Текст книги "Столица"

Автор книги: Роберт Менассе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

Называть фонд, который должен предотвратить банкротство Греции, спасительным зонтиком само по себе смешно, сказал Фригге. Впрочем, метафоры у нас тут дело удачи!

Фения Ксенопулу ничуть не развеселилась, она вообще не поняла, о чем он, однако послала ему сияющую улыбку. Улыбка походила на маску, и она не была уверена, заметна ли искусственность или же то, на что она раньше всегда могла положиться, еще функционирует, и мастерское использование лицевых мускулов, тайминга, ослепительно белых зубов и теплого взгляда создает в итоге образ неотразимой естественности. К искусственному тоже надо иметь природный талант, но Фения, по причине карьерного срыва – в ее-то годы! ей вот-вот сравняется сорок! – была в такой растерянности, что потеряла уверенность даже в своем природном таланте, в сознательном умении нравиться. Сомнение в себе, так ей казалось, облепило ее словно лишаи.

Кай-Уве заказал только крестьянский салат, и первым побуждением Фении было сказать: и мне тоже. Но секундой позже она услышала, что заказывает гювеч! Чуть теплый и очень жирный. Почему она не удержала себя под контролем? Надо выбираться из ловушки. И быть начеку. Официант подлил вина. Она взглянула на бокал и подумала: еще восемьдесят калорий. Пригубила воду, хорошенько собралась с духом и посмотрела на Кая-Уве, старалась, обеими руками прижав стакан с водой к нижней губе, смотреть заговорщицки и одновременно соблазнительно. В душе она чертыхнулась. Что с ней такое?

– Спасительный зонтик! – сказал Кай-Уве. – По-немецки подобные неологизмы образуются легко, раза три появятся во «Франкфуртер альгемайне» – и любой образованный человек уже считает их вполне нормальными. А потом от них уже не отвяжешься. Начальница повторяет это выражение перед любой камерой. Переводчикам пришлось здорово попотеть. В английском и французском известны «спасательный круг» и «зонтик от дождя». Но простите, что такое «спасительный зонтик»? Французы сперва перевели его как «парашют». Затем из Елисейского дворца последовал протест: парашют не предотвращает падение, а только замедляет его, это ложный сигнал, и пусть немцы…

Когда он съедал оливку и клал косточку на тарелку, Фении казалось, будто он вбирает в себя только вкус оливки, а калории отсылает на кухню.

И тут завыли сирены, потом замелькали синие огни, синие-синие-синие-синие…

– Фридш?

– Да?

– Ты должен… – она уже хотела произнести: спасти меня. Но так нельзя. И она мысленно поправилась: …помочь мне! Нет, надо выглядеть уверенной, а не нуждающейся в помощи.

– Да? – В окно ресторана он смотрел на гостиницу «Атлант». Видел, как из «скорой» вытащили носилки, как санитары вбежали внутрь. Как ни близко от гостиницы находился «Менелай», расстояние все же было слишком велико, чтобы он подумал о смерти. Для него это зрелище выглядело как балет, люди двигались в ритме света и звука.

– Ты должен… – Это она уже сказала, и теперь ей хотелось забрать свои слова назад, но ничего не поделаешь. – …понять… и ты ведь понимаешь! Я знаю, понимаешь, что я…

– Да? – Он посмотрел на нее.

Сирены полицейских автомобилей.

На первых порах Фения Ксенопулу работала в генеральном директорате «Конкуренция». Комиссар, испанец, мало в чем разбирался. Но всякий комиссар – это прежде всего его команда, его сотрудники, и Фения была замечена как превосходная часть превосходно функционирующей команды. Она развелась. Не имела ни времени, ни желания каждые вторые или позднее третьи либо четвертые выходные принимать мужа в своей брюссельской квартире или ездить к нему в Афины и слушать, как он рассуждает о каких-то деликатных сюжетах из жизни афинского society[8]8
  Общество (англ.).


[Закрыть], да еще и пыхтит сигарой, как этакая карикатура на нувориша. Замуж она выходила за блестящего адвоката, а из квартиры вышвырнула провинциального юриста! Потом поднялась ступенькой выше и попала в штат референтов комиссара по торговле. В торговле приобретаешь заслуги, ломая торговые ограничения. У нее больше не было личной жизни, не было оков, была только свободная мировая торговля. Она искренне верила, что карьера, которая открывалась перед нею, станет наградой за то, что она участвует в улучшении мира. Fair trade[9]9
  Взаимовыгодная торговля (англ.).


