Текст книги "Столица"

Автор книги: Роберт Менассе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Брюнфо взял направление в клинику, поблагодарил врача и ушел. Мысленно он сверху вниз смотрел на того ребенка, на себя, ребенок был испуган, ребенок изнывал от страха. А он нет.

Теперь он в Сопротивлении. Пока не упадет. La Loi, la Liberté!

Он медленно шел в сторону центра, надо убить время, до встречи с другом, Филиппом Готье, в ресторане «Огенблик» в галереях возле Гран-Плас еще целый час.

В кондитерской Нойхауса на Гран-Плас он купил шоколадных конфет…

– Вот эта, пожалуйста, маленькую коробочку на девять штук!

– Девять «Дезир»! D’accord! Запаковать как подарок?

– Да, пожалуйста.

– Даме понравится. По-моему, «Дезир» – наши лучшие конфеты!

– Какая дама? Это подарок мне самому.

– О-о.

Брюнфо взглянул на продавщицу и вдруг пожалел ее. И себя тоже. Он разрушил идиллию, пусть даже то была всего-навсего фикция. Почему он такой невнимательный? Ведь теперь невнимательность для него непозволительна. Он расплатился, взял искусно запакованную коробочку и сказал:

– Я передумал. Все-таки подарю эти конфеты даме… Даме, чья улыбка меня сегодня очаровала.

Он вручил коробочку продавщице.

И поспешил вон из магазина.

Все в порядке, думал он, с восклицательным и вопросительным знаком, пока стыд жжет сильнее страха смерти.

В «Огенблик» он пришел лишь на четверть часа раньше срока. В ожидании Филиппа выпил бокал шампанского.

Филипп возглавлял в брюссельской полиции Центр электронной обработки данных, был пятнадцатью годами моложе Брюнфо, и, несмотря на разницу в возрасте, их связывала близкая дружба. Не в последнюю очередь их объединяло то, что оба принадлежали к числу «мокрых шарфов», как называли друг друга болельщики футбольного клуба «Андерлехт», не пропускавшие почти ни одной игры на родном поле, – они проливали столько слез в свои болельщицкие шарфы, что те просто не высыхали. И, как выяснилось однажды за пивом после работы, оба считали, что после жуткого коррупционного скандала, когда стало известно, что перед ответной встречей с «Ноттингем форест» в полуфинале на Кубок УЕФА клуб дал судье взятку в размере 27 ооо английских фунтов, нужно было поставить точку и начать все сначала. И даже чисто символически внести маленькое изменение в название клуба, как знак того, что отныне клуб начинает заново и не имеет более ничего общего с коррупцией и взятками. КСК[88]88
  Королевский спортивный клуб.


[Закрыть] «Андерлехт» – что тут изменишь? «Вычеркнуть „К“, – сказал Эмиль Брюнфо, – чтобы сделать знак».

«Но почему „К“?»

«Король, закон, свобода! От чего мы можем отказаться? От короля!»

Оба рассмеялись. Так же быстро они пришли к согласию и политически, во взглядах на бельгийскую систему, на это нестабильное государство, целостность которого должна обеспечиваться не беспомощным королем, а общим состоянием права республики. Правда, оба находили правильным решение короля – в тот период, когда Бельгия председательствовала в Евросовете, – не назначать правительство, чтобы не блокировать необходимые европолитические решения внутриполитическими коалиционными разногласиями. Никогда, сказал Филипп, Бельгия не функционировала лучше, чем в тот период без правительства.

Они регулярно ходили на стадион Констан-Ванден-Сток в Андерлехте, плакали в свои шарфы и поддразнивали друг друга. Филипп с восторгом вспоминал, что еще успел увидеть игру Фрэнки Веркаутерена, им бы сейчас вот такого гениального бомбардира. Эх, чья бы корова мычала, говорил Эмиль, он-то, старший, застал еще Паула ван Химста, которому Веркаутерен в подметки не годился.

«По-твоему, раньше все было лучше?» – «Ничего не лучше, просто совершенно по-другому».

«Да, наверняка! По-другому! Но разве все-таки не лучше? Раньше Андерлехт был еврейским районом Брюсселя. Тайным центром Брюсселя, из-за клубов, кафе, магазинов. Теперь это мусульманский район, евреев там нет, и никому из моих знакомых в голову не придет приехать сюда и пойти в кафе, тем более с женщиной, у мусульман женщинам вообще вход в кафе воспрещен».

