только когда поездка будет «оформлена как командировка» и затем «оплачена». Ей было интересно совершить воскресную экскурсию, во время которой она могла увидеть и узнать что-то новое, а коль скоро это вправду принесет пользу проекту, так тем лучше.

Жан Небенцаль оказался ученым-энтузиастом и без лишних слов мог выйти на работу и в воскресенье, «во внеслужебное время», раз кто-то из Еврокомиссии проявлял интерес к его исследованиям и по этой причине приезжал в Мехелен. Становилось все труднее привлечь внимание к работе здешнего научного центра и обеспечить финансирование. Поэтому его чуть ли не растрогало любопытство этой европейской чиновницы, которую он немедля разыскал в Гугле: сфера деятельности, фотографии.

«Не надо меня благодарить, – сказал он, – я ведь не бездушный бюрократ, хоть и сижу в этом здании за письменным столом Эггерта Реедера. Кто это? Шеф германской военной администрации в Бельгии, он организовал депортацию свыше тридцати тысяч евреев в Освенцим, после войны был приговорен к двенадцати годам каторжной тюрьмы, а затем Конрад Аденауэр[167]167
  Аденауэр Конрад (1876–1967) – федеральный канцлер ФРГ в 1949–1963 гг., один из основателей (1946) и в 1950–1966 гг. председатель Христианско-демократического союза (ХДС).


[Закрыть] его помиловал. Он же всего-навсего сидел за письменным столом. И не в ответе за убийство евреев в Освенциме. На работе он просто составлял списки этих людей, чтобы можно было организованно отправить их на бойню. И фанатиком его никак не назовешь, сверхурочно он никогда не работал. После помилования он получал в ФРГ пенсию госслужащего. Выслуги лет хватило. А теперь за его столом сижу я и работаю с этими списками».

Жан Небенцаль был приятной наружности, примерно ровесник Кассандры и очень похожий по типу: не тощий (Кассандра не доверяла худым мужчинам, считала, что они склонны к аскетизму, а стало быть, к жесткости и унынию), но и не толстяк (толстяков Кассандра считала невоспитанными, непривлекательными и лишенными самоконтроля, хотя обобщать не стоит, так или иначе если и не большинство, то весьма многие толстяки вызывали у Кассандры подозрение в безволии). Жан был просто мужчина, большой, сильный и все же мягкий, так она трактовала то, что сам он назвал бы «чуть полноватый». И ей очень понравились его карие глаза и курчавые черные волосы.

– А с какой стати, по-твоему, нас должно интересовать, что ты влюбилась? – спросила Ксено.

Стульев в кабинете у Богумила было всего два, его собственный и посетительский. Богумил предложил Ксено свой рабочий стул, но она предпочла стоять. С нервозным выражением на лице смотрела на Кассандру, которая сидела на посетительском стуле и сейчас вскочила:

– Вы не понимаете? Я же четко сказала! У них есть списки! В Мехелене! Там полностью сохранился архив службы безопасности СС, которая отвечала за депортацию. Мы переписывались со всем миром, а все было у нас под носом: в тридцати минутах езды пригородной электричкой! Теперь я знаю, сколько уцелевших в Освенциме еще живы, и у меня есть их имена.

– Сколько же их?

– Шестнадцать, – сказала Кассандра.

– Шестьдесят?

– Шестнадцать!

– Шестнадцать? По всему миру?

– Коль скоро они числились в списках на депортацию, а затем были зарегистрированы как уцелевшие, словом: коль скоро они были в той или иной форме зарегистрированы и известны, то да.

– И есть их контактные адреса?

– Жан сказал: адреса обновлены не на сто процентов. Возможно, некоторые уже устарели, ведь контакты нерегулярны. Но в целом да.

– И в каком… как бы это выразиться? В каком состоянии? Я имею в виду, каково состояние их здоровья… они смогут приехать и выступить?

– О пятерых известно, что они регулярно выступают в школах и прочих программах свидетелей эпохи.

– Пятеро?

– Да. А один вообще особый случай. Некий Давид де Вринд. Он живет здесь, в Брюсселе. Жан говорит, что если этот де Вринд правильно поймет наш проект, то станет для нас идеальным свидетелем эпохи.

– Почему?

