Текст книги "Столица"

Автор книги: Роберт Менассе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

– Пардон, – сказал Пинту, – стало быть, еще last words[181]181
  Последние слова (англ.).


[Закрыть], как говорится. Прошу вас, профессор!

– Я, – продолжал Эрхарт, – пытался сказать, что нам необходимо нечто совершенно новое, постнациональная демократия, чтобы построить мир, где больше нет национальных экономик. В этом тезисе, который я буду отстаивать до самой смерти, есть две проблемы. Во-первых, даже вы, международная элита экономической науки, члены несчетных think-tanks и консультативных комитетов государств ЕС, не можете представить себе такое, не можете принять эту идею. Все вы по-прежнему мыслите категориями национальных экономик и национальных демократий. Словно нет общего рынка и общей валюты, словно нет свободы для финансовых потоков и цепочек создания ценностей. Вы всерьез верите, что ситуация в Европе улучшится, если санировать греческий государственный, то есть национальный, бюджет таким способом, который ведет в Греции к развалу здравоохранения, системы образования и пенсионного обеспечения. Что ж, тогда для вас все в порядке. Знаете, в чем ваша проблема? Вы – кошки в черном ящике, и даже нет уверенности, что вы существуете. Вы и ваши теории лишь предполагаетесь как реальность. Такое предположение позволяет производить расчеты, а коль скоро эти расчеты возможны, тотчас считают доказанным, что они отражают реальность, иначе просто и быть не может. Погодите, погодите! Сейчас у вас будет время возмущаться, я хочу сказать лишь еще несколько слов. О’кей, признаю: вы эксперты по статус-кво. Никто не знает его лучше вас, никто не располагает большей внутренней информацией, чем вы! Но вы понятия не имеете об истории, и у вас нет картины будущего. Или? Погодите, профессор Стефанидес, один вопрос: живи вы в эпоху греческого рабовладельческого общества и спроси вас кто-нибудь, можете ли вы представить себе мир без рабов, вы бы ответили: нет. Никогда. Вы бы ответили, что рабовладельческое общество есть предпосылка демократии! Или? Нет-нет, профессор Маттьюз, подождите. Пожалуйста. Вас я представляю себе в Манчестере, во времена манчестерского капитализма. Если б вас тогда спросили, что надо сделать, чтобы обезопасить позицию Манчестера, вы бы сказали: ни в коем случае нельзя идти на уступки профессиональным союзам, которые вместо четырнадцатичасового рабочего дня требуют восьмичасовой, требуют запрета на детский труд, даже требуют пенсий по старости и инвалидности, а ведь это полностью подорвало бы привлекательность Манчестера… и что же теперь, профессор Маттьюз? Манчестер еще существует? Не стоит так высокомерно усмехаться, господин Мозебах. При той радикальности, с какой отстаиваете сейчас немецкие интересы, вы, если б родились раньше, очутились бы на скамье подсудимых Нюрнбергского процесса. И вы даже не сознаете этого. Не дрожите, дорогой Мозебах, таких людей, как вы, всегда милуют, поскольку любому эксперту ясно: ничего плохого вы не желаете. Вы попутчик. И это ваша общая проблема. Вы все попутчики. Вас охватывает негодование, если сейчас кто-нибудь говорит вам об этом, однако именно вы завтра, когда грянет катастрофа, а за нею еще и судебный процесс, заявите в свое оправдание, что были всего-навсего попутчиками, мелкими колесиками. А теперь я вас спрашиваю: вы вообще понимаете, что́ мы обсуждаем? Речь идет о дальнейшем развитии Европейского союза – постнационального сообщества, рожденного из осознания исторической ошибки, каковую вы опять-таки считаете «нормальной»: таков мир, таковы люди, они хотят определять себя через принадлежность к нации, хотят определять, кто к ней относится, а кто чужак, хотят чувствовать себя лучшими, нежели другие, а когда боятся других, жаждут размозжить им череп, это вполне нормально, таковы люди, главное, чтобы национальный бюджет оставался в рамках договоренных критериев.