[Закрыть] она считала тавтологией. Ведь trade есть предпосылка глобальной fairness. Комиссар, голландец, колебался. Он был невероятно корректен. Фения изо всех сил трудилась, стараясь вычислить, сколько гульденов стоят его колебания. Он вправду до сих пор считал в гульденах! Лавры, какие он снискал, когда Фения убедила его, были на вес золота! Теперь настал черед следующего рывка. Она ожидала, что после европейских выборов при реорганизации комиссии поднимется еще выше. И действительно, получила повышение. Стала начальником отдела. Так в чем проблема? Она ощущала это повышение как понижение, как срыв в карьере, как ссылку: она стала начальником отдела в директорате «Информация» генерального директората «Культура»!

Культура!

Она изучала экономику, закончила London School of Economics[10]10
  Лондонская школа экономики (англ.) – колледж Лондонского университета.


[Закрыть], потом аспирантуру в Стэнфордском университете, выдержала конкурс, а теперь вот угодила в «Культуру» – здесь меньше смысла, чем даже в игре в «Монополию»! «Культура» – ведомство незначительное, без бюджета, без авторитета в Комиссии, без влияния и власти. Коллеги называли «Культуру» оправдательным ведомством – да будь оно хотя бы таким! Оправдание важно, любой поступок нуждается в оправдании! Но «Культура» даже не очковтирательство, потому что никто вообще не смотрит на то, чем она занимается. Когда во время заседания Комиссии комиссару по торговле или по энергетике или даже комиссарше по рыболовству приспичивало в туалет, дискуссию прерывали и ждали, когда он или она вернется. Но если выходила комиссарша по культуре, никто и внимания не обращал, заседание продолжалось, никто не замечал, сидит ли она за столом переговоров или ушла в туалет.

Фения Ксенопулу, что называется, вошла в лифт, который хоть и поднимался вверх, но как-то незаметно застрял между этажами.

– Мне надо выйти! – сказала она. А вернувшись из туалета, увидела, что он звонит по телефону. Он не ждал.

В большое окно Фридш и Фения смотрели на гостиницу, молча, как старая супружеская пара, которую радует, когда случается что-то, о чем можно будет сказать несколько слов.

– Что там стряслось?

– Понятия не имею! Может, у кого-нибудь из постояльцев стало плохо с сердцем, случился инфаркт? – сказал Фридш.

– Но из-за инфаркта полиция не приезжает!

– Верно, – сказал Фридш. И после короткой паузы – он едва не сказал: Кстати, насчет сердца. Как у тебя с личной жизнью? Но вовремя прикусил язык.

– Тебя что-то беспокоит! – сказал он.

– Да!

– Можешь все мне рассказать!

Он слушал и кивал, кивал, временами ронял тягучее «о’кей», показывая, что следит за ее рассказом, и наконец проговорил:

– Что я могу для тебя сделать?

– Ты должен затребовать меня. Можешь… ну да: затребовать? Я хочу обратно в «Торговлю». Или, может, поговоришь с Кено? У вас ведь хорошие отношения. Он тебя слушает. Вдруг он может что-нибудь сделать. Мне надо уйти из «Культуры». Я там задыхаюсь!

– Что ж, – сказал он. И вдруг испугался. Хотя, пожалуй, это уж слишком сильно сказано. Он ощутил боязнь, которую не мог себе объяснить. Он никогда не размышлял о своей жизни. В смысле, размышлял раньше – очень-очень давно, когда еще не имел жизненного опыта. То были фантазии, мечты, он путал мечты с размышлениями. Нельзя сказать, чтобы он последовал за своими мечтами. Словно направляясь к определенной платформе, он пошел туда, где начинается путь к определенной цели. И с тех пор двигался по рельсам. В глубине души он знал, что не сойти с рельсов нередко чистое везение. Но пока ты на рельсах, нет ничего, о чем стоит размышлять. Жизнь. Она функционирует или не функционирует. Если функционирует, то «она» заменяется на «всё». Всё функционирует. Он об этом не думал. Просто ощущал как ясность. И пугал ясность с надежной почвой, по которой шагал, не испытывая необходимости на каждом шагу размышлять. Но сейчас почва легонько заколебалась. Почему? Он себя не спрашивал. Только ощущал легкую боязнь.