– Он не только один из последних уцелевших в Освенциме, но вдобавок последний еще живой еврей из легендарного двадцатого депортационного эшелона в Освенцим. Единственного эшелона, атакованного и остановленного в чистом поле бойцами Сопротивления. Клещами они перекусили проволоку, которой были прикручены засовы на дверях телятников, открыли двери и крикнули евреям, чтобы те выпрыгивали из вагонов и разбегались. Кто выпрыгивал, получал двадцать франков и надежный адрес. Большинство боялись, что, если попытаются бежать, немцы их перестреляют. И остались в эшелоне, который после короткой перестрелки эсэсовцев с сопротивленцами продолжил путь. Все, кто не выпрыгнул, сразу по прибытии в Освенцим отправились в газовые камеры. Но де Вринд был среди тех, что выпрыгнули из эшелона.

– Ты же сказала, он был в Освенциме.

– Побег из двадцатого эшелона произошел в апреле сорок третьего. Де Вринд попал в деревню, в семью, фамилию которой уже не помнит, они выдавали его за брюссельского племянника. Он был тогда совсем мальчишка и пережил тяжелую травму: его родители остались в эшелоне. Конечно, он мог бы дождаться конца войны в приемной семье, но хотел сражаться – может, освободить родителей? Освободить Европу? В июне сорок четвертого он как самый юный примкнул к группе Сопротивления «Europe libre»[168]168
  «Свободная Европа» (фр.).


[Закрыть], ее возглавлял Жан-Ришар Брюнфо, о котором вы, вероятно, слышали, во всяком случае знаете улицу Брюнфо. Эта группа стала легендой по причине своих дерзких операций, но еще и потому, что отличалась от всех других групп политически: она единственная уже своим названием заявила, что сражается не за свободную Бельгию, а за свободную Европу. После войны, после победы над нацистами они хотели сразу же упразднить бельгийскую монархию и учредить Европейскую республику. Брюнфо и его товарищи до последнего дня своей жизни выступали и против фашистских режимов в Испании и Португалии, против Франко и Салазара, о которых державы-победители при освобождении Европы странным образом забыли. Так или иначе, в августе сорок четвертого Давида де Вринда выдали, арестовали и депортировали в Освенцим. В газовую камеру его не отправили. Он был молод и силен. Смог пережить месяцы до освобождения. После войны он стал учителем. Не выступал, подобно многим другим уцелевшим, время от времени в школах как свидетель эпохи, решил стать учителем, чтобы каждый день заботиться о подрастающем поколении. Решил быть не свидетелем, а воспитателем. Ну, что скажете? Если мы продолжим работу над идеей Мартина, а на это дал добро сам председатель, то в центр торжеств надо поставить именно этого человека. Здесь мы имеем все: жертву расизма, борца Сопротивления, жертву коллаборационизма и предательства, узника лагеря смерти, визионера постнациональной Европы на основе прав человека, историю и урок истории в одном лице, в лице этого учителя.

– Прекрасно, – сказала Ксено. – Какая зажигательная эмфаза. Есть только одна маленькая проблема.

Сестра Жозефина тревожилась о де Вринде. Женщина справедливая, она старалась по возможности одинаково относиться ко всем своим «подопечным», как она их именовала, вызывали ли они у нее симпатию или прямо-таки отвращение, проявляли ли общительность или враждебность, дружелюбие или агрессивность. Жозефина считала, что у них у всех есть причины быть такими, какими они себя показывали, житейские причины, которые отчетливо выступали на поверхность, когда обитатели этого дома осознавали, что здесь, в «Maison Hanssens», им только и остается коротать время до кончины, хоть они по-прежнему делали вид, будто просто гостят в курортном отеле.

Все, кого она опекала, подходили к концу своей жизни, но еще с нею не расстались. Так показывал опыт Жозефины, так она это понимала. И каждый день представляла себе, что это значит. Для каждого отдельного человека. В таком плане они все были равны, и в этом равенстве она уже не различала легких в уходе и обременительных подопечных, симпатичных и несимпатичных. Давид де Вринд, судя по всему, никогда не испытывал потребности общаться с ней больше необходимого. И если за что-нибудь благодарил, то звучало это скорее как «до свидания», а не как выражение благодарности. В общем, нельзя сказать, что де Вринд был подопечным, которого не можешь не любить и поэтому особенно стремишься дарить ему свое внимание. Тем не менее Жозефина считала, что несет за господина де Вринда особую ответственность. Из-за номера на его предплечье? Она задавалась этим вопросом и одновременно запрещала себе такую мысль. Ведь она справедлива и одинаково внимательна ко всем. С каждым жизнь обошлась сурово.

