Текст книги "Столица"

Автор книги: Роберт Менассе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Он расплатился, пошел дальше. Пересек бульвар Анспах, увидел по левую руку красивый старинный торговый фасад, вроде бы модный ювелирный магазин, направился туда, почему? Украшения ему не нужны. Труди умерла. Да она никогда и не интересовалась драгоценностями. Все дело в фасаде. На вывеске над магазином стояло – «Mystical Bodies»[135]135
  «Таинственные тела» (англ.).


[Закрыть]. Он взглянул на витрину. Иглы и штифты, с камешками на одном конце, рисунки – что это? И в конце концов сообразил: здесь предлагали татуировки и пирсинг.

Он вошел. Молодой человек, сидевший за большим пустым письменным столом, вполне подошедшим бы для кабинета президента страны, посмотрел на него.

Эрхарт сказал, что хочет сделать тату. Ситуация казалась ему совершенно нереальной и одновременно объемной, как яркий сон. Он думал, что сами татуировщики всегда с ног до головы в накалках, но у этого молодого человека тату не было, по крайней мере он их не видел.

– Вы желаете…

– Да, – сказал Эрхарт, снял пиджак, вытянул руку: – Я хочу двенадцать пятиконечных звезд вот здесь, вокруг этого… на этом синяке.

– Это гематома.

– Да.

– И я должен татуировать на ней звезды?

– Да, пожалуйста.

– Но зачем?

– Разве она выглядит не как Европа?

– Простите?

– Ну, смотрите! Вот Иберийский полуостров, а вот тут однозначно Сапожок, а?

– Италия?

– Да. А там – Греция. Это же очевидно.

– О’кей, если сильно напрячь фантазию. Но пропорции нарушены, это… нет, это не Европа, это карикатура. Так или иначе, синяк пройдет… по крайней мере, я надеюсь.

– Я вижу в этом пятне Европу. И вдобавок хочу звезды. Сколько это будет стоить?

– Нет. Я ничего делать не стану. У вас повреждены кровеносные сосуды, капилляры полопались, чистого рисунка не выйдет, тут я бессилен. Я бы не трогал это место. А через несколько недель «Европа» так и так пропадет. Звезды останутся, но основа исчезнет, и зачем тогда…

– То есть никаких звезд для исчезающей Европы?

– Простите, делать тэту я не стану.

Никто в Ковчеге представить себе не мог, какую неистовую бурю вызовет в Комиссии Jubilee Project. А ведь эта буря предупреждала о себе точно так же, как обыкновенно предупреждают о себе все мощные бури, – прямо-таки жутковатым затишьем.

Сперва бодро отозвался Евростат. Ответ был подробный, нашпигованный цифрами, но бесполезный.

– Статисты! – пожав плечами, по-немецки сказал Богумил Мартину.

– Ты имеешь в виду: статистики!

– Да.

Если отбросить числовые таблицы, формулы и графики, Евростат сообщил нечто такое, что заставило ошеломленного Мартина трижды перечитать справку, а потом еще целый час недоверчиво смотреть на нее. По сути, референт Евростата писал, что во всех основанных на статистике расчетах индивид представляет собой возмущающий фактор, думал Мартин. Можно прочесть информацию и так: в конечном счете Бог с Его неисповедимой волей превращает все имеющиеся статистические данные о людях в макулатуру.