– Теперь мне надо сбегать в туалет!

Фригге вымыл руки, посмотрелся в зеркало. Лицо не чужое. Правда, это еще не означает – знакомое. Он достал из бумажника таблетку виагры. Всегда имел такую при себе. Раскусил ее, запил водой и еще раз вымыл руки.

Он знал, что Фении, как и ему, завтра очень рано на работу. А стало быть, надо пораньше лечь в постель. Необходимо функционировать.

До Иксе́ля, где была его квартира, они взяли такси. Он изобразил желание, она изобразила оргазм. Химия сработала. За окном мигала голубым световая реклама бара «Голубой олень» через дорогу. Кай-Уве Фригге еще раз встал и задернул штору.

Там что, человек у окна? Черный мститель. Фантом. Тень. С виду прямо как персонаж комикса, нарисованный на стене опустевшего дома: в этом доме напротив гостиницы «Атлант», на углу улицы Брэ, все окна были темными, витрина магазина заколочена досками, на досках болтались обрывки полуоторванных плакатов. Рядом на стене дома виднелись граффити, выведенные спреем слова, неразборчивые – орнаменты, тайнопись, символы? Перед домом – строительный забор, на нем вывеска фирмы, выполняющей снос, «Де Мётер». Конечно, комиссар Брюнфо понимал, что черная фигура в четырехугольнике окна на втором этаже мертвого дома вовсе не граффити. Хотя впечатление было именно такое. Ведь стены домов и брандмауэры повсюду в городе снизу доверху разрисованы картинками из комиксов, копиями и вариациями рисунков Эрже или Морриса, животными Бонома или произведениями мальчишек, мнивших себя учениками этих художников. Если Брюссель – открытая книга, то уж точно книга комиксов.

Комиссар Брюнфо вышел из «Атланта», чтобы дать указания коллегам из патрульной машины – пусть обойдут соседние дома, расспросят, не смотрел ли кто случайно в означенное время в окно и не видел ли чего.

– Неплохо начинается год, а, комиссар!

– Каждый день начинается неплохо, – отозвался Брюнфо. Дождь поутих, комиссар стоял, широко расставив ноги, подтянул брюки и, разговаривая со своими людьми, обвел взглядом фасады домов напротив. И тут заметил его: силуэт в раме окна.

У окна действительно стоял человек. В доме, предназначенном под снос. Комиссар присмотрелся. Человек не двигался. В самом деле человек? Или манекен? Но с какой стати там у окна должен стоять манекен? Или это тень, очертания которой ввели его в заблуждение? Или все-таки граффити? Комиссар усмехнулся. Не по-настоящему, конечно. В душе. Нет, там человек! Смотрит вниз? Видит, что комиссар глядит на него? Может, он что-то заметил?

– Вперед! – сказал комиссар Брюнфо. – За дело! Ты в этот дом, ты в вон тот! А ты…

– В развалюху тоже? Она же пустая!

– Да, туда тоже… Глянь-ка вверх!

В этот миг тень исчезла.

