Текст книги "Столица"

Автор книги: Роберт Менассе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Неожиданной древнегреческой преамбулой он выбил ее из колеи, а затем поверг в замешательство, перейдя на французский. Она тоже заговорила по-французски, хотя в этом языке чувствовала себя неуверенно, предпочитала английский, которым, как, кстати, и он, владела превосходно. Строцци определенно знал об этом, его информировали на все сто процентов. Но французский позволял Строцци, не в пример ей, вести разговор свободнее и изящнее и держать дистанцию по собственному усмотрению. А история с буркини – он в самом деле говорил серьезно? Нет, вряд ли – это был превосходный обманный маневр. Она так растерялась, что забыла о бдительности, утратила концентрацию. И теперь, по дороге в контору, еще не уяснила, какие последствия возымеет этот разговор. Напротив, твердила себе, что в конце концов сражалась неплохо, снова и снова мысленно анализировала существенные моменты разговора, будто прокручивала отснятый клип, снова и снова, пока не убедилась: да, это победа. Временами она выказывала слабость, но в итоге одержала победу!

Она знала, что он знал: для нее, собственно говоря, речь шла о переходе в другой гендиректорат. Ведь именно по этой причине она изначально и просила о встрече. И по этой же причине встречу все время оттягивали. Ведь так дела не делают. И без поддержки она бы ждала до сих пор. Теперь же вообще не коснулась этой темы. Представила Jubilee Project. И решила, что выходит превосходная ансамблевая игра. Она выставит на передний план значение и заслуги Комиссии и таким образом улучшит ее имидж в глазах европейской общественности. Ведь именно она все придумала, создала концепцию и сумела все сделать. В результате станет ясно, что она заслуживает в этом учреждении пост поважнее. Прямо говорить об этом теперь совершенно незачем. Теперь ей нужны лишь одобрение и формальная поддержка председателя. Если он заявит, что юбилейные торжества – его желание, то создастся ситуация, когда отступление станет невозможным, и всем волей-неволей придется тянуть за один общий гуж. Ксено передала Строцци записку Мартина, разъяснила ему идею в целом, особо подчеркнув, что речь идет о Комиссии, а не о ЕС, о том, чтобы Комиссия выглядела не как институт далеких от жизни бюрократов, а как блюстительница уроков истории и прав человека. Поэтому и важно финансировать проект исключительно из бюджета Комиссии, а прежде всего необходимо заручиться полной поддержкой председателя. Ведь проект определенно отвечает интересам председателя, как раз в нынешние времена, когда у Комиссии есть реальная проблема с имиджем. Она рассчитывает, что юбилейные торжества откроются программной речью председателя и…

«D’accord, – сказал Строцци, – d’accord. Думаю, что не подвергну гибкость своих полномочий слишком большой перегрузке, если…»

«Пардон?»

«Думаю, – улыбнулся он, – я полномочен сразу, без повторных запросов, дать вам согласие: председатель поддерживает эту идею и выступит на открытии с речью. Протокол нашего разговора вместе с этим согласием я распоряжусь подготовить незамедлительно. Вы получите его еще сегодня».

Вот она, победа Ксено. Она получила, что хотела. Так она говорила себе, когда добралась до дома № 70 по улице Иосифа II и первым делом зашла в столовую за кофе. С бокальчиком кофе она направилась к столику во дворе, за которым сидели двое саламандр, села рядом, вдруг ощутив горячую симпатию к графу Строцци, наверно, деловые костюмы и правда надо бы запретить, она спросила, не найдется ли у них сигареты, сейчас как раз настало время в виде исключения покурить, саламандры отпрянули, будто она спросила про мышьяк или опиум. Тут во двор вышли Мартин и Богумил, тоже с бокальчиками кофе, Ксено махнула им рукой, сказала:

– Good news![147]147
  Хорошая новость! (англ.)