Известно, сколько девяностолетних женщин и мужчин сегодня живет в Европе. Известно и что с повышением возраста разрыв в вероятной продолжительности жизни между женщинами и мужчинами сокращается все больше. По статистике, сейчас девяностолетние женщины могут в среднем рассчитывать на еще четыре года жизни, а мужчины – на три и три четверти года. Число выживших в Шоа в 1945 году можно только оценить. Данные о соотношении мужчин и женщин вообще отсутствуют. Но если исходить из того, что разница в ожидаемой продолжительности жизни между мужчинами и женщинами с повышением возраста и без того выравнивается, и произвести приблизительный расчет ожидаемой продолжительности жизни уцелевших в Шоа без половой дифференциации, чтобы таким образом установить, сколько их, по всей вероятности, живы до сих пор, то такая попытка обречена на неудачу, ибо ожидаемая продолжительность жизни в разных странах неодинакова, а распределение уцелевших по этим странам неизвестно. Ведь когда речь идет об уцелевшем в Шоа, совсем не одно и то же, живет ли он в Германии, в Польше, в России, в Израиле или в США. Кроме того, необходимо учитывать, состоятельный ли это человек или живущий за чертой бедности. Согласно оценке, сделанной неким израильским демографом в 2005 году (см. примечание), 40 процентов уцелевших в Холокосте живут на грани или за чертой бедности. Этим людям, безусловно, выпали наихудшие карты, и есть соблазн предположить, что к настоящему времени никого из них в живых уже не осталось, однако подтвердить такое предположение невозможно, ибо против этого свидетельствует другая статистика: люди, в юности подолгу голодавшие, имеют большую ожидаемую продолжительность жизни и в преклонном возрасте тоже скорее приспосабливаются к лишениям, нежели те, кто никогда не испытывал физиологической необходимости приспособиться. Однако, как известно, от эпидемического голода страдали не только уцелевшие в Шоа, но и значительные доли гражданского населения в затронутых войной или оккупированных областях, потому-то и не существует формулы, посредством которой можно было бы отдельно рассчитать ожидаемую продолжительность жизни и вероятное число поныне живущих людей, которые уцелели в Шоа.

Затем референт Евростата вернулся к вышеупомянутой ожидаемой продолжительности жизни нынешних девяностолетних. «Если исходить из того, – писал он, – что самые молодые из еще живых сейчас людей, уцелевших в Шоа, родились в 1929 году (ведь в концлагерь они должны были попасть минимум в 16 лет, всех, кто моложе, немедля отправляли в газовые камеры), тогда на основе статистики ожидаемой продолжительности жизни нам известно только одно: определенное число уцелевших, должно быть, еще живы. Но даже знай мы точное их количество, мы не могли бы сказать, справедлива ли применительно к ним означенная статистика, то есть отвечают ли они среднестатистическому показателю. Всем им должно быть за девяносто, а значит, теоретически они могут в среднем прожить еще три и три четверти или четыре года. Однако возможно, что уже в течение года сто процентов неизвестного нам числа умрут или же все сто процентов по-прежнему будут живы. То и другое лежит в пределах вариаций». А дальше шла фраза, которая сейчас плясала перед глазами Мартина, словно напечатанная заглавными буквами: «ЭТО БОЛЕЕ НЕ СТАТИСТИКА. ЭТО СУДЬБА!»

Мартин переслал эту справку Ксено, снабдив ее комментарием. Предложил до поры до времени оставить открытым вопрос, помещать ли в центр юбилейного торжества как можно больше уцелевших в Шоа (коль скоро удастся их собрать), или небольшую, репрезентативную группу (делегатов разных стран), или, к примеру, одного представителя. Сейчас самое главное – заручиться поддержкой идеи вообще: юбилей должен быть воспринят как возможность показать широкой европейской общественности, что Комиссия не просто «блюстительница союзных договоров» (как гласит сайт Комиссии), но в первую очередь блюстительница много более серьезной и важной клятвы, что провал европейской цивилизации, подобный Освенциму, никогда более не случится. Эту «вечную клаузулу», писал Мартин, надлежит представить как подлинное сердце Комиссии, ибо именно она делает Комиссию не абстрактной «бюрократией», а «нравственной инстанцией», причем благодаря приглашению последних свидетелей Шоа можно установить нужную эмоциональную связь общественности с работой Комиссии. Плохой имидж Комиссии в конечном счете коренится в том, что ее рассматривают как аппарат чисто экономического сообщества, которое проводит экономическую политику, отвергаемую все большим количеством людей. Пришла пора решительно напомнить о главной идее, словами Жана Монне: «Все наши усилия суть урок нашего исторического опыта: национализм ведет к расизму и войне, радикальный результат – Освенцим».

По этой причине первый председатель Еврокомиссии, немец Вальтер Хальштейн[136]136
  Хальштайн Вальтер (1901–1982) – немецкий политический деятель; активно участвовал в подготовке Парижского и Римского договоров, учредивших три Европейских сообщества; первый председатель Комиссии ЕЭС (1958–1967).