– Спасибо, большое спасибо, профессор Эрхарт, – сказал Антониу Пинту, – есть ли вопросы…

– Прошу вас, мистер Пинту, я не закончил. Еще две минуты.

Портфель съехал с колен Эрхарта и упал на пол, как и листки доклада, он давно уже говорил свободно, забыв о набросках тезисов, но то, к чему он вел, суть своего радикального демарша, он непременно хотел изложить.

– Прошу еще две минуты, для резюме. Нет, для того, как я вижу будущее. В самом деле last words. О’кей? О’кей! Итак, обобщаю: конкурирующие национальные государства – это не союз, хотя и имеют общий рынок. Конкурирующие национальные государства в любом союзе блокируют то и другое: и европейскую политику, и государственную. Что теперь необходимо? Продолжение развития в направлении социального союза, фискального союза, то есть создание типовых условий, которые сделают Европу конкурирующих коллективов Европой суверенных, равноправных граждан. Вот какова была идея, вот о чем мечтали основатели проекта европейской интеграции, ибо располагали опытом. Но все это неосуществимо, пока вопреки всему историческому опыту по-прежнему подогревается национальное сознание и пока национализм как предлагаемая гражданам индентификация во многом остается вне конкуренции. Стало быть, как стимулировать сознание, что люди на этом континенте суть граждане Европы? Тут можно предложить много небольших мер. Например, можно бы заменить все национальные паспорта одним европейским паспортом. Паспортом Европейского союза, где указано место рождения, но не национальность. Думаю, уже одно это оказало бы известное воздействие на сознание поколения, которое вырастет с таким паспортом. И даже затрат не потребуется.

Эрхарт видел, что идеалисты вокруг покачали головами, но были готовы хотя бы подумать над такой идеей.

– Однако этого мало, – продолжал он. – Вдобавок нам нужен прежде всего яркий, убедительный символ сплоченности, конкретный совместный проект, совместное усилие, которое создаст нечто общее, нам нужно что-то, принадлежащее всем и связующее всех как граждан Европейского союза, ибо этого пожелали именно граждане единой Европы и создали, а не просто унаследовали. Первое, дерзновенное, великое, сознательное культурное свершение в постнациональной истории, которое одновременно должно иметь политическое значение и силу психологического символа. К чему я клоню?

Теперь, как показалось Эрхарту, кое-кто все же заинтересовался, что будет дальше. Он глубоко вздохнул и сказал:

– Европейский союз должен построить столицу, должен подарить себе новую, запроектированную, идеальную столицу.

Профессор Стефанидес усмехнулся:

– Дискуссия о том, какой город Европы получит статус столицы Союза, умерла. Это прошлогодний снег. Принято вполне разумное решение не присваивать сей титул никакому городу, в том числе и Брюсселю, а распределить европейские институты по разным городам в разных странах.

– Вы меня не поняли, коллега Стефанидес. Я не говорю, что надо присвоить титул столицы некоему городу. Мне и так ясно, это лишь подогреет национализм в странах, граждане которых в таком случае сочтут, что ими командуют чужаки из столицы, которая одновременно является столицей другой нации. Ведь и Брюссель сталкивается с этой проблемой. Хотя поначалу выбор Брюсселя в качестве столицы ЕС показался мне вполне удачным: столица потерпевшего крах национального государства, столица страны с тремя официальными языками. Нет-нет, я имел в виду: Европе нужно построить новую столицу. Новый город, созданный Союзом, а не старую имперскую или национальную столицу, где Союз всего лишь квартиросъемщик.

– И где же вы хотите построить этот город? На какой ничейной земле? В географическом центре континента? Самая богатая и могущественная нация Европы не может построить даже аэропорт для столицы, а вы толкуете о строительстве целого города? – Мозебах с мягкой улыбкой покачал головой.