[Закрыть] Jubilee Project отныне – желание председателя. Кто-нибудь угостит меня сигаретой?

Ее вдруг охватило опасливое чувство, но она подавила его. Дело в том, что под конец Строцци обронил еще две-три фразы о дальнейшем планировании: «Ах да, я позабочусь, каким образом нам подключить к проекту страны-члены».

«Страны-члены? То есть Совет? – сказала Ксено. – Зачем? Мы ведь решили, что проект – дело Комиссии».

«Да, верно. Но основали Комиссию страны-члены».

«Bien sûr. Разумеется».

Именно тогда Ксено потеряла бдительность. Это «bien sûr» определенно стало брешью в ее защите. Она проморгала сабельный удар. А встреча-то завершилась. Своим «bien sûr» она повесила себе на шею институты, которые, как вполне обоснованно предлагал Мартин, подключать не следует, – Совет и Парламент. Вместо одной нити теперь целый ворох, уйма важных интересов, а не единственный общий. И уже несколько дней спустя она, так стремившаяся оказаться на виду, хотела только одного – стать невидимкой, свалить все на Мартина, а Мартин тогда уже сидел у постели брата в венской больнице «Скорой помощи» имени Лоренца Бёлера.

Но до тех пор еще состоялось межслужебное совещание. Там все тоже прошло прекрасно. Большинство гендиректоратов совещание проигнорировали. Любому в Комиссии, кто хотел продвинуть тот или иной проект, всеобщее отсутствие интереса здорово облегчало жизнь. Ведь таким образом он получал возможность сразу, не отбиваясь от несчетных мнений и контрмнений, неконструктивных предложений и мелочной критики, делать большие шаги и создавать факты, которые затем исключали отступление. О совещании известили всех.

Конечно, прислали кого-то из ГД «Информация», ведь, что ни говори, изначально проект исходил от миссис Аткинсон, с которой Ксено поддерживала постоянный контакт. Пришла и представительница ГД «Миграция и внутренние дела», что в результате окажется весьма полезным, поскольку мероприятия в память о Холокосте находятся в ведении этого гендиректората и она вполне могла помочь компетентностью и контактами. Пришел и молодой человек из ГД «Торговля», тут не обошлось без Фридша, который явно хотел быть в курсе проекта Ксено, сам молодой человек лишь кое-что записывал и временами кивал. Удивительно, что присутствовал и сотрудммк ГД «Юстиция и потребители». Кам выяснилось, чиновник, отвечавший в «ЮСТ» за сотрудничество с «Культурой», был внуком уцелевших в Холокосте французских граждан. Мартин тотчас заинтересовался:

– Живы ли еще ваши дед и бабушка?

– Увы, нет. Обоих уже тридцать лет мет в живых.

– Из «Сельского хозяйства» никого нет? – иронически осведомился Мартин в начале совещания.

ГД «Сельское хозяйство» имел самый большой бюджет, был как бы государством в государстве, с железной политикой собственных интересов, но, как известно, слабой поддержкой интересов других гендиректоратов. Представитель «Информации» заметил:

– Крестьяне проявляют ответственность, когда дело уже быльем поросло.

Среди собравшихся никто, разумеется, не только не возражал против широкой кампании по улучшению имиджа Комиссии, но и не ставил под сомнение идею поместить уцелевших в Освенциме в центр ее юбилея. Информация, что этот проект есть пожелание председателя, каковое председатель успел подтвердить, сделала все остальное, так что документ Мартина был в целом одобрен, обсуждались лишь некоторые практические и организационные пункты: календарный план, финансовые средства, ресурсы, а также кадры. Примерно через полтора часа совещание закончилось, и теперь все определенно стало на рельсы.

Пятница, вторая половина дня. По дороге домой Мартин Зусман купил в сырной лавке на Вьё-Марше багет, бутылку «Сансер-блан» и небольшое сырное ассорти. Продавец, молодой парень – от всего, что он с наслаждением нарезал и любовно запаковывал, у него у самого слюнки текли, – уболтал его купить еще и инжирную горчицу, из Тичино, новинку ассортимента.