Вот почему она с самыми благими намерениями ворвалась в комнату де Вринда с двумя газетами и вскричала:

– Вы никогда не приходите…

Де Вринд сидел в кресле, в одних трусах.

Жозефина продолжала кричать:

– Уже который день я не вижу вас в общей комнате, где лежат газеты. Но мы ведь должны читать газеты, не правда ли, господин де Вринд? Или мы уже знать не желаем, что происходит в мире? Нет-нет, мы хотим быть в курсе, хотим оставаться лю-бо-пыт-ны-ми, не правда ли, господин де Вринд. Что вы любите читать больше всего, господин де Вринд? «Суар» или «Морген»? Думаю, вы читаете «Морген», не правда ли? И теперь мы немножко потренируем серые клеточки и почитаем и…

Апатия де Вринда, конечно, действовала Жозефине на нервы, но она все же старалась взбодрить его, добавить энергии, любопытства, общительности, пока он окончательно не впал в забытье.

Давид де Вринд взял газету, посмотрел на нее, потом начал медленно листать, пока вдруг не замер, уставясь на страницу.

– Хотите прочтем заметку вместе? Вас интересует…

Де Вринд встал, прошелся по комнате туда-сюда, что-то высматривал, искал, сестра Жозефина с удивлением глядела на него:

– Что вы ищете?

– Блокнот. Вы разве не читали? Извещения о смерти. Мне нужно вычеркнуть имя, еще одно имя из моего списка.

Глава десятая

Gdy wszystko było na próżno, nawet najpiękniejsze wspomnienie nas nie pocieszy.

I jak tu szukać usprawiedliwienia?[169]169
  Если все было напрасно, нас не утешит даже самое прекрасное воспоминание. И как тут искать оправдание? (польск.)


[Закрыть]

Эмиль Брюнфо голышом стоял спиной к зеркалу в ванной и пытался глянуть через плечо, чтобы определить, нет ли на уровне копчика или крестца кровоподтека либо ссадины. Поначалу ванна его расслабила, но чем дольше он сидел в воде, тем сильнее становилась боль над ягодицами, безусловно результат падения.

Шейные позвонки хрустели и потрескивали, но ему не удавалось повернуть голову так, чтобы увидеть в зеркале это место. Только к боли в копчике добавилась еще и боль в шее, от перенапряжения. Конечно, Брюнфо знал, что его тело не может быть настолько же гибким, подвижным и упругим, как у русской гимнастки, но собственная неповоротливость казалась ему унизительной. Его коллега Жюль Мёнье, «чтобы не заржаветь», прямо в комиссариате в перерывах занимался йогой, при долгих совещаниях порой даже на голове стоял. Брюнфо находил это просто смехотворным. Но с другой стироны, и чудаческим, а стало быть, едва ли не симпатичным. Хотя в этом комиссар никогда бы не признался. Жюль, наверно, все-таки нрав, Брюнфо твердо верил, что Жюль мог без проблем повернуть голову назад и спокойно рассмотреть в зеркале спину и копчик, без напряга и без боля. Ах, Жюль! Ты ведь вправду оказался очень гибким и подвижным для своих лет, когда у меня забрали дело «Атланта» и выпроводили в отпуск. Сумел в два счета отвернуться от меня, без напряга и без боли!

Теперь Брюнфо пытался размять шею, мышцы прямо-таки закаменели – и в этот миг зазвонил телефон. Он побежал из ванной в спальню, где раздевался, но телефона не нашел, метнулся в гостиную, вот он, на письменном столе. Ответив, он остолбенел. Филипп.

– Слушай, – сказал Брюнфо, – это не телефонный разговор. Да, я хочу, чтобы ты все мне объяснил. Конечно. Давай встретимся… где? В кафе «Кафка»? Где это? На улице Пуассонье? Угол улицы Антуан-Дансарт. Понятно. Через полтора часа? D’accord.

Когда Брюнфо добрался до кафе, Филиппа там еще не было. Комиссар пришел на добрых пятнадцать минут раньше, так что это наверняка ничего не значит, и все же у него сразу возникло неприятное ощущение, что Филипп затеял какую-то игру и опять заставит его ждать понапрасну.