«Ты ведь знаешь Геррита Беерса из отдела фиксации следов? Так вот он сейчас живет в Андерлехте, там, мол, квартиры дешевле, и вообще все куда более easy-going[89]89
  Здесь: свободно (англ.).


[Закрыть], он же курит. В Андерлехте всем начхать на запрет курения. Ему подают первоклассный кофе, а мужчины с кальянами внимания не обращают, если он закуривает сигарету».

«Как в Моленбеке».

«Да. Времена меняются. Скоро клуб откажется от здешнего стадиона и переберется на новый стадион имени короля Бодуэна. Название у клуба останется прежним, „Андерлехт“, но играть в Андерлехте он уже не будет. И ты скажешь, раньше все было лучше. А сегодня сетуешь, что „Андерлехт“ не такой, как двадцать лет назад».

«Ну, сегодня они сыграли неплохо. Два один в матче с Лувеном, вполне хорошо».

Три года назад Филипп попросил Эмиля быть свидетелем на его свадьбе. Через год Филипп стал отцом, а Эмиль – крестным малышки Жоэль. Теперь он был не просто другом, а членом семьи.

Эмиль Брюнфо допил шампанское и заказал еще один бокал. Филипп как раз тот человек, какой ему сейчас нужен: гениальный компьютерщик, вдобавок единомышленник и вполне достоин доверия. Так он надеялся. Нет, был уверен.

Он получил свой второй бокал, пригубил, а ваг и Филипп:

– Остаток жизни начинается с шампанского и кончается травяным чаем! Ну, как с врачом?

Они обнялись, Филипп сел, сказал:

– И еще хотелось бы знать: ты уже изобличил ее и арестовал?

– Ее? Ты о ком?

– О свинье, конечно. Ты сегодня не читал газеты?

– Ах, вот оно что, о свинье. Я напал на след. У нас есть генетический материал. Завтра сравнишь ее ДНК с ДНК всех свиней, зарегистрированных в базе данных Европола.

Филипп рассмеялся:

– Ты же знаешь, я всегда к твоим услугам.

– Именно об этом я и хотел с тобой потолковать.

Они ели, пили, разговаривали.

– Раньше еда была лучше.

– Ты так считаешь?

– Да.

– Но здесь же вообще ничего не изменилось.

– Да, кроме еды.

– Как это? Баранье жаркое мы ели тут и десять лет назад.

– Верно, только раньше оно было вкуснее.

– Что ж, возможно, но в остальном… что ни говори, а здесь ничего больше не изменилось.

– Пожалуй, надо было взять морского окуня на гриле и ризотто со спаржей.

– Спаржа, сейчас, зимой?

– Она из Таиланда, так в меню указано.

– Спаржа из Таиланда, да ладно тебе! Мы же всегда заказывали здесь баранину, так уж повелось.

– Не знаю, вкус какой-то дохлый, раньше мне в голову не приходило, что баранина – дохлая овца.

– Ну хватит, что с тобой нынче?

– Все хорошо. Да, все хорошо.

Брюнфо рассказал, что врач дал ему направление в Европейскую клинику, там его завтра проверят.

– Он высказал какое-то подозрение?

– Нет. Сказал только, что требуется более детальное обследование.

– Хочет полной уверенности. Так ведь это хорошо. И у тебя будет полная ясность. Короче говоря, я бы не стал сейчас тревожиться.

– Да, пожалуй. Пожалуй, ты прав. Во всяком случае, из строя я не выведен.

– То есть?

– Ты знаешь, что у меня забрали дело «Атланта» и отправили в отпуск?

– Да.

– А знаешь почему?

– Я думал, ты мне расскажешь.

– Так я не знаю.

– Не знаешь? Они что же, никак это не объяснили?

– Нет.

– Мне нужен еще один бокал вина.

– Послушай, Филипп, вся информация по делу «Атланта» удалена. Я был на месте происшествия, ребята из фиксации следов тоже, я провел первые допросы – и все это больше не существует. Все документы, протоколы, отчеты бесследно исчезли, убийство исчезло, словно трупа, который я видел, не существовало. Когда я вернулся к своему компьютеру, там все точно водой смыло, подчистую. Кто-то хакнул. Вероятно, влез не только в мой компьютер, но и в систему. И прокурор участвует в этой игре. Хотел бы я знать почему!

– Понимаю.

– Ты должен мне помочь.