Он отошел от окна. Где сигареты? Наверно, в пальто. Пальто лежало на кухонном стуле, единственной мебели, еще оставшейся в этой квартире. Давид де Вринд прошел на кухню, взял пальто. Что он хотел? Ну да, пальто. Зачем? Он в замешательстве стоял, глядя на пальто. Пора уходить. Да. Здесь делать больше нечего. Квартира пуста. Он взглянул на прямоугольное пятно на стене. Раньше там висела картина. «Лес под Боортмеербееком», идиллический пейзаж. Он до сих пор помнил, как вешал эту картину. Потом она всю жизнь была перед глазами, пока он вообще не перестал ее замечать. А теперь вот – пустое место. Заметно только, что там было что-то, чего теперь уже нет. История жизни: пустой контур на обоях, и без того наклеенных поверх некой предыстории. Ниже контур шкафа, который стоял на этом месте. Что он там хранил? То, что накапливается в течение жизни. А за ним грязь! Которая обнаруживается под конец. Клубки пыли, волокна жирной, черной от копоти, заплесневелой грязи. Можешь хоть всю жизнь наводить чистоту, да-да, начищай свою жизнь, но в конце, когда все вывозят, остается грязь! За любой поверхностью, которую ты начищаешь, за любым фасадом, который полируешь. Пусть ты молод, но не воображай, что, если твою жизнь вдруг вывезут, там не найдется ни гнили, ни тлена, ни плесени. Ты молод и думаешь, что пока не изведал в жизни ничего или слишком мало? Однако грязь за фасадом – всегда грязь целой жизни. Только грязь и остается, потому что ты сам грязь и в грязи окажешься. Если же ты состаришься, то повезло. Но ты ошибался, хотя всю свою бестолковую жизнь только и делал, что наводил чистоту, – в конце концов все вывозят, и что же ты видишь? Грязь. Она за всем, подо всем, она – основа всего, что ты начищал. Опрятная жизнь. Она у тебя была. Пока не объявилась грязь. Вон там стояла мойка. Он без конца мыл посуду. Посудомоечной машины так и не завел. Каждую тарелку, каждую чашку после использования немедля мыл. Когда в одиночестве пил кофе – он ведь одинок и почти всегда был один, – то пил его стоя, прямо возле мойки, чтобы сразу помыть чашку, допить последний глоток и отвернуть кран, одним движением, вымыть, вытереть до блеска и поставить чашку на место, чтобы все было чисто, он всегда очень ее ценил, чистоту в жизни, и вот пожалуйста: что сейчас там, где стояла мойка? Гниль, плесень, комья пыли, грязь. Даже в темноте и в полумраке видно грязь. Ничего больше нет, все вывезено, но они остались, они на виду: грязные волокна за начищенной жизнью.

Де Вринд опять бросил пальто на стул. Он хотел… чего хотел? Огляделся вокруг. Почему он не уходит? Пора ведь. Квартира уже не та, где он жил. Просто комнаты, у которых была предыдущая жизнь. Еще раз обойти их. Зачем? Поглазеть на пустые помещения? Он прошел в спальню. Там, где раньше стояла кровать, деревянный пол светлее, прямоугольник, который там обозначился, в полумраке выглядел как большая опускная дверь. Он прошел мимо нее к окну – почему не прошел прямо по ней, почему сделал крюк по комнате, словно боялся, что этот прямоугольник впрямь разверзнется и поглотит его? Только вот он не боялся. Здесь всегда стояла кровать, и он прошел от двери к окну тем путем, каким всю жизнь мимо кровати ходил к окну. Выглянул наружу: почти рукой подать до пожарной лестницы соседнего здания, школы. Раз в году устраивали учебную тревогу, выла сирена, и ученики для тренировки старались быстро и организованно спуститься по пожарной лестнице вниз. Как часто Давид де Вринд стоял у окна и смотрел на них. Бегство, спасение. Тренировка. Рукой подать – так обычно говорят. Когда он здесь поселился, до лестницы было рукой подать. В ту пору она служила лишним доводом в пользу этой квартиры. Квартира расположена очень удачно, сказал продавец, а де Вринд посмотрел в это окно на пожарную лестницу и согласно кивнул: Да, положение удачное! Подумал, что в случае чего одним прыжком доберется от своего окна до пожарной лестницы и исчезнет, пока они еще стучат в дверь квартиры. Считал, что вполне сумеет, и, без сомнения, сумел бы. Но теперь… теперь о таких прыжках нечего и думать. Теперь лестница недостижима. На протяжении полувека дети, тренировавшиеся здесь в спасении, в бегстве, оставались в одном и том же возрасте, дети и дети, только он старел и в итоге стал слишком стар, слаб и немощен, потерял навык. Он выглянул в окно – н-да, не достанешь. Вспомнил, что хотел закурить. Вообще-то пора идти, исчезнуть – он прошел через переднюю, не в кухню, где лежало пальто с сигаретами, а в гостиную. В нерешительности остановился, глянул по сторонам, будто что-то ища. Пустая комната. Он хотел… чего еще он тут хотел? Подошел к окну: да, напоследок окинуть взглядом площадь, где провел всю свою бестолковую жизнь, пытался найти «место в жизни».