[Закрыть], держал свою речь по случаю вступления в должность именно в Освенциме. Позднее эту идею подхватили председатели Комиссии Жак Делор и Романо Проди[137]137
  Делор Жак (р. 1925) – председатель Еврокомиссии в 1985–1995 гг.; французский финансист и политический деятель.
  Проди Романо (р. 1939) – итальянский экономист, политик и государственный деятель; председатель Еврокомиссии в 1999–2004 гт.


[Закрыть]. И новый председатель тоже выступил 27 января на торжестве по случаю годовщины освобождения Освенцима, заявив, что «экономическое переплетение наций есть не самоцель, рассчитанная просто на генерацию экономического роста», но «необходимая предпосылка для более глубокого понимания европейского проекта, а именно предотвратить в будущем национальное упрямство, то есть в конечном счете национализм, который ведет к ресентиментам и агрессиям против других, к расколу Европы, расизму и в итоге к Освенциму».

Далее Мартин в своем мейле Ксено написал, что настоятельно рекомендует финансировать проект не из бюджета ЕС, а исключительно из бюджета Комиссии. Таким образом, не понадобится согласований с Советом и Парламентом (то бишь явно долгих переговоров и непродуктивных компромиссов), и от улучшения имиджа в конце концов целиком выиграет Комиссия.

Ксено поставила миссис Аткинсон в известность и попросила согласия на финансирование проекта исключительно из бюджета Комиссии. Правда, у миссис Аткинсон были сейчас другие заботы.

Несколько дней назад в социальных сетях возник слух, что Комиссия, подкупленная лоббистами крупных фармацевтических концернов, планирует запрет гомеопатии. В течение одного дня со всей Европы поступило полтора миллиона протестных мейлов, что едва не обрушило сервер Комиссии. Немецкая «Бильд» поместила фальшивку на первой полосе огромными буквами, хотя я со знаком вопроса: «Брюссельские чиновники проворовались?». «Сан», «Кроненцайтунг», «Блеск», «А ола», даже «Паис», «Франс суар» и, хотя и не на первой полосе, «Либерасьон» тоже опубликовали сообщения. И все эти крикливые публикации заканчивались призывом протестовать против концернов и их лоббистов в Комиссии. Миссис Аткинсон, ломая руки, сидела за столом. Длинные нежные пальцы замерзли и посинели. Она разминала их, растирала и массировала, размышляя о том, как бы ей аргументированно выступить против этой чепухи. Пресс-релиз с четким опровержением напечатала только «Нойе цюрхер цайтунг», что привело, однако, к новому всплеску грязи в социальных сетях: мол, знаем мы эти концерны, засевшие аккурат в Швейцарии. Аткинсон спрашивала себя, почему СМИ, которые, пожалуй, вряд ли можно назвать антикапиталистическими боевыми листками, с таким наслаждением призывали к борьбе против концернов, причем мальчиком для битья делали прежде всего Еврокомиссию, которая сама боролась против бесконтрольной власти концернов. Разве Комиссия не предъявила недавно миллиардные штрафы «Майкрософту» и «Амазону»?

Миссис Аткинсон была профессиональным экономистом, а не экспертом по информации, хотя теперь работала именно в этой области. Ей надлежало улучшить имидж Комиссии, она запланировала наступление, но пока что лишь оборонялась. Из-за истории с гомеопатией председатель Комиссии вызвал ее на ковер и спросил, есть ли у нее план, как положить конец ущербу репутации и улучшить распространение информации о достижениях Комиссии.

– Да. Разумеется.

– И когда мы увидим реальные результаты вашего плана?

– В данный момент трудно сказать.

– Я – мягко говоря – назвал бы план планом, только если он в самом деле принесет желаемые плоды, которые поддаются контролю.

– Yes, Sir.

Она разминала руки. Идея Фении Ксенопулу сейчас ничем ей не поможет. Но она была благодарна Фении за старания. Она могла помочь – средне– или долгосрочно. И миссис Аткинсон написала в ответ: «Я согласна на финансирование из бюджета Комиссии, но прошу точную смету с перечнем необходимых ресурсов, в том числе персонала. Go ahead![138]138
  Вперед! (англ.)