– Вы не поверите, но она куда лучше бургундской moutarde aux figues[148]148
  Инжирная горчица (фр.).


[Закрыть]. – От восторга он смачно чмокнул кончики пальцев и добавил: – А к козьему сыру инжирная горчица совершенно необходима, да что говорить, вы и сами знаете, но на сей раз вы обязательно должны купить тичинскую.

– Ладно, на сей раз возьму тичинскую, – сказал Мартин, который никогда еще не покупал здесь инжирную горчицу.

Дома Мартин выложил сыр на тарелку, вместе с горчицей поставил на стол. Сыр с горчицей? Отломил кусок багета, на вкус как вата. Жарко, дышать нечем, Мартин разулся, снял брюки, открыл окно. Вино не охлажденное. Он положил его в морозилку, достал из холодильника пиво, стал у открытого окна, глянул вниз, на площадь. Отхлебывал пиво прямо из бутылки, курил сигарету, смотрел в окно, на людскую толчею внизу, с сигареты падал пепел, на тарелке таял-растекался сыр.

Картина, представшая Мартину за окном, напомнила ему детскую книжку, которую он любил и, еще не умея читать, снова и снова подолгу рассматривал. Называлась она «Город», из серии «Найди рисунок!», большого формата, с толстыми картонированными страницами, пестрящими множеством изображений. У матери никогда не было времени рассматривать с ним картинки, и он давно забыл, кто подарил ему книжку, но это наверняка был подарок, потому что родители в жизни бы ее не купили. А вот Флориан, старший брат, иной раз вечером садился к нему на кровать, и они вместе рассматривали книжку, как он сейчас рассматривал площадь… «Где цветочница?»

«Тут!»

«А где полицейский?»

«Тут!»

«Где почтальон?»

«Вот он!»

«Где пожарная машина?»

«Вот!»

«Где фонтан?»

«Тут!»

«Где овощной ларек?»

«Тут!»

«Где мужчина в коротких штанах, с фотоаппаратом?»

«Вот он!»

«Где женщина с хозяйственной сумкой?»

«Вот!»

«Где солдаты с автоматами?»

«Вот, вот, вот и вот!»

В этот миг зазвонил смартфон. Мартин глянул на дисплей, номер был незнакомый, он ответил.

Вот так, в трусах, с бутылкой пива в руке уныло глядя на «город», он узнал, что брат в больнице.

В двенадцать лет Алоис Эрхарт вступил в МАК, Марияхильфский атлетический клуб, маленький, боевой районный спортклуб. Помнится, вступил он туда по желанию отца, а не по собственной инициативе. Никаких разговоров: Алоис безусловно обязан стать членом Клуба. Иначе что скажут люди? Сын торговца спорттоварами, а спортом не занимается? В ту пору мир был меньше, народ думал в районном масштабе. Раз ты живешь в шестом районе Вены, то изволь знать всё – кто, что, как и почему, от Лаймгрубе до Магдалененгрунда и от Гумпендорфа до Линке-Винцайле. Алоис Эрхарт хорошо помнил, как отец с восторгом вспоминал какую-то свадьбу, состоявшуюся в приходской церкви Святого Эгидия на Гумпендорфер-плац: «Это была самая красивая свадьба в Марияхильфе!» В Марияхильфе! Не в Вене! Ты жил в Марияхнльфе и, когда шел вниз по Марияхильферштрассе, через Бабенбергерштрассе в первый район, то шел «в город». В кафе «Кафка» на Капистрангассе судачили, что «мальчонку», сына «спортивного Эрхарта», всегда видели только с книжками, но никогда – с мячом. И Алоис мигом стал членом Клуба. Пришлось выбрать секцию. О гимнастике не было и речи, это не для мужчин. Спортивные снаряды тоже не для него, он и в школе боялся их как огня, на уроках физкультуры даже одного маха с переворотом на турнике сделать не мог. Правда, клубного тренера по гимнастике считал остроумным и симпатичным: Янош Дьёрди, пятидесятишестилетний беженец из Венгрии, который сам себя называл «Янош, отец гимнастики», при первой же встрече сказал с очаровательным венгерским акцентом: «Там, где занимаются гимнастикой, можно спокойно задержаться, у злодеев брусьев не бывает!» Ну уж нет, никаких брусьев, никаких коней, никаких турников! МАК славился своей боксерской секцией. По трем весовым категориям она воспитала австрийских чемпионов. Тренер по боксу, Тони Мархардт, ущипнул Алоиса за плечо, хриплым голосом буркнул что-то неразборчивое и смерил его таким презрительным взглядом, что Алоис укрепился во мнении, что бокс – это не спорт, а особое поведение сумасшедших. Он с готовностью записался в футбольную секцию, правила он знал, а поскольку в школе все время спорили насчет футбола, сможет с бо́льшим знанием дела участвовать в спорах, а вдобавок самое главное – бегать заодно со всеми и не лезть на рожон, всегда ведь найдутся другие, кому позарез нужно завладеть мячом.