Официант убрал со стола; Филипп щелкнул пальцами, указывая туда, где только что стояла тарелка Эмиля, и сказал:

– Труп исчез!

– Не шуги! Мне жаль, что я наговорил раньше. Серьезно: дело исчезло, и если кто способен отследить, как это случилось и кто это сделал, то именно ты. Ты главный компьютерщик, ты контролируешь всю систему электронной обработки данных в брюссельской полиции. Ты должен найти утечку.

– Как я это мотивирую? Я не могу начать в отделе такой поиск, не объяснив причины. Вдобавок вопреки распоряжению прокурора.

– А тебе известно о распоряжении прокурора? Нет. То-то и оно. Тебе незачем мотивировать. Просто сделай, и все.

– Слишком сложно объяснить тебе, как обстоит с доступом к центральному хранилищу информации, сколько там уровней защиты и сколько бюрократических барьеров надо преодолеть, чтобы продвинуться хотя бы на два шага из двадцати.

– Но тебе незачем действовать официально, я ведь спрашиваю не о том, веришь ли ты, что получишь разрешение, а о том, можешь ли.

– Это было бы противозаконно.

– Слушай, Филипп, убийство – преступление против общества, уголовно наказуемое деяние, которое прокуратура по определению обязана преследовать. Но если прокуратура бездействует, даже наоборот, заминает убийство, то закон нарушает само государство, а те, кто в таком случае, стремясь раскрыть преступление, прибегает к нелегальным средствам, стоят на страже закона. Если ты мне поможешь и мы добьемся успеха, тогда именно мы исполним закон.

– Ладно. Попробую сперва через твой доступ. Дай мне твой пароль. Если сразу пойдет наперекосяк, тогда ты в отпуске играл на своем компьютере, о’кей?

– О’кей.

– Шоколадный мусс?

– Конечно. С какой стати нам именно сегодня менять свои привычки? Как дела у Жоэль?

Матек понимал, что шансов исчезнуть бесследно у него нет. Они уже знают, что в самолет на Стамбул он не садился. Наверняка примут в расчет и вероятность, что он все-таки полетел в Польшу, хотя билет в Варшаву они аннулировали. Им не составит труда в кратчайшее время обнаружить его в списках пассажиров краковского рейса. Значит, по прибытии в Краков можно исходить из того, что они отстают от него лишь на один шаг.

Как Żołnierz Chrystusa[90]90
  Воин Христов (польск.).


[Закрыть] он еще на первичной подготовке усвоил: не пытайся не оставлять следов – это невозможно. Не пытайся уничтожить свои следы – ничто так не придает преследователям уверенности, что они на верном пути, как наткнуться на следы, которые ты пытался уничтожить. Стало быть, если не можешь не оставить следов, то оставляй их как можно больше! Множество следов, противоречивых следов! Пока они их изучают, ты выигрываешь время. И когда они поймут, что следы ложные, твое преимущество еще увеличится.

Разумеется, он знал, что они знают, что ему все это известно, – но не все ли равно, им так или иначе придется проверить все его следы, а уж как они это сделают – значения не имеет.

По его расчетам, понадобится три дня, чтобы выяснить, что в Брюсселе пошло не так и почему они потом, вопреки изначальному плану, решили отправить его в Стамбул. Три дня преимущества обеспечить можно, обычное дело, а дальше будет видно.

После посадки в Кракове он пошел к информационной стойке и дал объявление о самом себе: Господина Матеуша Освецкого просят подойти к стойке фирмы «Краковский экспресс-шаттл Пастушака». Пожалуйста, господин Освецкмм! Шофер ждет вас у стойки фирмы «Экспресс-шаттл Пастушака»!

Он знал, что лица, о которых дают объявление, на сорок восемь часов остаются в базе данных. Потом прошел к стойке челночных такси. Поездку’ до города он забронировал по электронной почте еще в брюссельском аэропорту. Если они взломали его почту, у них есть теперь два варианта. Расплатился он кредитной картой. Третий вариант. Попросил отвезти его в гостиницу «Европейская», на улицу Любич.

Завтра в полдень они будут знать то, что он так и так не смог бы утаить: он в Кракове. Днем позже узнают, где он остановился. Собственноручно преподнеся им адрес на тарелочке с голубой каемкой, он мог направить их по ложному следу и заставить работать вхолостую три необходимых ему дня: он зарегистрировался в гостинице и попросил администраторшу посмотреть, когда на следующий день идет первый поезд в Варшаву. Она занесла данные в компьютер, посмотрела, покачала головой и сказала:

– Вам действительно нужен первый поезд? Он отходит в четыре пятьдесят две и…

– Рановато!