Посмотрел вниз, на синие мигалки. Ни о чем не думая. Поежился. И знал почему. Даже не подумал, что ему это известно и думать об этом вообще не стоит. Оно глубоко сидело в нем, давнее знание. И не нуждалось в мысленных формулировках. Он неотрывно смотрел на патрульные машины, сердце сжималось и разжималось – душа пожимала плечами.

В бытность учителем он всегда стремился вытравить из ученических сочинений это вот «бла-блабла-запятая-подумал-он».

Но безуспешно. Дети, они искренне верили, что люди, оставаясь одни, постоянно держат в голове фразы «подумал он» или «подумала она». А потом эти головы, набитые всякими «подумал он» и «подумала она», сталкивались и производили фразы «сказал он» и «сказала она». Правда в том. что под безбожными небесами всюду, и в головах тоже, иврит невероятная тишь. Наша болтовня – всего-навсего эхо этой тиши. Сердце его холодно сжалось и разжалось. Сжалось и разжалось. Вдох, выдох. Как пульсирует синий свет!

Тут он услышал звонок. Потом удары кулаком по двери. Прошел на кухню, надел пальто. Прошел в спальню. А кто-то все молотил в дверь. Давид де Вринд снова сделал небольшой крюк, направляясь к окну. Выглянул наружу. Рукой не достанешь. Он сел на пол, закурил сигарету. Стук. Громкий стук.

Глава вторая

Идеи мешают тому, чего без них вовсе бы не было

Разок, наверно, не грех позволить себе депрессию. Мартин Зусман мог и потерпеть: он работал в Ноевом ковчеге. Был чиновником Еврокомиссии, гендиректората «Культура и образование», служил там в директорате «Информация», руководил отделом «Программа и мероприятия. Культура».

Между собой сотрудники называли свое ведомство только Ноев ковчег или коротко Ковчег. Почему? У ковчега нет пункта назначения. Он плывет по течениям, качается на волнах, стойко отражает бури и желает лишь одного: спасти себя и то, что несет на борту.

Мартин Зусман уразумел это весьма скоро. На первых порах он был счастлив и горд, что сумел добыть такую работу, тем более что не был направлен в Брюссель как END (Expert National Détaché, то есть прикомандированный национальный эксперт) ни какой-либо австрийской партией, ни властной структурой, нет, он подал документы прямо в Комиссию и выдержал конкурс, а значит, действительно был европейским чиновником, без национальных обязательств! Однако затем поневоле пришел к выводу, что в самой Еврокомиссии ведомство «Образование и культура» авторитета не имело, над ним лишь снисходительно посмеивались. Когда речь заходила об этом гендиректорате, аппаратчики говорили просто «Культура», «Образование» опускали, хотя именно в сфере образования были достигнуты заметные успехи, скажем разработка и реализация программы «Эразм». А когда говорили «Культура», то с таким оттенком в голосе, с каким уолл-стритовские брокеры говорят «нумизматика», хобби чудака-родственника. Но и среди общественности, коль скоро она вообще проявляла интерес, имидж «европейской культуры» котировался весьма низко. Мартин Зусман только начинал работать и еще почитывал газеты родной страны – типичная ошибка начинающих, – когда в Австрии прокатилась волна возмущения, поскольку, как писали газеты, австрийцам грозили «Культурой»: каждое государство – член ЕС имело право на комиссарский пост, правительство назначало некое лицо, а председатель Еврокомиссии выделял ему ведомство. После тогдашних европейских выборов, когда в ведомства назначали новое руководство, прошел слух, что номинированный Австрией комиссар получит «Культуру». Австрийское коалиционное правительство рассорилось, поскольку партия выдвинутого комиссара чуяла интриги партнера по коалиции, народ протестовал, австрийские газеты подогревали разлад и вполне могли рассчитывать на готовность читателей к негодованию: «Нам грозит „Культура“!» Или: «От Австрии отделываются „Культурой“!»