Ждать – но как? Эмиль Брюнфо едва мог сидеть. Копчик причинял невыносимую боль. Только когда он переносил свой вес на одну ягодицу, можно было кое-как терпеть. Но долго ли так выдержишь? Он встал, прошел к стойке. От мучительной боли то и дело переминался с одной ноги на другую, залпом выпил пиво, заказал еще, с рюмочкой можжевеловой. Взглянул на часы. Нет, он уж точно не станет полчаса или три четверти часа ждать Филиппа, который в итоге не явится. Точно не станет. Максимум десять минут. Осушив рюмку можжевеловой, он взял стакан с пивом и вышел на улицу. Ну и жарища. На его памяти в Брюсселе весной и в начале лета никогда не бывало такой страшенной жары, такой духотищи. Асфальт, брусчатка, стены домов накапливали зной, исходили зноем, и даже ветерок не приносил облегчения, а опять-таки бил в лицо зноем, как дубиной. Вдобавок сейчас, в эту минуту, освещение вдруг стало каким-то странным, неестественным, солнце уже садилось, но здесь, в уличном ущелье, его, понятно, не видно, видны лишь желтовато-розовые полосы света, словно бы – Брюнфо глянул вверх – затянувшие небо ядовитым лаком.

Эмиль Брюнфо был человек поэтичный. Только он этого не знал, поскольку читал мало. А поэзию не читал вообще. Из всех стихов, какие он в свое время учил в школе (их было немного), ему запомнился один-единственный: «À une passante»[170]170
  «Прошедшей мимо» (фр.) – стихотворение Шарля Бодлера.


[Закрыть], потому что тогда его странно тронула строчка: «Un éclair… puis la nuit! – Fugitive beauté»[171]171
  Внезапный взблеск – и ночь!.. Виденье красоты! (фр.) Перевод В. Левина.


[Закрыть]. Позднее, уже комиссаром, он подбадривал своих людей, топтавшихся в потемках, перефразом: «La nuit… puis l’éclair! – Le fugitif est visible»[172]172
  Вдруг ночь – и взблеск! Беглец замечен (фр.).


[Закрыть]. И полагал это единственным поэтическим достижением в своей жизни. Но явно себя недооценивал. Сейчас, в эту минуту, свет больно задел Брюнфо, и он воспринял его как метафору, что безусловно было поэтическим актом. Искаженный свет. Внезапно все окунулось в искаженный свет. Знакомое приобрело ядовитый оттенок и – он видел на углу напротив табличку с названием улицы: «Пуассокье» – по-рыбьи переливалось.

Комиссар охотно задержался бы в этом свете, в этом настроении – не то чтобы оно доставляло ему удовольствие, хотя да, все-таки: казалось созвучным. Настроение, созвучность, да, все верно. Вот он, свет его душевной боли, но боль физическая стала совершенно нестерпима. Брюнфо выпил пиво, хотел вернуться в кафе, расплатиться и поехать домой, как вдруг перед ним вырос Филипп, обнял его – почему так радостно и почему так крепко?

Брюнфо коротко застонал и высвободился из объятий. Филипп озабоченно спросил:

– Что случилось? Тебе больно?

Почему озабоченное выражение на лице друга показалось Брюнфо чрезмерным? Как Филипп мог подумать, что он купится на подобную дешевую комедию? Но если это не комедия, как же он сам-то мог подумать, что его лучший друг способен на такое?

Со злости он готов был топнуть ногой, лишь бы убедиться, что земля не колеблется и не ускользает из-под ног, но сказал:

– Да, больно, на кладбище упал. На кладбище. Ясно? – Он глубоко вздохнул: – Мы же договаривались там встретиться, верно? Тебя там не было. И ты, разумеется, можешь все мне объяснить.

– Господи, почему ты упал? Поранился?

– А если я сейчас скажу: потому что увидел не тебя, а призрак?

Филипп явно хотел что-то сказать, но смолчал, тряхнул головой, потом кивнул на пустой пивной стакан Брюнфо:

– Давай зайдем, нам обоим надо выпить.

В этот час кафе быстро заполнялось народом. Свободных столиков уже не осталось, но Эмиль Брюнфо сказал, что он все равно сидеть не может.

– На задницу шмякнулся. Неподалеку от места нашей встречи на кладбище. Копчик. Чертовски болит.