– Что-то наподобие европейской Бразилии? Как умозрительный эксперимент это интересно, – заметила Дана Динеску, румынский политолог, преподающий в Болонье.

– Конечно, – сказал Эрхарт, – на ничейной земле этот город не построишь. В Европе нет ничейной земли, нет ни единого квадратного метра, что не имел бы истории. Поэтому европейскую столицу, разумеется, нужно строить в таком месте, история которого имела огромное значение для идеи объединения Европы, история, которую наша Европа стремится преодолеть, а вместе с тем ни в коем случае не должна забывать. Это должно быть место, где история останется ощутимой и живой, пусть даже умрет последний, кто жил в ней или выжил. Место, что будет вечным путеводным маяком для грядущей политики в Европе.

Эрхарт обвел собравшихся взглядом. Хоть один догадывается, что́ сейчас будет? Дана улыбалась, с любопытством глядя на него. Стефанидес нарочито скучливо смотрел в окно. Мозебах что-то писал на ноутбуке. Пинту глядел на часы. Но десять секунд спустя все, открыв рот, уставились на Эрхарта. Растерянно. А тринадцать секунд спустя Эрхарт, видный профессор в отставке, как член группы «Новый договор для Европы» канул в историю.

Он сказал:

– Вот почему Союз должен построить свою столицу в Освенциме. Именно в Освенциме должна возникнуть новая европейская столица, запроектированная и построенная как город будущего, а одновременно город, который никогда нельзя забывать. «Освенцим не повторится!» – вот фундамент, на котором зиждется дело европейского единения. Вместе с тем это – обет на все грядущие времена. И мы должны создать грядущее как живой и действующий центр. Дерзнете ли вы обдумать эту идею? Ведь тогда работа нашей Reflection Group принесет результат – рекомендацию председателю Комиссии организовать архитектурный конкурс по проектированию и постройке европейской столицы в Освенциме.

В гостинице «Атлант» Алоис Эрхарт положил чемодан на кровать, намереваясь собрать вещи. Лицо у него горело, и он подумал, что его лихорадит. Только что пережитое терзало его. Он отдернул шторы, посмотрел в окно, на площадь. Лупа времени, подумал он. Толчея внизу – в лупе времени. От гнетущего зноя все двигалось медленно, будто движения всего и вся сливались в одно, с общей целью, достичь которую надо как можно позже.

Эрхарт давно знал, что проект европейского единения базировался на общем согласии, что национализм и расизм привели к Освенциму и никогда больше не должны повториться. Это «Никогда больше!» легло в основу всего последующего – передачи странами-членами своего суверенитета наднациональным институтам и сознательного формирования транснациональной, сросшейся экономики. Это обосновывал и главный труд политэконома Армана Мунса, который начал размышлять, каким образом необходимо политически организовать постнациональную экономику. Этому вопросу посвятил свою жизнь ученого и профессор Эрхарт. Его жизнь, жизнь его учителя, пережитая история эпохи, сохранение социального мира, будущее континента – все это опиралось на два слова: «Никогда больше!» Так виделось Эрхарту. «Никогда больше!» – обет на вечные времена, требование, утверждающее свою действенность во веки веков. Сейчас умирали последние, испытавшие то, что никогда больше не должно повториться. А потом? Неужели даже вечность имеет свой срок? Теперь ответственность лежала на поколении, которое хотя бы в оптимистичных воскресных речах еще полагало своим долгом предостерегающе, шепотом произнести это «Никогда больше!». Но потом? Когда уйдет из жизни последний, кто может засвидетельствовать, из какого потрясения Европа решила себя воссоздать, – тогда Освенцим для живых отступит так же далеко, как Пунические войны.

Когда Алоису Эрхарту требовалась веская, объективная причина, чтобы объяснить себе собственную боль и без сопротивления ей предаться, он мыслил такими вот крупными политическими и историко-философскими категориями. И тогда виной была мировая скорбь, от которой никакие средства не помогают.