– Следующий отправляется в пять сорок одну, прибывает в…

– Дальше, пожалуйста!

– Есть поезда в шесть тридцать одну, в семь сорок семь и…

– В шесть тридцать одну! Когда он прибывает?

– В восемь пятьдесят четыре, а тот, что отправляется в семь сорок семь, прибывает ровно в десять.

– Слишком поздно. Восемь пятьдесят четыре в самый раз. Повторите, пожалуйста, шесть…

– Шесть тридцать одна. С вокзала Краков-Главный.

– Отлично. Вы не могли бы прямо сейчас купить мне онлайн билет и распечатать его? Вот моя кредитная карта. Номер я тоже оплачу сразу. Завтра утром сэкономлю время.

– Конечно-конечно, пан Освецкий.

Матек занес рюкзак в номер, написал на гостиничной бумаге письмо, сунул его в конверт вместе с одной из своих кредитных карт, надписал адрес и заклеил. Затем вышел из гостиницы. Завтра после обеда у них будет шесть логично взаимосвязанных следов, что он прибыл в Краков и на следующий же день уехал в Варшаву. А он останется в Кракове. Пока они это выяснят, у него будет время.

Направился он на Старовисльную, где раньше была сомнительная лавочка подержанных мобильников. Лавочка и правда еще существовала. Он купил старую, примитивную «Нокию» и симку с предоплатой в сто злотых. Матек смотрел на парнишку, который согнутой скрепкой открыл телефон и вставил симку, смотрел на него как на гадкую и одновременно возбуждающую жалость рептилию в террариуме. Все в этом парнишке взывало о помощи или о внимании, а вместе с тем демонстрировало упрямство и презрение. Нелепая прическа, по бокам голова дочиста выбрита, а верхние волосы длинные, искусно взлохмаченные, толстые иссиня-черные пряди склеены гелем. Одет в красную футболку с изображенным на груди пальцем в неприличном жесте. На правом плече татуировка – волчий капкан, под ним – коленопреклоненная обнаженная женщина в рамке из цепей. Поинтереснее этого ребячливого бахвальства силой было левое предплечье: несомненно, парень регулярно подвергал себя самоистязаниям. Целый ряд красных полос, более-менее заживших надрезов, вероятно сделанных бритвой. Знакомо Матеку по семинарии. Он помнил ощущение, когда выплескиваются гормоны счастья, смягчающие боль, но так резко они выплескиваются, только когда сам причиняешь себе боль, когда бритвой переносишь боль души на внешнюю оболочку. Эндорфины и адреналин – вот в чем дело. Он слышал, что женщины испытывают это ощущение в стрессе и боли родов. Так устроил Господь. Царапины и порезы на руках и на животе были в семинарии обычным делом, порой ребята наносили их друг другу на спину, изредка на гениталии.

С громким щелчком парень закрыл телефон, нажал на несколько кнопок, посмотрел на дисплей и сказал:

– Dopasować![91]91
  Надо подогнать! (польск.)


[Закрыть]

– Dziękuję[92]92
  Спасибо (польск.).


[Закрыть]. – Матек заплатил восемьдесят злотых за мобильник и сотню за симку, помедлил, сделал вид, будто кое-что вспомнил, задумчиво заглянул в кошелек, сказал: – У меня есть еще один вопрос, пожалуй, ты можешь мне помочь! – Он достал купюру в сто евро, положил на прилавок, прикрыл ладонью. – Ты, случайно, не знаешь никого, кто едет в Варшаву?

Парень смотрел на руку Матека, под которой лежала купюра.

– Могу поспрошать. А о чем речь? Надо, чтоб подбросили?

– Нет. Письмо. Отвезти письмо.

Матек положил на прилавок еще сотню евро.

– Почему бы вам не пойти на почту?

– Почтовые отделения уже полчаса как закрылись. А письмо срочное.

– Кажись, мой брат собирался завтра махнуть в Варшаву. Девчонка у него там. Надо у него спросить.

Матек прибавил еще пятьдесят евро.

– Письмо должно быть там самое позднее в десять.

– Да ему без разницы, может и пораньше выехать.

– Придется выехать очень рано. Не позднее половины седьмого.