Мяч.

Однажды тренер, господин Хорах, после тренировки, точнее, схватки в грязи под проливным дождем на лугу Денцель-визе велел Алоису забрать клубный мяч домой. В ту пору еще играли кожаными мячами ручной работы, так называемыми «настоящими», стоил такой мяч дорого и отличал членов клуба от уличных мальчишек, игравших в парке круглыми мотками ветоши или дешевыми пластмассовыми мячами, которые были разве что чуть-чуть получше надувных шариков.

На сей раз тренер поручил Алоису заняться мячом, изрядно пострадавшим от грязи, дерьма и дождевой воды, то есть очистить его, втереть в мелкие трещинки и надломы кожи специальный жирный крем, а затем, когда мяч размягчится от смазки, снять лишний крем и надраить до блеска, «как пару башмаков, которые надеваешь на императорскую аудиенцию».

Алоис Эрхарт молча улыбается и думает, что вообще-то уже тогда усвоил кое-что такое, чего до поры до времени не мог понять: с каким упорством даже в будничном действует история.

Может статься, у господина Хорака случился педагогический приступ, и он решил, что от такого поручения Алоис куда больше увлечется футболом и сроднится с клубом. Может статься, господин Хорак заметил, что у Алоиса уже нет ни малейшего желания приходить в клуб, надрываться на тренировках, а во время матчей торчать на скамейке запасных, но при этом служить рекламой для отца, единственным игроком в новейших футбольных бутсах с регулируемыми шипами, какие продавались в магазине Эрхарта.

Короче говоря, Алоис забрал мяч домой, чтобы в воскресенье принести его на встречу с оттакрингской командой. Это была одна из важнейших игр сезона, ведь Оттакринг – соперник особенный: марияхильфские тогда презрительно называли оттакрингских «баварцами» и даже «германцами», по историческим причинам, которых никто в точности не помнил. Венское предместье Оттакринг якобы некогда основали выходцы из Баварии. Эта легенда каким-то образом смешалась с широко распространенной в те годы ненавистью к «самохвалам», к немцам, виноватым, разумеется, во всех бедах войны, послевоенного времени и оккупации. Глупо, но эмоции, и без того весьма бурные по причине традиционного соперничества районов Внутреннего города с внешними районами за пределами Гюртеля, второго кольца, разгорались от этого еще сильнее.

Словом, оттакрингские приехали на матч. А марияхильфские были без мяча.

Он лежал в комнате Алоиса, в темном углу возле шкафа. Алоис на матч не явился. Решив больше в клуб не ходить, он забыл про мяч, потому и не вернул его.