[Закрыть]»

Ксено дала Мартину добро. Пожалуйста, завтра представь «note»[139]139
  Записка (англ.).


[Закрыть] для Inter-Service-Consultation[140]140
  Межслужебное совещание (англ.).


[Закрыть]. С указанием приблизительного объема необходимых финансовых средств, календарного плана, потребных ресурсов и персонала, а также желаемого вклада других гендиректоратов.

Затем она добросовестно принялась искать среди бумаг на письменном столе, на дополнительном столе и в шкафу роман, который уже недели три не брала в руки, любимый роман председателя. Из его секретариата наконец-то сообщили дату встречи. Удачно. Теперь у нее есть что показать, проект, которым она поставит «Культуру», эту Золушку Комиссии, в центр внимания общественности. Тот, кто этого добился – председатель не может не понимать, – заслуживает в Комиссии более важной должности. Лучше всего в гендиректорате «Торговля», где она могла бы работать вместе с Фридшем. С другой стороны, хорошо ли работать совсем рядом с мужчиной, которого она… что? Она робела даже мысленно произнести слово «любить». Вдобавок ей казалось, что и ему сперва надо научиться преодолевать некоторую профессиональную дистанцию. Недавно, за ужином в итальянском ресторане, он держался так же вежливо и дружелюбно, как с добрыми знакомыми или уважаемыми сотрудниками, но потом, уже в постели, под конец расплакался. Просто пот, сказал он, когда она утерла ему слезы, но она была совершенно уверена: то были слезы счастья и растроганности.

Вот и роман, нашла. Она, конечно, знала, что именно хочет обсудить с председателем, но думала, что наверняка невредно почитать его любимую книгу и получше настроиться на его волну.

Она листала туда-сюда, наконец начала с какого-то места читать – и потрясенная замерла, прочитав фразу: «Однажды она пригласила косметичку, чтобы опробовать варианты макияжа на случай, когда будет лежать в гробу, оплакиваемая своим возлюбленным». Потрясло ее то, что она мгновенно увидела самое себя в этой ситуации: лежащей в гробу, превосходно подкрашенной, с улыбкой, какую на пороге вечности может наколдовать на лице только мысль о любимом. А Фридш…

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

Глава восьмая

Get into trouble, good trouble[141]141
  Попасть в беду, в серьезную беду (англ.).


[Закрыть]

Вокруг Пьеты кружили синие огни мигалок, над Пьетой – спасательный вертолет. Все больше народу – мужчин и женщин, стариков, молодежи и детей – стекалось к этой сцене, иные испуганно останавливались, смотрели, но большинство бросилось бежать, бежать к полицейским, которые, взявшись за руки, цепью стали поперек мостовой. Стоп! Остановитесь! Полицейские пытались задержать людей, перекрыть шоссе, чтобы вертолет мог приземлиться, но растущий человеческий вал катился на них и мимо них и стоящих поперек дороги патрульных машин. Эти люди не понимали, что происходит, не видели пострадавших, не замечали искореженных автомобилей, думали только, что их хотят здесь задержать и отправить назад, возможно, они считали спасательный вертолет полицейским или военным, беспомощной угрозой австрийской погранохраны, но их это не остановит, они пересекли венгерско-австрийскую границу, вон сколько уже прошли и сейчас пойдут дальше, в Германию, их больше не удержать.

Журналисты уже тут как тут, снимают на видео, фотографируют, заступают дорогу. И образ Пьеты посреди этого хаоса разойдется по всему миру: женщина в черном, в головном платке, сидящая на чемодане, а на коленях у нее – мужчина в строгом деловом костюме. Лицо женщины в каплях дождя, как в слезах. Правой рукой она поддерживает голову мужчины, левую вскидывает вверх; запрокинув голову, она смотрит ввысь, на фото казалось, будто женщина в платке отчаянно обвиняет небеса. А она смотрела на вертолет.

Эта женщина быстрее всех поняла, что мужчину необходимо как-то стабилизировать.

Она тащила за собой чемодан, когда услыхала грохот, гром, на слух вроде как взрыв и, еще ничего не понимая, увидела, что люди впереди кинулись врассыпную, отскочили в сторону, закричали, и внезапно она очутилась перед искореженной машиной, из которой свешивался стонущий человек.