Он сделал знак бармену за стойкой: два пива!

– Я и стоять долго не смогу. Так что давай не будем ходить вокруг да около. Что случилось? Почему ты не пришел? Что за таинственный друг, с которым мы должны были встретиться? Может, это старик, спросивший у меня, не разговариваю ли я с покойниками? Наверно, это пароль, по которому мне надлежало его узнать, да? И почему ты и по телефону был потом недоступен? Будь добр, Филипп, объясни. И очень тебя прошу: объясни так, чтобы я понял.

– Ты не поверишь, – начал Филипп, – но…

Бармен подал пиво.

Эмиль Брюнфо поднял свой стакан:

– Santé![173]173
  Твое здоровье! (фр.)


[Закрыть] Допустим, не поверю. Что дальше?

– Слушай, – сказал Филипп. – Все это легко можно объяснить. Загвоздка лишь в одном: все хотя и весьма логично, но звучит крайне неправдоподобно.

– Ты заставишь меня поверить.

– Вряд ли. Раньше ты никогда не был до такой степени недоверчивым, ты сейчас точь-в-точь как твой дед, берегись, подобная недоверчивость убивает доверие. Ладно, так или иначе я все тебе расскажу, вкратце, чтобы ты поскорее отправился обратно в постель. Кстати, Жоэль шлет тебе привет и спрашивает, когда ты наконец опять к нам зайдешь. Я скажу ей, что надо набраться терпения, потому что ты заболел. Итак: началось с того, что я получил письмо. С той историей, ну, ты знаешь, о чем я, мы уже покончили. И тут пришло письмо. Подчеркиваю: письмо. Не мейл, не электронное сообщение. Я его чуть не проморгал, потому что очищаю дома почтовый ящик лишь затем, чтобы выкинуть все на помойку. Там же сплошь реклама. В общем, в письме некто, он не назвался, писал, что отследил меня.

– Отследил?

– Да. Пытаясь продвинуться в нашем деле и установить, каким образом удалось удалить из твоего компьютера дело «Атланта», я, видимо, умудрился влезть по крайней мере в преддверие некой системы, которая, скажем так, в этом участвовала. В точности я не знаю. Так или иначе кто-то там заметил, что я пытался туда проникнуть. И если поднимется шум, то наш некто в кратчайший срок будет знать, что это был именно я. Будет знать, как меня зовут, где я живу, в общем все. У них есть такие возможности. И этот некто написал мне письмо, причем мотивировал и эту форму общения: доброе, старое, посланное обычной почтой письмо – единственная форма связи, которая нигде не хранится, нигде больше не читается, не обрабатывается и не может быть использована против тебя. Раньше место, где прятали секретную информацию, называли «тайником», сегодня это – обыкновенный домашний почтовый ящик. Ты ведь знаешь Лео Обри из лаборатории. Хороший парень. Всегда готов помочь. И абсолютно надежен, верно? Вот именно. Я отдал письмо ему. Бумага: самая обычная, самая ходовая, в любом дисконтном магазине можно за четыре евро купить пятьсот листов. Принтер, судя по чернилам, обычный «Кэнон», самый обычный в Бельгии. На бумаге ни малейшего следа ДНК и вообще ничего, что может указать на отправителя.

– Bien[174]174
  Ладно (фр.).


[Закрыть]. Но что было в письме?

– Что зашел я далековато. Что договориться об этом с начальством в моем ведомстве никак невозможно. То есть действую я, очевидно, неофициально, как борец-одиночка. И он тоже.

– Он? Как ты определил, что это мужчина?

– Хороший вопрос. Просто я так решил.

– Вот как? Что дальше?

– Он… я уверен, это мужчина. Дальше он писал, что он не из whistleblowers[175]175
  Провокаторы, доносчики (англ.).


[Закрыть], готовых разрушить свою жизнь, но симпатизирует всем, кто ищет щелки, в какие может просочиться правда.

– Его формулировка?

– Да. И он предложил мне помощь. Если я заинтересован в продолжении контакта, то должен прекратить дальнейшие попытки проникнуть в систему, так как он не сможет впредь гарантировать, что вызванную мной тревогу спустят на тормозах. Он сам обеспечит меня необходимой информацией. Если я согласен, то на следующий день в определенный час я должен ввести в Гугл вот такой поисковый запрос: дождевой танец индейцев хопи.