Прагматики знали средства. Как, например, его отец. В 1942-м отец Эрхарта был призван в ПООП, полицию охраны общественного порядка, и направлен в 316-й батальон, который перебазировали в Познань, чтобы под видом «борьбы с партизанами» расстреливать евреев. Приказ о призыве Алоис Эрхарт обнаружил после смерти отца, в папке с бумагами в отцовском письменном столе. Еще до аншлюса Австрии отец вступил в НСДАП, а затем стал поставщиком спортивного и полевого снаряжения венского Союза немецких девушек, гитлерюгенда и гимнастического общества. И как «имеющий важное военное значение» долго уклонялся от призыва. Но когда ему пришлось закрыть магазин, призыв стал неизбежным. Правда, благодаря хорошим связям и заслугам на фронт его не отправили, вместе с полицейским батальоном он оставался в тылу.

Выходит, во время войны отец был в Познани? Он, Алоис Эрхарт, родился на магазинном складе, когда отец в Польше расстреливал евреев? И позднее никогда об этом не упоминал? Эрхарт долго недоверчиво изучал эти документы и в конце концов обратился к матери. Когда умер отец, она уже впала в маразм и через несколько месяцев тоже умерла. Но пока что была жива, и Эрхарт попытался заставить ее вспомнить, но она только посмотрела на него, вдруг засмеялась и сказала: «В Польше? – И запела: – Sto lat, sto lat», – запела с чувством и со счастливым выражением на лице. Алоис не понял ни слова, встряхнул ее за плечи и воскликнул: «Мама! Мама! Что ты поешь?» Он попытался запомнить слова, хотя и не понимал их, sto lat и jeszcze raz сумел запомнить, потому что в песне мать то и дело их повторяла, побежал в туалет и записал, фонетически, как слышал. Потом вернулся к матери, она сидела тихая, задумчивая и больше не сказала ничего.

На другой день Эрхарт спросил у одной из студенток со славистики, она ответила, что записанные им слова означают «сто лет» и «еще раз». И она думает, что его мама пела какую-то старинную польскую народную песню, кстати, «sto lat» – еще и тост. Может, это ему как-нибудь поможет?

Нет.

Откуда его мать знала польскую народную песню? Чем его отец занимался в Познани? И почему мать, которая ничего не помнит, поет по-польски «Еще раз! Еще раз! Еще раз!»?

Алоис Эрхарт собирал чемодан, погрузившись в размышления и воспоминания. И вдруг замер. Почему он собирает вещи? Самолет только послезавтра, номер в «Атланте» оплачен до послезавтра. Ведь завтра состоится еще одно заседание «Нового договора». И лишь оттого, что он уже не намерен участвовать, не намерен там появляться, уезжать прямо сейчас совершенно незачем. Да и билет перебронировать невозможно. Значит, еще один день в Брюсселе.

Он сел к письменному столу, открыл ноутбук, хотел по памяти записать протокол заседания, обобщить комментарии членов этой группы. Поочередно, согласно категориям, на какие их поделил. Начал с «тщеславных», но, не успев начать, заметил, что автоматическая коррекционная программа внесла исправление: вместо «eitel», «тщеславные», стояло «Eliten», «элиты».

Ну и ладно, подумал он и закрыл ноут.