Это был Флориан Зусман.

Люди пешком шли навстречу ему по автостраде, полицейские автомобили с мигалками и сиренами промчались мимо и остановились чуть дальше впереди. Он ехал буквально шагом, в конце концов совсем затормозил, остановил машину. Включил предупреждающие огни. Увидел полицейского, который, помахивая светящимся жезлом, направлялся к нему. Полицейский был еще метрах в двадцати – и вдруг закричал, да так, что долю секунды, мгновение вечности, Флориан видел только этот крик, видел сквозь мокрое переднее стекло открытый рот полицейского, как бы приближенный, крупным планом, гротескно перекошенный. Затем полицейский метнулся в сторону.

Грохота, сокрушительного удара, резкого лязга исковерканного металла, хлопков взрывающихся шин Флориан впоследствии не помнил, ему запомнился лишь краткий миг, когда он с удивлением. затмившим (не то слово; превосходящим?) шок и боль, почувствовал себя пленником тесного кокона, который с непостижимой силой швыряло из стороны в сторону. Зажатый, не в силах шевельнуться, он видел скользившие мимо расплывчатые картины, сумбурный фильм, странным образом без звука.

Он ненадолго пришел в себя только в больнице «Скорой помощи», когда на нем большими ножницами разрезали одежду. Открыл глаза, ножницы как раз двигались по груди, резали спортивную рубашку, как бы раскрывали его, перед собой он увидел чье-то лицо, услышал: «Вы меня понимаете? Можете меня понять?»

Он пробормотал что-то про свиней, неразборчиво, и снова потерял сознание.

Бургенландский таксист, который уже не первый раз в этот день мчался к пограничному пункту Никкельсдорф, чтобы отвезти беженцев в Вену, на Западный вокзал, откуда они поездами могли ехать дальше, в Мюнхен, спешил забрать очередных пассажиров, хороший, быстрый гешефт, каждый из этих бедолаг без возражений платил тройную цену. В спешке, в алчности, в горячке он не заметил, что движение впереди замерло. И на полной скорости врезался в машину Флориана Зусмана.

Женщина, которая с помощью своего сына осторожно вытащила Флориана из разбитой машины, уложила себе на колени и поддерживала его голову, оказалась его спасением. Один позвонок у Флориана был сломан, но бережность, с какой действовала женщина, и стабилизация предотвратили повреждение спинного мозга, иначе бы Зусмана парализовало. Флориан понял это, только когда Мартин привез ему в больницу газеты с фотографией Пьеты. «Ты на первой полосе!»

Из-за этой фотогдофии христианский Запад, изнывавший от страха перед наплывом мусульман, на историческую секунду расчувствовался. Мусульманка, спасшая Флориана, была Мадонной.

Многое ли сложилось бы иначе, если бы Флориан не угодил в эту аварию? Может статься, Мартин Зусман сумел бы не допустить брожений, вызванных его запиской по Jubilee Project, или хотя бы смягчил их, коль скоро остался бы в Брюсселе, а не вылетел тотчас в Вену, чтобы помочь брату. Теперь же, пока Мартин в Вене ухаживал за братом, в Брюсселе, в Европейской комиссии, возникли конфликты и споры, которые очень быстро разрослись до такой степени, что рациональное их разрешение и даже компромисс стали невозможны. А кто виноват в этом переполохе, кто додумался до этой безумной идеи? Миссис Аткинсон? Ксено? Мартин.

Впрочем, могут ли быть виноватые, если каждый лишь выполняет свои обязанности? Что такое обязанность? Соблюдение бюрократических правил, установленных процедур? Или отстаивание интересов, которые взялся защищать или считаешь их защиту своей обязанностью? Всё размалывают большие жернова наверху или малые внизу, а в итоге не происходит ничего, хотя хруст и скрежет процесса измельчения поначалу вызывали нервозность и суету. При этом Ксено и он сам, до отъезда в Вену, были еще полностью уверены, что Jubilee Project пойдет дальше как по маслу. Затишье перед бурей они приняли за отсутствие возражений, за молчаливое согласие. И чувствовали себя уверенно и в безопасности благодаря поощрению и защите с «самого верху».