Можно себе представить, о чем в понедельник судачили в кафе «Кафка» на Капистрангассе. Папаша Эрхарт сумел погасить скандал, только подарив клубу новенький «настоящий» мяч плюс комплект униформ. И призвал сына к ответу.

Алоис Эрхарт сидел на брюссельском кладбище, на лавочке, откинув голову назад, закрыв глаза и улыбаясь. Отчего ему сейчас вспомнилось все это?

«В жизни, – сказал отец, – надежность – альфа и омега. Делай, что хочешь, но законом твоей жизни должно стать вот что: тебе надлежит быть абсолютно надежным в отношении двух групп людей – в отношении тех, кого ты любишь, и в отношении тех, кто тебе нужен».

«Я не люблю господина Хорака», – сказал Алоис.

Отец молча посмотрел на него.

«И он мне не нужен».

«Ты уверен? Уверен, что он никогда тебе не понадобится? И никто из товарищей по команде тебе тоже не понадобится?»

Алоис молча смотрел на отца.

«Ну? Ты понял? Повтори, что я сказал».

«Я должен быть надежным».

«В отношении кого?»

«Тех, кого люблю, и тех, кто мне нужен».

«Нет, сынок, с этим мы уже разобрались. Идем дальше. Итак, в отношении кого?»

Алоис молча смотрел на отца.

«Ты должен быть надежным всегда. По закону. В отношении тех, кого любишь, это разумеется само собой. Но и в отношении всех остальных, ведь неизвестно, кто может тебе понадобиться и кто может тебе навредить. Итак?»

«Я должен быть надежным всегда».

«Если ты что-нибудь обещаешь, то как должен поступить?»

«Сдержать обещание».

«Если ты получил задание, то как должен поступить?»

«Задание, задание… Выполнить его».

«Если от тебя чего-то ждут и ты не дал сразу же понять, что не можешь этого сделать, но и уважительной причины не делать у тебя тоже нет, как ты должен поступить?»

Алоис смотрел на отца.

«Правильно: сделать то, чего ждут! Я не хочу, чтобы в „Кафке“ мне опять пеняли, будто я не умею правильно воспитывать сына, ясно?»

«Да, папа».

Отчего все это вспомнилось Алоису Эрхарту именно сейчас, когда он, и растрогавшись, и посмеиваясь, сидел на лавочке брюссельского кладбища, смотрел на чью-то могилу и ждал?

Он сердился на себя, потому что опять прилетел в Брюссель, на вторую встречу мозгового центра «Новый договор для Европы». Сердился, когда бронировал рейс, сердился, когда собирал чемодан, сердился в такси по дороге в аэропорт, в самолете кипел от злости на себя, враждебно обошелся с приторно-сладкой администраторшей в гостинице «Атлант», потому что все это жутко действовало ему на нервы, чванливая важность чемоданов на колесиках, многозначительная спешка на совещания, ответы банальностью на банальность, шепчущая трансформация несуществующих идей в вавилонскую тарабарщину – все это казалось ему бессмысленным, совершенно безнадежным – потерянным временем. Он хотел загнать мяч в угол и забыть.

Но он дал согласие. Был в команде. Больше того, изъявил готовность выступить на этой второй встрече с программным докладом. Взял на себя такую задачу. Мяч находился у него. Вот почему он приехал. Был надежным.

Он улыбнулся.

Не мог он не быть надежным. Надежность сидела внутри его существа и пронесла его далеко. С Марияхильф вокруг света к себе самому. Разве сравнится с этим разочарование, какое он испытал на первой встрече мозгового центра? Разве сравнится с этим безобидное презрение – он, альтруист, волей-неволей признался себе: да, презрение, какое он испытывал к членам группы?