– Вдобавок ему понадобятся деньги на бензин.

– Разве он не собирался так и так ехать, к девчонке?

Матек снял руку с денег, достал из нагрудного кармана куртки письмо, положил поверх купюр.

– Завтра в десять я зайду снова. Если до тех пор получу эсэмэской подтверждение, – он приподнял «Нокию», – что письмо доставлено, заплачу еще столько же. Тогда он окупит бензин, сможет еще раз двадцать навестить свою девчонку и куда-нибудь ее сводить. Если любовь продлится.

– Девчонка верная.

– Хорошо. Верность – всегда хорошо. Адрес на конверте.

Матек ушел.

Не спеша зашагал по Старовисльной в сторону центра, к Рыночной площади. Когда он приезжал в этот город, красота и величие просторной средневековой площади каждый раз вновь брала его за сердце. Огромный квадрат окаймляли дворцы, только Марьяцкий костел нарушал строгую симметрию. Со своими двумя башнями он как бы на шаг выступал из фасадного фронта площади, нагло и горделиво возвышаясь над всем и вся, башни разные по высоте, а почему – объясняли старинные легенды, Матек, конечно, знал легенды, но считал их чуть ли не языческой дерзостью. Он-то не сомневался, что для нарушения симметрии и гармонии могла быть только одна причина: даже при строительстве дома Божия людям не дозволено создавать нечто совершенное, ибо совершенен лишь сам Господь и Его план творения. Людским рукам нельзя достичь совершенства, сравнимого с совершенством Божиим, даже если человек верит, что таким притязанием оказывает Ему высочайший почет. Марьяцкий костел как бы делал шаг на площадь, символически наступая на ноги людям, идущим по своим делам, поднимался ввысь, чтобы достать до звезд, одна башня коротковата, вторая ближе к небу, символ человеческого стремления, набирающего силу, но не достигающего совершенства, – этот костел был для Матека ярчайшим выражением отношения человека к Богу. Не в пример собору Нотр-Дам – годом раньше Матек выполнял задание в Париже. Понятно, он хотел увидеть Нотр-Дам и, очутившись перед ним, в первую минуту, понятно, был восхищен. Но потом… что за притча? И тогда он понял. Его раздражала беззастенчивая, по сути, спесивая ограниченность, с какой люди верили, что геометрические правила вкупе с непомерными масштабами могут отражать божественную гармонию Вселенной, он ощущал это как святотатство. И наверно, по той же причине Бог с холодным равнодушием наблюдал, как еретик-философ Абеляр на алтаре собора блудодействовал с Элоизой, дочерью ризничего. Матек послушал экскурсоводшу, которая, стоя у алтаря, рассказывала эту историю группе безудержно хихикающих английских туристов: Вот здесь, на этом алтаре, леди и джентльмены, все и случилось, юный докторант философии Пьер Абеляр лишил девственности свою великую любовь Элоизу, дочь соборного ризничего. Снова и снова рассказывают, снова и снова воспевают – Абеляр и Элоиза, а здесь алтарь их любви! Матек считал решение Папы кастрировать Абеляра вполне правильным и справедливым, прямо-таки мягким, но даже такое наказание, по словам экскурсоводши действительно приведенное в исполнение, не могло, думал Матек, отменить тот факт, что сей тщеславный дом Божий был и остался осквернен. Вот что он тогда почувствовал. Марьяцкий костел в Кракове был совершенно иным. Он поднял голову, скользнул взглядом по фасаду, сейчас 19 часов, и, как всегда в полный час, краковский трубач заиграл przerwany hejnał[93]93
  Прерванный хейнал (польск.).


[Закрыть]: сигнал трубы, предупреждающий о приближении врага и вдруг обрывающийся. В память о давнем трубаче, которому при нападении татар в 1241 году пробила горло стрела, сигнал играли до той ноты, какую он успел сыграть, прежде чем упал замертво.

Матек ощупывал взглядом Восточную башню, где у одного из окон должен стоять трубач, но не увидел его, хейнал уже прервался.

Заходить в костел он не стал. Не мог молиться в толпе несчетных фотографирующих туристов. Отвернулся, пересек площадь, прошел мимо Сукенниц, не мог наглядеться, но знал, что слишком пристально смотреть не стоит. Лавки с красивыми старинными порталами торговали открытками с изображением красивых старинных лавок былых времен, когда там еще торговали не открытками и не дешевыми сувенирами. Рестораны рекламировали себя вывесками, сулящими «традиционную польскую кухню», а соблюдали одну-единственную традицию – поскорее обслужить туристов. Рядом с костелом, где раньше располагался большой государственный книжный магазин, теперь находился flagshipstore[94]94
  Центральный магазин (англ.).