В 11:04 Матек сел в экспресс, идущий от Кракова-Главного до Познани-Главной. Поездка займет 5 часов 20 минут. Но для него она закончилась меньше чем через три часа. Ведь, едва отъехав от Лодзи, машинист включил экстренное торможение, и Матека, который как раз в эту минуту встал, собираясь пройти в туалет, швырнуло по центральному проходу, ударило о подлокотник кресла, а затем о дверь, где он и остался лежать. Он попробовал встать, но даже приподняться не сумел, правая рука неестественно вывернулась, ноги не слушались, он не мог подтянуть их и стать на колени, что-то случилось с животом, под пупком словно что-то лопнуло, словно высвободилась могучая энергия, которая теперь огнем растекалась у него внутри, он слышал стоны и крики людей, видимо, были и другие пострадавшие, еще раз попробовал встать, но сумел только чуть приподнять голову и опять со стоном уронил ее на пол. Кто-то наклонился над ним, что-то сказал, голос был женский, внушивший Матеку доверие, даже чувство защищенности, он закрыл глаза. Увидел маленького мальчонку, который бежал по полю, запуская змея. Другие дети бежали следом, хотели отнять у него змея, но мальчонка был шустрее, и чем проворнее он бежал, тем выше поднимался змей, шнурок с катушки разматывался так быстро, что прямо-таки резал и пилил ладони, откуда-то вынырнули мужчины с пистолетами и карабинами, они стреляли по змею, но большой, обтянутый красно-белой тканью крест взлетел уже так высоко, что пули не доставали его, руки мальчугана кровоточили, кровь капала на поле, змей поднимался все выше в небо, тут он увидел мать, она стояла сбоку, смеялась и хлопала в ладоши, и мальчуган отпустил шнурок, змей взмыл к солнцу, туда, где оно уже не слепило, было темно-красным, а потом совсем черным.

На другой день газеты по всей Европе сообщили о железнодорожной аварии. Самоубийца бросился под познаньский экспресс на участке между Лодзью и Згежем, что на три с лишним часа остановило движение поездов на этом участке.

Необычное сообщение. Речь шла о сравнительно мелкой, локальной аварии, а в СМИ давно договорились не сообщать о подобных инцидентах, чтобы предотвратить подражания. Но этот случай попал на страницы газет и в сводки теленовостей, даже в европейские СМИ, по одной простой причине: покойный, по крайней мере как покойный, представлял общественный интерес. Под поезд бросился восьмидесятилетний Адам Гольдфарб.

Начиная с 1942 года помимо лодзинского гетто существовал еще и молодежный концлагерь, куда сажали еврейских детей уже с двухлетнего возраста. Адам Гольдфарб был последним уцелевшим в этом лодзинском молодежном концлагере. Последним уцелевшим. Мотив этого «пророка», как писала газета, остался неизвестен.

Глава одиннадцатая

Если что-то разваливается, тому должны быть причины

Первое заседание консультативной рабочей группы по теме Jubilee Project Европейской комиссии состоялось, как нарочно, во второй половине того дня, когда бельгийская пресса, а также некоторые немецкие и французские газеты выступили с комментариями по поводу скандала, вызванного новой выставкой в брюссельских Musées royaux des Beaux-Arts[182]182
  Королевские музеи изящных искусств (фр.).


[Закрыть]. Подобно многим крупным скандалам, этот тоже начался с пустяка. Сразу после вернисажа выставки «Искусство на запасном пути. Забытый модерн» в локальных СМИ появилось несколько коротких, ничем не примечательных и суховатых заметок. Когда коллективная выставка показывает работы забытых художников, даже самым амбициозным рецензентам трудно критиковать представленную подборку и, скажем, сетовать, что тот или иной художник, которого надо было показать на этой выставке, оказался забыт. Ведь выставка знакомила только с забытыми художниками, и каждый рецензент, которому среди этих забытых недоставало еще кого-то, забытого куратором выставки, угодил бы в ловушку – напомнив о забытом, он бы всего-навсего пополнил им список забытых. И тут возникал вопрос бесконечной теоретике-художественной сложности: существует ли искусство, значимое в определенную эпоху, а затем справедливо забытое? Очевидно, да. Но почему? Мы же не забываем эпоху, так почему забываем образцы ее искусства? Существует ли образцово забытое искусство, существует ли парадигматический забытый художник? И в какой мере забытый художник заслуживает вердикта «забытый», если рецензент напоминает о нем, и в какой мере он тогда не забыт или тем паче забыт, коль скоро рецензент просто напоминает, что его не стоит забывать в списке забытых?