Можно ли сказать вот так, огулом? Что все они достойны презрения? Что ни говори, существуют различия. По меньшей мере градации презрения и градации его действенности. Профессор Эрхарт поделил членов мозгового центра на три класса: во-первых, тщеславные. Ну хорошо, тщеславны, по сути, все, в известном смысле и он. Надо уточнить. сугубо тщеславные. Для них мозговой центр имел огромное значение – потому что они в нем участвовали. Тем, собственно, его значимость и исчерпывалась, ибо для этих людей главное – ощутить свою значимость и показать ее другим. Эрхарт знал этих типов, знал, как у себя дома, в университетских институтах или иных учреждениях, где работали, они важно басили: «Кстати, завтра мне надо в Брюссель, коллега, вы же знаете, я состою в Advisory Group[149]149
  Консультативная группа (англ.).


[Закрыть] председателя Еврокомиссии!» Ведь для них это жизненный эликсир – влияние на непосредственное профессиональное окружение, гордость, что они так выдвинулись и им больше нет нужды прислушиваться к другим, можно лишь благосклонно внимать. Они легко воодушевляются, а именно от собственных речей, от ораторских демонстраций чистого счастья, что им дано сказать свое слово. Оригинальных мыслей у них никогда не бывает, и они неспособны понять и признать ни одну мысль, которая не была уже сотни раз процитирована ими самими и им подобными и надежно обставлена сносками. В сущности, они безобидны. В самом деле? В таких группах, где принимаются решения и постановления, именно они составляют большинство.

Дальше идут идеалисты. Кстати, разве не все в той или иной мере идеалисты? И он тоже. Только вот идеалы у них разные. То, что для одного идеал, – например, многократно больший, чем у других, доход, поскольку он сумел добиться успеха в обществе, где правят эффективность и успех, – противоречит идеалу справедливого распределения у другого. Эти банальности Эрхарт обсуждал еще в первом семестре экономики. В сущности, идеалистами называют только тех, кто не имеет от своего идеализма никакой прибыли. Идеалисты в чистом виде. Поначалу они сообща выступают против тщеславных, как союзники, но подобные союзы очень быстро разваливаются, оттого что всегда есть какой-нибудь аспект, какая-нибудь деталь, противоречащая их беззаветным идеалам. И тогда они продолжать не могут. Беззаветность их огромна – «чтобы они могли смотреть в зеркало» и видеть себя, им необходимо иметь что-то, чем обладают только они сами. А это они сами и есть. Когда начинаются голосования и решения, они вдруг забывают про бескомпромиссность, тут их главная забота – согласием на меньшее зло предотвратить зло большее. Кстати, идеалисты в чистом виде обыкновенно не играли значительной роли в обеспечении большинства. Их было слишком мало. Как правило, для обеспечения большинства хватало сугубо тщеславных. Кстати, весьма характерно, что идеалисты, как правило, голосовали вместе с тщеславными. Знакомое, само собой разумеющееся, явно казалось им безопаснее, они считали его меньшим злом в сравнении с неизвестностью, каковую им не позволяла принять совесть. Дурацкая казуистика, подумал Эрхарт и попросил прощения у самого себя. С другой стороны, не столь уж и скверная. Он улыбнулся. Так или иначе, действует этот обман на удивление хорошо: знакомое, реальное всегда выступает в виде таблиц и статистистических данных, клеточек и стрелок, а что еще можно сделать реально, кроме как вновь чертить клеточки и стрелки; страница за страницей заполнялись разноцветными маркерами, и лишь в движении, необходимом, чтобы перекинуть такой вот лист большого напольного блокнота через раму, сквозило что-то величавое, динамичное и – опля! На новом листе новые клеточки, соединенные стрелками… Только вот ни нынешний мир, ни какой-либо антимир, ни грядущий мир так не функционировал. Однако для идеалистов достаточно, если нарисуют клеточку, впишут туда один из их идеалов, проведут от этой клеточки несколько стрелок вверх, к председателю, несколько стрелок снизу вверх к вон той клеточке, воскликнут при этом: Demand-driven, bottom-up, не top-down[150]150
  Согласно требованию, снизу вверх… сверху вниз (англ.).