[Закрыть] модной сети «Зара». В бывших суконных лавках туристы могли купить разные вещицы на память о давнем еврейском Кракове, открытки со старинными фотографиями и компакт-диски с традиционной еврейской музыкой, но и безвкусные карикатуры на евреев в стиле «Штюрмера»[95]95
  «Штюрмер» – нацистская иллюстрированная газета, известная своим ярым антисемитизмом.


[Закрыть], например деревянные фигурки алчных евреев с кошельком или золотой монетой в руке.

Покинув площадь, он свернул на Гродскую, раньше там, на углу, он охотно покупал сладкий польский рисовый хлеб, теперь же лавка называлась «Quality Burger»[96]96
  «Первоклассный бургер» (англ.).


[Закрыть]. Он прошел до конца Гродской, зашагал дальше, шел и шел, ритмичный шаг и ровное дыхание были сейчас его молитвой, все дальше, пока не добрался до Паулиньской, до маленького ресторанчика «Кухня Адама», где намеревался перекусить. Там подавали лучший бигос[97]97
  Бигос – традиционное польское блюдо из тушеной квашеной капусты с мясом.


[Закрыть] во всем городе, и, хотя существовала сотня более-менее официальных рецептов этого блюда, для Матека только здесь, в стороне от туристических троп, бигос был настоящим. Ни в коем случае нельзя подавать его с пылу с жару, он вкуснее всего, когда его несколько дней кряду снова и снова разогревают. У Адама котел с бигосом стоял на плите как минимум неделю. Тогда только нутряное сало полностью соединяется с капустой, острая красная паприка раскрывает весь свой аромат, а кубики мяса чудесно тают во рту, и все же: эти слова лишь мотив и рифмы песен, воспевающих Адамов бигос, лишь случайность, и поймет бигос только желудок.

Матек ел молча, ничего удивительного – он ведь был один, но он всегда, даже в одиночестве, ел так, словно обязан за трапезами соблюдать обет молчания. Короткая, почти беззвучная застольная молитва, с опущенной головой, потом молча есть. Однако в этот вечер в голове у него крутилась уйма мыслей, поистине неразбериха голосов. Он слышал мать, которая разрушила его твердую веру в собственную защищенность, разрушила именно тем, что, стремясь защитить сына, отдала его, отправила в казематы подполья, где уже не было всего этого, не было восхитительных ароматов кухни любимой и улыбчивой матери. Перед ним дымился бигос, и он, как наяву, слышал себя, слышал героические фантазии, что выплескивались из него неудержимым потоком, когда они с матерью сидели за обедом, за бигосом или голубцами, откуда только он их брал, эти легенды, которые взахлеб рассказывал, а она с улыбкой слушала и говорила: «Не забывай о еде!» Он тогда даже не догадывался, что под юбкой она прятала оружие, пистолет покойного отца. Где был отец? Это оставалось совершенно непонятным, пока она обнимала его, а потом объятия раскрылись, и она отдала его в руки святых мужей, которых называли отцами, и у него вдруг появились братья, в каземате, откуда он после многих лет аскезы вышел как Żołnierz Chrystusa, чтобы защищать родину, где никогда не бывал. А кто там когда-нибудь бывал? Дед не бывал, отец тоже, а его самого изгнали, как раз когда он хотел войти туда, через заднюю дверь, через дверь, которую мать внезапно захлопнула. И ему слышался голос отца-настоятеля, который понимающе и с улыбкой, истекающей жиром, как этот вот бигос, объявил, что он, Матеуш, милый Матек, призван не к священническому служению, а как Воин Христов. Он был послушен, всегда был послушен, сначала потому, что доверял всему миру, а затем потому, что ему внушили смысл и разумность послушания, и теперь он оказался перед ловушкой и не знал почему, однако не сомневался: ему расставили ловушку. Он слышал мать, слышал отца-настоятеля, слышал голоса, неясные, неразборчивые, голоса людей, которых не знал, но они говорили о нем как о фигуре на шахматной доске. Silentium![98]98
  Тишина! (лат.)