Потому-то у критиков выставка большого интереса не вызвала – среди них преобладало мнение, что, по сути, речь шла об искусстве, которое в конечном счете не сумело пробиться на рынке. Но и провалом она тоже не стала, ведь, что ни говори, все выставленные произведения были после 1945 года приобретены Королевскими музеями, то есть в определенное время их все-таки оценили иначе – как достаточно незаурядные в контексте своей эпохи, по меньшей мере как работы многообещающих молодых художников. Поэтому кое-кто из критиков старался более-менее по-своему ответить на вопрос: как получается, что что-то считают важным, а потом сразу же забывают?

Тома́ Хеббелинк, куратор выставки забытых, в интервью газете «Стандаард» назвал на удивление банальную причину организации этой выставки: Королевские музеи готовят большую экспозицию, посвященную Фрэнсису Бэкону, только вот страховые премии за временное пользование, запрашиваемые другими музеями, поглощают столь значительную часть бюджета, что возникла необходимость организовать для покрытия расходов выставку, которая не стоит ничего. Иными словами, выставить произведения из собственных запасников. Так возникла идея показать забытые приобретения, и он действительно считает ее интересной и достойной обсуждения. Ведь вопрос о том, что мы забываем, почему забываем и не отражается ли в экспонированных работах коллективная жажда вытеснения, так или иначе принципиально важен.

Казалось, на этом СМИ поставили точку и больше о выставке писать не станут.

Однако затем «Морген» напечатала большое отточенное эссе Геерта ван Истендала, знаменитого брюссельского интеллектуала, который вдобавок засветился в СМИ еще и как член жюри акции «Брюссель ищет имя для своей свинки». Он подхватил дискуссию, которая вяло продолжалась один день, а потом совсем сникла, и раскрыл совершенно новую ее сторону – рассуждал не о забытом искусстве, а только о форме, в какой куратор Хеббелинк его представил. Выставка называлась «Искусство на запасном пути». В большом выставочном помещении проложили железнодорожные рельсы, а в их конце установили тупиковый брус, что, как писал Истендал, вероятно, означало: Здесь конечная станция. Посетители выставки двигались слева от рельсов, тогда как произведения искусства – скульптуры, картины, рисунки, развешанные и расставленные очень тесно, – располагались по правую сторону.

Геерт ван Истендал начал свое эссе фразой: «На этой выставке, которая дает много пищи для размышлений, недостает лишь одной маленькой, но важной детали – надписи над воротами: „Искусство освобождает“[183]183
  Аллюзия на надпись над воротами Освенцима – «Труд освобождает».


[Закрыть]».

И он поставил вопрос: полагает ли музей или соответственно куратор выставки, что можно сравнить соотношение безуспешного и успешного искусства с селекцией на рампе Освенцима? Слева жизнь, справа смерть. Презентация искусства, не сумевшего пробиться на художественном рынке, в виде множества произведений, которые в конце пути отправятся на смерть (ведь возможно ли иначе истолковать железнодорожные рельсы и тупиковый брус?), меж тем как на левой стороне посетителям говорят, что они относятся к уцелевшим, – все это не просто умаляет Освенцим, но также обнаруживает глупость и неуместность постоянных ссылок на него. И возникает вопрос, писал Истендал, «что́ есть больший скандал – приравнивать плохое искусство к евреям или видеть в художественном рынке этакого доктора Менгеле. Словом, эта выставка – скандал, и, надо надеяться, последний подобного рода: ведь отныне дубина фашизма – реквизит из папье-маше, сделанный из упавшего в воду каталога скверной выставки картонных фигур, именующих себя художниками».

Мощно задвинул. И выставка, на которую культурные разделы газет откликнулись крайне вяло, в один миг обернулась скандалом, теперь ее смаковали в политических комментариях и передовых статьях.