– Что-что? Хопи? Ты что мне рассказываешь? Это же бред!

– Нет, не бред. Очевидно, наш некто имеет возможность видеть, что я делаю на своем компьютере. И если я введу то, что он требует, а затем кликну один из предложенных сайтов, он будет знать, что я принимаю его предложение, причем система ничего не заметит.

– И ты так и сделал?

– Да.

– Мне надо еще пива.

– Мне тоже. И знаешь, что было дальше? Я, стало быть, ввел в поиск «дождевой танец индейцев хопи», и Гугл тотчас выдал рекомендацию: «Системная теория и новые общественные движения. Проблемы идентичности в обществе риска».

– Не понимаю.

– Тут и понимать нечего. Это название книги, а в этой книге, очевидно, есть глава об индейцах хопи и дождевых танцах. Не знаю уж почему. Я кликнул.

– И?

– Через два дня пришло второе письмо.

– А как ты отвечал?

– В определенное, указанное им время делал со своего компьютера запросы в Гугле. Ключевые слова были моим ответом или вопросом. Он явно сидел где-то, где мог контролировать, кто и что ищет в Гугле.

– И как часто вы… в смысле, как долго так продолжалось?

– Недели три. А может, четыре.

– И ты ничего мне не говорил? Мы были на матче «Андерлехт» – «Мехелен», плакали в свои шарфы – ну как «Мехелен» может обставить нас со счетом два ноль? Мы тогда выпили по пять стаканов пива, как минимум, говорили о чем угодно, но ты даже словом не обмолвился про этого некто. Это же было… как раз в ту пору.

– Да, но сперва я хотел увериться, что все серьезно. Ведь это мог быть и какой-нибудь псих.

– Но оказался не психом?

– Нет. Вернее, я не знаю. Он давал интересные и правдоподобные указания. От него пришло досье о сотрудничестве Ватикана с западными секретными службами. Я его прочел – ошеломительно, прямо-таки фантастично, но и вполне логично и понятно, фрагменты пазла, прекрасно подходившие друг к другу. Видишь ли, ни одна спецслужба в мире не имеет ни ресурсов, ни финансовых и людских средств для создания агентурной сети, раскинутой на глобусе таким образом, который хотя бы мало-мальски соответствовал уровню глобализации. Сейчас у них, конечно, есть агенты в горячих точках. Но кто им доверяет, кто дает им информацию? Только те, кто уже и так сотрудничает с правительствами этих секретных служб, а стало быть, сообщения подобных агентов существенно не отличаются от того, что сообщает на родину посол. Далее: где возникнет следующая горячая точка? Что вспыхнет завтра, пока многие миллионы инвестируются в работу, скажем, трех десятков агентов в кризисных районах, которые сидят в нескольких еще действующих отелях с оздоровительной зоной? И два десятка из этих трех работают на ЦРУ, толкутся в одном месте, буквально наступая друг другу на ноги, тогда как в других местах нет вообще никого. И это, заметьте, мощнейшая секретная служба. Ладно, теперь один простой вопрос: у кого в любой дыре есть свой агент? У Ватикана. Почему? В любой дыре есть священник. Кто в любом уголке узнает самые секретные секреты? Священник, не в последнюю очередь через исповедь. И даже если это не обеспечивает полного покрытия, все равно это во много раз больше, чем информация, какую могут добыть наилучшим образом оснащенные секретные службы. Вот почему, друг мой, секретные службы из кожи вон лезут, стараясь заручиться благосклонностью Ватикана, наладить с Церковью сотрудничество и обмен информацией. Так было в годы холодной войны, что сейчас уже ни для кого не секрет. Теперь враг другой. Не безбожный коммунизм, нынешний враг – ислам.

– Но… Погоди! Мусульманин ведь не станет исповедаться христианскому священнику, что он совершил или планирует покушение. Это же бред.

– Нет, конечно, не станет. Но добрые христиане расскажут священнику, что заметили кое-что подозрительное, например у новых съемщиков соседней квартиры, или в соседнем доме, или в доме напротив, они с биноклями сидят возле окон и заглядывают в окна на другой стороне улицы. Разве любопытство – грех? Наше любопытство определенно нет. Но точно так же, как мы обычно докладываем о результатах дознания, христианин исповедуется. Потому-то до сих пор существует сформированная в годы холодной войны ось между секретными службами и Ватиканом.