Ведь Ксено наконец назначили дату встречи с председателем Комиссии, за два дня до Inter-Service-Meeting, которое она созвала по поводу Jubilee Project. То есть на самом деле не с самим председателем, а с его первым замом. Но и это уже было отличием, признанием ее работы и явным интересом к ее персоне, потому что, как правило, чиновники ранга Ксено встречались разве что с рядовым сотрудником председательского аппарата. Может, эта привилегия – следствие протекции Фридша, который настоятельно рекомендовал ее в высоких кругах? С другой стороны, разве она не ожидала еще большего, а именно встречи лично с председателем? Разве не по этой причине тщательно к ней готовилась, изучала его биографию, его пристрастия, его чудачества, даже прочла его любимую книгу? Но в сущности, все стало ясно, когда ей пообещали эту встречу («О чем идет речь?», «Мы постараемся!»), но снова и снова ее откладывали, пока Фридш в конце концов не сказал:

– Встреча с председателем – всего лишь встреча с сотрудником его аппарата! Тем более когда о ней просят из «Культуры». – Он усмехнулся: – Представь себе, что председатель на самом деле не существует. После Жака Делора председателя больше не было! Были одни только марионетки. Аппарат дергает за ниточки. Каждое слово, какое произносит председатель, произносят его чревовещатели. Все, что он решает, давным-давно решено, а когда он что-то подписывает, его рукой водят другие. Ты видела по телевизору, как председатель на встрече с главами государств вдруг дергает одного за галстук, а другого легонько толкает? Это единственно неподготовленное и самостоятельное, что он может себе позволить, так сказать, личная нотка в механике власти, его ироническая игра: он, подвешенный на множестве нитей, пантомимически смеется над этим, когда дергает и толкает, будто он сам и есть кукловод. Стало быть. – сказал Фридш, – ты встретишься с председателем, но не жди встречи с марионеткой.

И вот Ксено сидела напротив первого зама председателя Комиссии, напротив Ромоло Строцци, чье полное имя, как она узнала из статьи в Википедии, звучало так: Ромоло Антонио Массимо Строцци, последний и бездетный отпрыск старинного рода итальянской знати. В европейских учреждениях ходили байки про него и его весьма вольные манеры, вслед за немцами все называли его «пестрая собака», и Ксено с удивлением отметила, что понимать это следует, пожалуй, совершенно буквально: Строцци был одет в голубой костюм с желтым платочком в кармане и в красный жилет, который подчеркивал и одновременно поддерживал его брюшко. Не толстяк, просто в меру упитанный, в самом деле отнюдь не аскет, что он и демонстрировал не в последнюю очередь ярко-красным жилетом. Необычно на этом уровне власти, где преобладали выпускники престижных кадровых кузниц вроде École Nationale de l’Administration[142]142
  Национальная школа управления (фр.).


[Закрыть], очень стройные мужчины в неприметных, не слишком дорогих костюмах, аскетичные во всех отношениях – способные часами и ночи напролет вести переговоры. Казалось, они почти не нуждаются в пище и сне, обходятся немногими словами, немногими жестами, избегают переслащивать душу сладостью эмпатии, не нуждаются в общественности, им хватало метаболизма внутри власти, внешний блеск они отвергали. В их жизни и работе не было прикрас, все было прозрачно и незримо. Мужчин такого типа Ксено умела оценить профессионально, этому она училась, к этому готовилась в своих элитарных высших школах, накопила подобный опыт в ходе своей карьеры, а теперь вот сидела напротив эксцентричного итальянского графа, который выпячивал перед нею свое красное брюшко и говорил, энергично жестикулируя, словно опереточный дирижер, так что его перстень с печаткой плясал у нее перед глазами. Смеха это не вызывало, наоборот, внушало благоговение и почтение, ничто иное для человека на его посту и представить себе невозможно. Просто Ксено смутили его повадки, и она никак не могла с этим справиться. Он не только превосходно владел итальянским, немецким, английским и французским, разговор он начал на древнегреческом, облизываясь от удовольствия. А когда заметил, что Ксено смотрит на него в полной растерянности, извинился: новогреческий у него, увы, в настолько рудиментарном состоянии, что огорчил бы ее. И он всегда забывает, что для греков древнегреческий такой же иностранный язык, как кисуахили.