Даже великий старец буржуазной бельгийской прессы, более десяти лет назад вышедший на пенсию главный редактор «Финансиел-экономисе тейд», Том Коорман, выступил в «Тейд» с комментарием: «Эта выставка – преступление, потому что ставит знак равенства между отсутствием преступления и величайшим преступлением. Свободный мир волен и забывать, а свободный рынок, в том числе рынок искусства, определяет себя вовсе не через поклонение праху».

Эта пошлая, по меньшей мере неудачная формулировка – «поклонение праху» – в связи с Освенцимом привела к дальнейшим возмущенным откликам, хотя Коорман наверняка и в мыслях не имел того, что ему приписывали интерпретаторы. Но и куратор Хеббелинк вовсе не имел намерений, какие ставили ему в вину отклики и комментарии. Короче говоря, в тот день, когда собралась консультативная рабочая группа, буквально во всех газетах писали о «злоупотреблении Освенцимом».

И в самом начале совещания Джордж Морланд – не для протокола, пожалуйста! – сказал: «Если бы эта выставка, которая в известном смысле, несомненно, сродни идее „Информации“, уже была частью задуманных юбилейных торжеств… well, я бы не назвал ее большим плюсом для имиджа Комиссии».

Прочитав протокол заседания, миссис Аткинсон сразу поняла, что проект в этой форме можно… н-да, забыть. И у нее есть две возможности: целиком взвалить проект на Ковчег, чтобы тот и потерпел неудачу. Вряд ли это вызовет в Комиссии брожения, ведь никто и не ждал от Ковчега подлинных озарений. Что там недавно говорил насчет Ковчега ее коллега Жан-Филипп Дюпон? «J’adore les lucioles, vraiment, elles sont magnifiques. Mais quand je veux travailler, elles ne me donnent simplement pas assez de lumière!»[184]184
  Я в самом деле обожаю светлячков, они прелестны. Но когда я намерен поработать, они попросту не дают мне достаточно света! (фр.)


[Закрыть]

Или же она будет настаивать на главном, на юбилейном проекте в целях улучшения имиджа Комиссии, но отмежуется от содержания, идею которого выдвинул Ковчег. Ведь таково было предложение рабочей группы: «Почему евреи? Почему не спорт?»

Да, думала она. Почему бы и нет? Объединяющая народы идея спорта – с ней можно работать, в смысле статьи 165 пункт 1 Договора о методах работы ЕС, как записано в протоколе. Отдел спорта опять-таки находится в ведении гендиректората «Образование и культура», так что она сможет и впредь сотрудничать с госпожой Ксенопулу и обе они смогут по-прежнему ссылаться на то, что председатель обещал Jubilee Project принципиальную поддержку. Это тоже записано в протоколе. Правда, действовать в одиночку Комиссия не будет, все решительно отклонили этот пункт, отчего смысл проекта, то есть улучшение имиджа Комиссии, много потеряет. Одобрили только, что финансироваться проект будет исключительно из бюджета Комиссии, однако едва ли и этот пункт утвердят, если подключатся Совет и Парламент и, как всегда, начнут при планировании сыпать возражениями. Да и вообще, можно ли заставить «Культуру» отказаться от ее собственной идеи и одновременно обязать ее реализовать совсем другую идею, вдобавок без перспективы на эксклюзивное улучшение имиджа?

Грейс Аткинсон разминала пальцы. Брюссельская кухня шла ей на пользу. Она уже прибавила восемь фунтов и удивлялась, что кровоснабжение рук и ног как будто бы тоже улучшилось. Не осталось и следа от бледности, от серой, как бумага, кожи на лице. Щеки у нее теперь были румяные, как на портретах сэра Томаса Лоуренса, любимого художника королевы. Возможно, это результат бокальчика шампанского или, не стоит преувеличивать, просекко, который она пила время от времени. Потому что заметила: бокальчик, один бокальчик или максимум два, возбуждал ее фантазию, разум становился более открытым, а одновременно у нее прибавлялось решимости, только пальцы она по привычке разминала до сих пор.