Подобная реакция кажется весьма удивительной, если учесть, что Австрия если и не «воспринимала» себя как «культурную нацию», то все же охотно себя так именовала. Правда, эта реакция вполне соответствовала имиджу и значению, какие «Культура» имела в европейской властной структуре. Имидж и значение зависели от размеров бюджета, каким распоряжалось ведомство, и от влияния на политические и экономические элиты. А у «Культуры» с тем и другим обстояло скверно. В итоге австрийский комиссар все-таки получил не «Культуру», а «Региональную политику», что вызвало ликование культурной нации. «Наш бюджет, – сообщали теперь австрийские газеты, – составляет 337 миллиардов!»

«Культуру» отдали Греции. Казалось бы, вполне естественно, если принять во внимание греческую Античность как основу европейской культуры, а с другой стороны, нарочито цинично, если сопоставить убыль демократии в Европе с рабовладельческим обществом греческой Античности; однако все обстояло очень просто: по причине своего уже нескончаемого финансово-бюджетного кризиса Греция пала ниже некуда, а потому возражать не могла, поневоле приняла то, что дали. Захудалое ведомство. Это была не миссия, это было наказание: кто не умеет обращаться с деньгами, тот и денег в руки не получит, вот и обойдется ведомством без бюджета. Гречанка-комиссарша, женщина амбициозная, энергичная, боролась за сильную команду, которой можно доверять и которая придаст ей в Комиссии хотя бы небольшой политический вес. Ей удалось залучить нескольких соотечественников, которые успели накопить опыт в аппарате Комиссии, имели хорошие связи с другими гендиректоратами и прекрасную репутацию, чтобы поставить их на ключевые посты в своем гендиректорате. Вот так и Фению Ксенопулу с повышением перевели из «Торговли» на пост руководителя директората в Ковчеге, где работал Мартин Зусман.

Фения не могла отклонить повышение. Если хочешь сделать карьеру в аппарате Европейской комиссии, надо доказать свою мобильность. Если не выказываешь готовности и отклоняешь предложение сменить круг задач, с тобой все кончено. И она перебралась в Ковчег и, планируя здесь-то и доказать свою мобильность, немедля начала стремиться к следующей перемене, причем с особым учетом visibilité[11]11
  Здесь: заметность (фр.).


[Закрыть]. Это опять-таки чрезвычайно важно для карьерного роста в аппарате: быть на виду, работать так, чтобы постоянно бросаться в глаза.

Фения знала, что такое лишения. Знала на собственной шкуре. И обладала той пламенной энергией, что нередко свойственна людям, душу которых вечно жжет убожество собственного происхождения и которые не могут от него отмежеваться, никогда, ведь душа-то всегда при них. При первой же возможности она снова и снова доказывала, что готова действовать. Когда ее подводили к двери и говорили: найди ключ – и через эту дверь выйдешь наружу, она усердно искала ключ, готова была терпеливо подпиливать все возможные ключи, чтобы в конце концов один подошел, но рано или поздно брала топор и разносила дверь в щепки. В итоге топор и стал ее универсальным ключом.

Мартин Зусман Фению терпеть не мог. С ее появлением рабочий климат в Ковчеге ухудшился. Она явно презирала работу, которую приходилось здесь выполнять, а одновременно невыносимо давила и подгоняла, чтобы эта работа стала заметнее.

Фения Ксенопулу спала хорошо. Сон для нее был частью физического самообладания, частью самодисциплины. Она подключалась ко сну, как к зарядному устройству. Сворачивалась клубочком, прижимала подбородок к груди. И вот уже заряжалась силой для боев следующего дня. Правда, спала без сновидений.

– Я храпел? – рано утром спросил у нее Фридш.

– Нет. Я спала хорошо!

– Как ребенок.

– Да.

– Нет, скорее как эмбрион.

– Эмбрион?

– Да. Судя по твоей позе. Она напомнила мне фотографии эмбрионов! Кофе хочешь?

– Нет, спасибо! Мне пора!