[Закрыть] – крикнул он и повторил еще раз: Silentium! Выкрикнул это слово беззвучно, только в мыслях. Хотел есть молча. Глубоко вздохнул, выпрямился и посмотрел на официантку, которая курила рядом с табличкой «Курить воспрещается».

Пешком он вернулся в гостиницу, проделал в номере силовые упражнения, потом лег спать.

В шесть утра, когда он покинул гостиницу, у подъезда уже стояли туристические автобусы: «Освенцим! Best price![99]99
  Лучшая цена! (англ.)


[Закрыть]»

В районе Казимеж он зашел в «Рубинштейн», плотно позавтракал, потом позвонил Войцеху, старому приятелю по семинарии, которого братья-учителя в Познани нарекли именем апостола-заступника – Симон, Кифа, то бишь Камень. Сейчас он был священником в монастыре августинцев, относящемся к краковскому костелу Святой Екатерины. Матек знал его дневной распорядок, монастырская месса уже наверняка закончилась, теперь он до терции[100]100
  Утренняя молитва в 9 часов.


[Закрыть] вполне доступен.

– Матеуш, брат мой! Ты в Кракове? Как поживаешь?

– Да, я в Кракове. Поживаю хорошо. С удовольствием вспоминаю, как мы гуляли в монастырских садах и вели разговоры. Нам надо поговорить.

– Ах, сады. Мы сдали их в аренду, под автостоянки. Печально, однако хороший бизнес. Ремонт костела поглощает гигантские суммы. Да, давай поговорим, после ноны[101]101
  Молитва между 14 часами и 16.30.


[Закрыть]?

– У меня с собой рюкзак.

– Жду тебя.

Матек огляделся. Никто на него не смотрел. Он подтянул рукав рубашки немного повыше, вытер нож салфеткой и, слегка нажимая, процарапал левое предплечье. Треклятый нож оказался тупым, типичный столовый нож, он слегка наклонил его и еще раз провел по коже, нажав посильнее, кожа наконец поддалась, из надреза выступила кровь, он закрыл глаза и отложил нож.

В половине десятого пришла эсэмэска: «Охотно передам твои приветы!»

Стало быть, брат Томаш в Варшаве получил письмо. Томаш пойдет обедать и расплатится Матековой кредитной карточкой. Потом заглянет во дворец Потоцких, в крупный магазин сумок и чемоданов, купит по кредитке большой чемодан, а позднее по ней же – билет на поезд до Будапешта. До этого они докопаются. А Томаш потом разрежет кредитную карточку и выбросит ее. Матек прикинул, что у него есть преимущество в 72 часа, пока они проверят все следы.

Он пошел в туалет, открыл холодный кран и долго держал предплечье под струей, пока рука не занемела, только тогда ушел. Отправился в магазин мобильников на Старовисльной, парень был в той же футболке, что и накануне, Матек положил на прилавок деньги.

Для этого времени года день выдался необычно теплый и солнечный.

Он бродил по городу, по улице Юзефа, где группы туристов ходили вслед за поднятыми вверх табличками или вымпелами, на улице Тела Господня свернул налево, к костелу Corpus Christi[102]102
  Тело Господне (лат.).


[Закрыть], первой католической церкви после еврейского квартала, вошел внутрь, как раз закончилась утренняя месса, люди вставали со скамей, направлялись к выходу, Матек стоял точно скала в волнах прибоя, справа и слева людские потоки стремились на улицу, потом он наконец повернулся и вместе с ними вышел из костела, будто в составе группы, вернулся на Юзефа, одна из подворотен была открыта, за ветхим проходом, заваленным мусорными мешками, виднелся красивый внутренний дворик, какой-то турист фотографировал там смартфоном, экскурсоводша кричала: «This way, please!»[103]103
  Сюда, пожалуйста! (англ.)


[Закрыть], какая-то женщина сказала «…would be a perfect hideaway!»[104]104
  …было бы превосходное укрытие! (англ.)


[Закрыть], один из мужчин рассмеялся: «You cannot escape»[105]105
  Вам не скрыться (англ.).


[Закрыть], группа двинулась дальше, к костелу Святой Екатерины, к садам за решетчатыми воротами, к парковкам в садах, какой-то парень побежал навстречу женщине, они обнялись и, держась за руки, пошли дальше, мимо безоконного, безмолвного монастырского фасада, мимо площади с алтарем Миллениума, состоящим из семи больших бронзовых фигур, огромные святые, церковные деятели, перед алтарем стояла немка, сказала: «Глянь-ка, вот этот, вроде бы польский Папа!», какой-то мужчина сказал: «Да, это Войтыла!»[106]106
  Иоанн Павел II (1920–2005) – Папа Римский (1978–2005), поляк, до интронизации Кароль Юзеф Войтыла.