Разминала и размышляла. Сперва надо выяснить, как Фения Ксенопулу отреагирует на протокол заседания консультативной группы.

Послать ей мейл и договориться о встрече, чтобы обсудить, каким образом учесть имеющиеся возражения?

Чепуха. Нечего там учитывать. А потому такой мейл равнозначен решительному отмежеванию от идеи, с которой выступил Ковчег.

Грейс Аткинсон чувствовала себя прескверно. Ведь она человек лояльный. И честно оценила активность Фении Ксенопулу. Лояльность и честная игра – для нее это не пустые фразы, а принципы, глубоко укорененные в душе, человеческое оружие, чтобы идти своим путем с достоинством и претендуя на успех. Она угодила в обстоятельства, где профессиональное и человеческое выживание зависели, пожалуй, от совершенно других параметров, и не понимала, связано ли это с тем, что здесь вынуждены сообща работать люди с совершенно разными культурными традициями, или с тем, что крупные бюрократические системы, по сути своей, ведут к подобным противоречиям. Раньше она работала в комиссиях Лондонского университета, затем в аппарате английского министра иностранных дел. В обоих случаях речь шла о структурах гибких, хотя и непрозрачных. Иными словами, все происходило за закрытыми дверями: легендарные обитые двери – одновременно метафора и реальность. Но здесь, здесь она постоянно находилась под наблюдением, и все мейлы сохранялись и присовокуплялись к досье, которое через несколько времени отсылали во Флоренцию, в архив Европейского союза, где в нем копались историки. Когда решение принимал министерский секретариат в Лондоне, дебаты продолжались максимум тридцать минут, включая формальную процедуру и стандартные фразы в начале и в конце. Там собирались люди одинакового воспитания, сопоставимого происхождения, а потому учившиеся в одних и тех же школах, говорившие на одном языке с одинаковым произношением, по которому они друг друга узнавали, и супружеские партнеры были у них из одного и того же социального круга, и биографии совпадали на восемьдесят – девяносто процентов, и опыт они имели во многом одинаковый. Есть проблема? Через двадцать минут зги белые протестанты – выпускники элитарных учебных заведений приходили к согласию. Сказанное в этом кругу кем-то другим звучало так, будто ты сам это сказал. Но здесь, в Брюсселе? Здесь на совещаниях все время встречались разноязыкие люди разных культур, мало того, в первую очередь из восточных государств многие были выходцами из семей рабочих или ремесленников, все эти люди имели совершенно разный опыт, и то, что Грейс Аткинсон привыкла решать за двадцать минут, тянулось здесь часами, днями, неделями.

Ее это завораживало. И она не могла не признать, что, кто бы ни стоял в Англии у власти, решения, которые так быстро принимались там в элитарном кругу, как правило, не отвечали интересам большинства британского населения. В Брюсселе дело обстояло иначе. Здесь было столько бесконечно трудных и утомительных компромиссов, что в итоге уже никто и нигде не отдавал себе отчета, что каким-то образом его интересы в данном компромиссе оказались вовсе не учтены. Здешняя работа куда сложнее, но и увлекательнее, хотя иной раз она думала: Вот бы иметь возможность решительно вмешаться, дал указания – и готово…

Миссис Аткинсон сглотнула комок в горле. Эта мысль потрясла ее. Ладно, по крайней мере, обойдемся без мейла. Все-таки документально отмежевываться от госпожи Ксенопулу будет непорядочно. Крайне непорядочно. Она налила себе еще бокальчик просекко и решила позвонить Фении Ксенопулу по телефону.

Когда Фридш позвонил и спросил, найдется ли у нее время в обеденный перерыв, Фения подумала, что речь идет о неодобрительных откликах, какие повлек за собой юбилейный проект. У него, сказал Фридш, есть очень важная информация, которую он срочно должен ей сообщить, и предложил встретиться за ланчем в «Ростиччерия фьорентина», на улице Архимед. О’кей, ответила она, через час в «Роста».