Она хотела на прощание поцеловать его и сказать «Думай обо мне!», но не стала, только кивнула и сказала: «Мне пора»…

По дороге в контору Мартин Зусман узнал свежие новости. Когда позволяла погода, то есть не было дождя, он ездил на работу на велосипеде. Это обеспечивало небольшой моцион, но главная причина была в другом. Метро наводило на него тоску. С утра пораньше усталые, серые лица. Деланая готовность людей с чемоданами на колесиках и кейсами всегда выглядеть динамичными, сведущими и способными к соревнованию, плохо подогнанные маски, под которыми гнили подлинные лица. Взгляды в пустоту, когда в вагон входили попрошайки с аккордеонами, что-нибудь играли, а потом подставляли стаканчик из-под йогурта, выпрашивая монетку-другую. Что за песни они играли? Мартин сказать не мог, наверно, шлягеры двадцатых и тридцатых годов минувшего века, довоенные. Выход из вагона. Механическое движение человеческих потоков, шагавших сперва по отключенным эскалаторам, а затем по обшитым фанерой, грязным коридорам вечных строек подземки, мимо ларьков с пиццей и кебабом, запахов пота, экскрементов и тлена, наконец аэродинамическая труба лестницы, что ведет наверх, к улице, выход на дневной свет, который уже не проникает в пасмурную душу. Мартин предпочитал ездить на велосипеде. Очень скоро он стал членом EU-Cycling-Group[12]12
  Велогруппа ЕС (англ.).


[Закрыть]. Вначале эта группа предоставляла каждому чиновнику ЕС, который в нее вступал, персонального тренера, обучавшего основам езды по городу (например, как целым-невредимым проехать на велосипеде через Монтгомери), тренер же прокладывал самый надежный маршрут от квартиры до места работы, а затем несколько дней прорабатывал его сообща с подопечным и, кроме того, учил мимоездом клеить на автомобили, запаркованные на велодорожке, стикеры «Вы стоите на дороге!». Стикеры не портили машины, их легко отлепить. Велогруппа имела огромный успех, благодаря чиновникам Евросоюза доля велосипедистов, участвующих в брюссельском уличном движении, за несколько лет удвоилась.

Больше всего Мартину нравилось, что по дороге от квартиры до офиса спонтанно возникали сообщества. Утром, выехав из дома, он самое позднее на бульваре Анспах встречал первого коллегу, потом второго, третьего, и в конце концов они катили уже целой группой из восьми, а то и десяти человек. Немцы-чиновники на гоночных велосипедах обгоняли их, эти ехали на работу в спортивных костюмах, словно им и правда надо выиграть гонку, вот почему офисным душем в подвале пользовались перед работой почти одни только немцы. Зато нидерландцы с их «дедовскими великами» или коллеги из романских стран чувствовали себя совершенно свободно, они неторопливо нажимали на педали, в офисных костюмах, не потея, ехали рядышком, разговаривали и узнавали при этом куда больше, чем в столовой, – все новые слухи, интриги, карьерные рывки. Эти дорожные разговоры держали тебя в курсе событий и были важнее чтения «Юропиан войс» и по меньшей мере столь же важны, как штудирование «Файнэншл таймс».

На улице Экюйе к группе присоединился Богумил Шмекал, Мартинов друг и коллега из С-1 («Культурная политика и межкультурный диалог»), а метров через двести, на улице Аренберг, они услышали за спиной оклики Кассандры Меркури, начальницы секретариата Фении Ксенопулу. Богумил и Мартин затормозили, подождали Кассандру, и они втроем, пропустив остальную группу вперед, покатили дальше.

– У тебя уже есть идея? – спросил Богумил. Потом возбужденно воскликнул: – Осторожно! – и показал на автомобиль, припаркованный впереди на велодорожке. Мгновенно достал из сумки на плече стикер, отпустил руль, снял фольгу и, объезжая машину, прилепил стикер на боковое стекло. Грянул концерт сигналов.

– Бам! В яблочко! – победоносно крикнул Богумил.

– Ты со своими стикерами куда опаснее, чем машины, – сказала Кассандра, пухленькая, вечно озабоченная и вполне благодушная женщина лет тридцати пяти, рядом с которой невысокий, хрупкий Богумил, хоть и несколькими годами старше ее, выглядел как хулиганистый мальчишка. Он ухмыльнулся.

– Ну, говори: есть у тебя спасительная идея? Работа всего директората полностью застопорилась, потому что никто до сих пор…

– Какая идея? Не понимаю, о чем ты!

– Big Jubilee Project![13]13
  Большой юбилейный проект (англ.).


[Закрыть] Ты пока не ответил на циркуляр по мейлу. Да и я тоже.