– Έν άρχή ήν ό λόγος, – сказал он и добавил: – 'Αλλ' ό λόγος ήν άμαρτοεπής. В начале было слово. Но слово было ошибочно. Je suis désolé[143]143
  Сожалею (фр.).


[Закрыть], – засмеялся он.

Ксено оробела от такого взрыва веселья. Непосредственно перед встречей она навела кое-какие справки о графе Строцци, чтобы оценить его, чтобы не попасть впросак и в разговоре с ним как можно быстрее реагировать правильно. Но только сейчас, с опозданием, поняла подлинный смысл всего того, что слышала о нем и читала: Строцци получили дворянство еще при императоре Священной Римской империи германской нации Фридрихе II[144]144
  Фридрих II Штауфен (1194–1250) – германский король с 1212 г., император Священной Римской империи с 1220 г.


[Закрыть] и состояли в родстве и свойстве с австрийской, немецкой и чешской знатью. Дед Ромоло Строцци был военным преступником, командовал одной из частей 9-й Итальянской армии, которая в 1941-м и 1942-м проводила в Черногории массовые расстрелы, однако его отец, выпускник дипломатической академии, стал в 1964 году самым молодым членом переговорной команды, которая готовила для итальянского правительства Договор слияния с Европейским сообществом, приведший к созданию общего Совета и Комиссии. Его австрийский двоюродный дед Николаус граф Кевенхюллер, фанатичный национал-социалист, в январе 1945 года был назначен заместителем гауляйтера Каринтии, но в первых числах мая успел сбежать в Испанию, где до своей смерти в 1967 году безнаказанно жил как «советник» испанской тайной полиции, с почетным окладом от генералиссимуса Франко. А вот его двоюродная бабка Марион, из фон Тирпицев, вышла за немецкого борца Сопротивления Ульриха Хессе, состояла в социал-демократической партии, занималась в Ганновере коммунальной политикой и была секретарем Союза жертв нацизма.

Эта семейная история, наверно, и послужила поводом для самой знаменитой фразы, которую приписывали Ромоло Строцци: «L’Europe, c’est moi!»[145]145
  Европа – это я! (фр.) – перефраз знаменитого заявления «Государство – это я!», якобы сделанного Людовиком XIV перед Парижским парламентом в 1655 г.


[Закрыть]

Разумеется, подобная семейная история была невероятно увлекательной, а для Ксено еще и загадочной: у нее в голове не укладывалось, что все это могло по-прежнему действовать и формировать биографию человека. В ее представлении о семье предки были людьми, о которых кое-что знали лишь со времен появления фотографии, да и тогда, кроме имен, знали мало что; в сущности, эти люди, пленники обстоятельств, жили почти так же, как и родители, держались друг за друга и помогали друг другу, наверняка так оно и было, ведь никаких историй о них не рассказывали, они не стали участниками истории, лишь изредка случались исключения вроде ее дяди Костаса, ну, того, что бессмертно любил, а потом, под конец, произошел радикальный разрыв – когда она сама оставила все в прошлом. Когда Ксено прочитала в Википедии подробную статью о Ромоло Строцци, рассказы насчет его происхождения и семьи не произвели на нее особого впечатления: она считала все это пустозвонством; Строцци возглавлял аппарат председателя Комиссии, а статья создавала ощущение, будто главная его профессия – потомок, что казалось Ксено нелепостью. По-настоящему удивила ее и впечатлила другая информация: на летних Олимпийских играх 1980 года Ромоло Строцци завоевал медаль как фехтовальщик, бронзу в личном зачете на саблях.

«Ты знал?» – спросила она у Фридша.

«Да, – ответил он, – слыхал. На играх в Москве. Говорят, Строцци попросту повезло, оттого что тогда очень многие страны, не знаю сколько, бойкотировали игры из-за ввода советских войск в Афганистан. Поэтому несколько фехтовальщиков мирового класса вообще не выступали».

«Но он доказал свою квалификацию, боролся и завоевал медаль».