[Закрыть], другой возразил: «Нет, там написано: святой Станислав (1030–1079)». Мимо торопливо прошли священники, свернули на Августианскую, следом – две женщины с тяжелыми сумками, словно догоняя священников, и тоже исчезли за углом, туристы уже отправились дальше, и статуи Миллениума мертвыми глазами смотрели на пустую площадь.

Объединению грозил развал. Оно переживало серьезнейший кризис с момента основания. Много лет Флориан Зусман, глубоко убежденный в пользе этого проекта, поддерживал его и, разумеется, был готов нести ответственность. Нечего ворчать, надо нести ответственность – таким принципом руководствовался и его отец. Кто создает предприятие, идет на риски. Как, сознавая ответственность, можно оценить их и рассчитать? Флориан хорошо помнил время, когда родители после ужина подолгу сидели за столом и с серьезными лицами взвешивали шансы и опасности, какими чревато вложение денежных кредитов в концессионную промышленную бойню. Долги могут привести ферму к краху, но трусость перед этим шагом тем более могла погубить ее. Существовал рискованный шанс, но не было шанса «действовать наверняка». Родители сидели и считали, формулировали возражения и тотчас же находили аргументы против этих возражений, бросали на одну чашу весов сомнения, а на другую – надежды, нет, сомнения против сомнений. Флориан слушал, странно, что родители не отсылали его в постель, возможно, отец полагал, что наследник может спокойно все это послушать, тогда как младший, Мартин, лежал на диване и читал, пока не засыпал и мать в конце концов не относила его в кровать… нет, не так уж и ласково… заталкивала в кровать.

«Боги, гробницы, ученые»[107]107
  Имеется в виду книга Курта В. Керама «Боги, гробницы, ученые. Роман археологии».


[Закрыть]. Флориан удивился, даже растрогался, что вспомнил название книги, которую брат тогда читал и перечитывал, меж тем как он, Флориан, сидел и слушал, как родители обсуждают, за что могут и должны нести ответственность. Тогда. Долгими вечерами.

Флориан ехал медленно. У него достаточно времени. В Будапеште надо быть вечером, сейчас только-только миновал полдень, а он уже в двадцати километрах от Никкельсдорфа, от австрийско-венгерской границы. Он ехал словно в трансе, на автодрайве, под тихую музыку из приемника, региональная программа, народные шлягеры, то и дело прерывавшиеся рекламой: «Как же мне хочется быть трюфельной свинкой», – квакал один голос, а другой, звучный, отвечал: «Да ладно, Свинушек, тебе не кажется, что наша картошка куда вкуснее? Давай, крестьянин, хрюкай. Ты ж мой картофельный свинушок. А я тогда тоже особенный? Само собой».

Флориан выключил радио.

В ту пору, когда отец, мелкий крестьянин-свиновод, расширял почти нерентабельную ферму, перестраивая ее в промышленное предприятие по откорму и забою свиней, он решил участвовать и в представительствах интересов. И уже вскоре занимал посты в отраслевых объединениях и в Австрийском крестьянском союзе. Нельзя дожидаться, пока они что-нибудь для нас сделают, надо действовать самим, говорил он. Что ж, он мог высказывать свое мнение, но не мог улучшить положение отрасли, а тем паче остановить падение цен. И сделал ставку на массу, чтобы при постоянно уменьшающейся разнице между доходами и расходами оставаться в выигрыше. Дальнейшие инвестиции увеличивали долговое бремя, но увеличивали и оборот. А это увеличивало отцовское влияние в организациях. Любопытно, думал Флориан, случалось ли его отцу, человеку все более нервному и раздраженному, порой в спокойный час задаваться вопросом, существует ли путь назад, к той точке, где необходимость и свобода находились в равновесии, где усилия и прилежание вознаграждались удовлетворением и надежностью. Вероятно, нет. Бывают пути, ведущие лишь в одну сторону, без возможности повернуть вспять. Как эта автострада, по которой он не спеша ехал сейчас, и коль скоро здесь его караулит опасность, то лишь в виде машин, выехавших на встречную полосу.