– Big Jubilee Project? Я думал, комментировать необязательно!

– Да уж. Все затаились как мыши в норке. Ничего не выйдет. Никому это не интересно. И неудивительно, если вспомнить провал пятилетней давности!

– Тогда меня здесь еще не было.

– Почему это провал? Церемония в Парламенте с детскими делегациями была весьма трогательна! Дети со всей Европы! Как они произносили свои пожелания насчет будущего, мира и…

– Сандра, я тебя умоляю! Детские делегации! Использование детей – вот что это было! К счастью, общественность ничего не заметила! Так вот, идея у меня такая… Осторожно! – Он резко рванул велосипед, оттеснил Мартина на середину улицы и уже снова держал в руке стикер, но уронил, Мартин оттеснил его назад, на велодорожку, крикнул:

– С ума сошел!

– Ну, в общем, я считаю так: извлекать урок из истории, как известно, означает: больше никогда! Никогда больше не должно повториться. Больше никаких юбилеев! Это дорого и неприятно! Не понимаю, почему для Ксено юбилей так важен!

– Тут завязаны все гендиректораты. Если она подсуетится, то обратит на себя внимание, – сказала Кассандра.

– Она сейчас давит вовсю. Нынче в одиннадцать совещание. Хочет услышать наши идеи.

– Я понял все совершенно иначе, – сказал Мартин. – Думал…

– Возможно, совещание отложат! Пока что договоренности нет, но начальница хочет сегодня же добиться короткой встречи с председателем. Кстати, знаете, что она сейчас читает?

– Лично мне без разницы!

– Ты имеешь в виду книгу? Ксено читает? Брось, Сандра, ты бредишь!

– Ну да, книгу. И вовсе я не брежу. Сама по ее поручению срочно достала. Вы не поверите!

– Да говори же!

– Внимание!

– Осторожно!

– Так вот! Начальница уже который день стратегически готовится к разговору с председателем. Решила разузнать о нем все, начиная с ближайших друзей и кончая любимым блюдом, все, даже любимую книгу. Вдруг пригодится в разговоре. Усердия-то ей не занимать.

– У председателя есть любимая книга?

– Вероятно, «Человек без свойств»[14]14
  Созданный в 1924–1942 гт. роман австрийского писателя Роберта Музиля (1880–1942), принесший автору мировую славу.


[Закрыть]! – вставил Мартин.

– «Человек без свойств»?! Отличное название для его автобиографии!

– Ну, ребята! Послушайте! По частным каналам она выяснила, что у председателя в самом деле есть любимая книга! Роман! Общественность об этом знать не знает! Причем у него явно несколько экземпляров, потому что он читает все время. Один экземпляр лежит возле кровати. Другой – на письменном столе в кабинете. Третий, вероятно, в квартире любовницы! – Кассандра раскраснелась. Тонкая пленочка пота? От удовольствия? – Так или иначе, – сказала она, – я эту книгу раздобыла, и начальница теперь ее читает!

Ксено читает литературу, удивленно подумал Мартин, роман! Ради карьеры она даже готова прочитать роман.

Фения Ксенопулу читала, сидя за письменным столом. То, что́ она читала, приводило ее в недоумение. Она умела читать очень быстро, научилась прямо-таки сканировать страницы, сразу рассортировывая информацию в голове по ячейкам, из которых при необходимости могла молниеносно ее извлечь. Но сейчас перед ней лежал роман. Для него сортирующего шаблона не было. О чем там шла речь? Какую полезную информацию можно оттуда извлечь, что, Господи Боже мой, взять на заметку? Книга рассказывала о жизни некоего мужчины, прекрасно, но ей-то что за дело до этого совершенно чужого человека? Вдобавок он и жил совсем в другое время, нынче так никто уже не думает и не поступает. И вообще: он вправду жил или все это просто выдумка? Гугл утверждает, что такой человек действительно существовал, в свое время якобы сыграл немаловажную роль и в итоге оказал влияние на политическое устройство континента и даже всего мира. Однако он все-таки вряд ли был очень значительной фигурой, иначе бы она слышала о нем в школе. Наверно, этот человек больше известен специалистам, да и у тех нет согласия в оценке роли, какую он сыграл.