«Верно. А знаешь, что́ любопытно? Мне Кено рассказывал, когда мы однажды говорили о Строцци: итальянцы хотя и не бойкотировали игры, но выступали не под национальным флагом. А под олимпийским: пять колец на белом фоне. И на чествовании победителей-итальянцев играли не их национальный гимн, а „Оду к радости“. Семейство Строцци якобы оказало большое влияние на это решение итальянского Олимпийского комитета».

Ксено смотрела на Строцци, перстень с печаткой плясал перед глазами, и думала она об этом человеке с красным брюшком вот что: олимпийская медаль по фехтованию! В этом виде спорта она не разбирается. С какой стати? Строцци завоевал медаль саблей. Не рапирой. Знай Ксено разницу, она сумела бы сейчас лучше оценить ход разговора.

Она ожидала, что он без обиняков перейдет к делу. У таких людей мало времени. Он напрямик спросит, что может для нее сделать, потом выкажет или разыграет интерес, и тогда она очень быстро и очень четко изложит свое дело так, чтобы направить его реакцию к «проявлению интереса». Но, как ни странно, он сказал:

– Знаете, что меня интересует? И о чем я хотел бы услышать ваше мнение. Как вы относитесь к запрету буркини[146]146
  Буркини – мусульманский купальный костюм.


[Закрыть]? Как женщина. Мне правда очень интересно. Вы полагаете, такие люди, как мэр Ниццы, вправе определять, что женщинам надевать, точнее в данном случае не надевать? Женщина должна раздеться, это наша христианская культура? Да? Что скажете? Знали бы вы, сколько у нас тут запросов. Насчет позиции Комиссии по этому вопросу.

Ксено не нашлась что сказать.

Строцци улыбнулся:

– Многовато требую. Между нами, лично я считаю, что буркини защищает женщин от рака кожи.

Ксено не знала, всерьез ли Строцци ожидал, что она…

– Но призыв к запрету звучит все громче, – сказал он. – На каком основании мы можем это сделать? Борьба против фанатизма и ортодоксальности? Нет никакой директивы, которая обязывает нас к этому. И хорошо. Иначе можно бы выключить в Европе свет и закрыть лавочку. Ведь нам пришлось бы запретить кафтан и штреймел и…

– Как вы сказали?

– Штреймел. Ну, большую круглую меховую шапку ортодоксальных евреев.

– Но здесь есть разница, – чуть не шепотом заметила Ксено.

– Разумеется, разница есть. Во всем сходном есть различия. И все, что различно, сходно! Я вам вот что скажу: тогда нам бы пришлось запретить даже деловые костюмы. Я тут в офисе окружен мужчинами в деловых костюмах. Они прямо как униформа. Все выглядят одинаково. Просто ужас. И поверьте мне, все эти господа на свой лад ортодоксы и фанатики. Вы бы сказали теперь, что им нужно снять свои костюмы?

Ксено растерянно смотрела на Строцци, а тот рассмеялся, откинулся на спинку кресла и широко раскинул руки. Потом наклонился вперед и, все еще улыбаясь, но теперь уже с удовольствием переключаясь на серьезное любопытство, сказал:

– Однако я не хочу отнимать у вас драгоценное время. Скажите мне прямо, что я могу для вас сделать.

Слова Строцци, что он не хочет отнимать у нее драгоценное время, были не только ироническим переворотом ситуации, это был классический круговой финт, как сказал бы фехтовальщик. Ксено не могла отпарировать, поскольку даже не знала, что такое круговой финт. Она понятия не имела, насколько сильно фехтование может воздействовать на характер человека. И потому на самом деле она, всегда так тщательно готовившаяся к любой ситуации, была совершенно не готова к встрече со Строцци. Обход явного намерения противника, избегания и обманные движения, использование финтов, круговой финт, обман прямым уколом, финт ударом, а затем укол, после внезапного, неожиданного выпада. Противник и оглянуться не успевает, а все уже кончено, они пожимают друг другу руки, с выражением уважения и величайшей почтительности. И вот уже некий стажер проводил Ксено к лифту и в вестибюль «Берлемона», она вышла на улицу, на свет чуть ли не взрывающегося солнца, и, как в дурмане, пошла обратно, на улицу Иосифа II, в свою контору. Что же это было?