[Закрыть], и путаница стрелок и связующих линий уже обернется сетью, в которую идеалисты поймаются. Тут уж улыбались представители третьей группы. И улыбались сведуще, так же, как тщеславные, но считали себя очень большими умниками и под конец смеялись, хорошо смеялись, когда идеалисты лишь предотвращали самое худшее. Это – лоббисты. Кстати, здесь тоже надо проводить различия: он-то сам, профессор Алоис Эрхарт, разве не лоббист? Лоббист идеи? Лоббист определенных интересов, пусть даже таких, которые, как он полагал, полезны для общества? У этих лоббистов подобной идеи не было, они и представить себе не могли, что она может существовать. Общество, общий интерес были для них тем, кому они продавали то, что имели на продажу. Продавать и покупать – вот их мир, возможно, они даже думали, что в этом и заключается единственный общий интерес. В подобных Advisory Groups они были не представителями концернов, они были представителями фондов, учрежденных концернами. Отнюдь не стоит недооценивать, сколько всего они спонсировали, финансировали, поддерживали, не стоит даже цепляться к тому, что они-де инвестируют в культуру просто для отвода глаз, все это действительно приносило тут и там большую общественную пользу, и профессор Эрхарт не собирался этого отрицать, он был стреляный воробей не только по частя политэкономии, но и по части ловкого добывания грантов в своем университете. А вот неизменно бесило его и доводило до отчаяния (эта группа не составляла исключения) то, что в любой дискуссии они захватывали инициативу и принимались талдычить свою привычную мантру: «Нам необходимо больше роста!» Что бы ни обсуждалось, сводилось к вопросу: Как нам обеспечить больший рост? Вросшие ногти – проблема роста, как-то раз вставил Эрхарт и снискал лишь недоумение, а что европейские институты в целом вышли из доверия, есть результат недостатка роста, опасный успех правого популизма… совершенно ясно: будь больше роста, правый популизм не вырос бы. А как обеспечить больше роста? Ясное дело, посредством большей либерализации. Вместо того чтобы сообща задавать правила Союзу, каждой стране-участнице следует упразднить у себя как можно больше собственных правил. Так, правда, никогда не создать настоящий союз, зато будет обеспечен рост, а это для Союза лучше всего. В итоге уже сейчас было очевидно, что группа «Новый договор для Европы» вручит председателю Еврокомиссии документ, где будет предложено: «Мы должны озаботиться большим ростом». Председатель вежливо поблагодарит, похвалит важную работу группы – и отложит документ в сторонку (не читая, ведь читать эту бумагу вовсе незачем), чтобы в следующей программной речи или в очередном интервью сказать: «Мы должны озаботиться большим ростом!»

Эрхарт знал, что лоббисты необязательно циники, ну, не все. Они вправду верили тому, что́ говорят, во-первых, оттого, что ничего иного не усвоили, а во-вторых, оттого, что научились на этом зарабатывать. Их мантра хорошо оплачивалась, за все остальное платили куда меньше, а то и вовсе не платили. Так показывал опыт Человека нельзя упрекать в стремлении к блапхчктпянию, в стремлении к богатству, но можно упрекнуть в продажности. А они продажны. Объективно. При полной неосведомленности в идеях, не вписывающихся в схему, за защиту которой им платят. Рассуждая о будущем, они говорили о возможно беспрепятственном продлении настоящего, а не о будущем. И сами этого не понимали, поскольку считали, что будущее состоит из трендов, которые неудержимо пробьют себе дорогу. На последнем совещании один из лоббистов сказал: «Этот тренд идет сейчас однозначно в направлении ху, и наша главная забота – соответствовать этому развитию!» Тут Эрхарт заметил: «В конце двадцатых годов тренд однозначно шел по всей Европе в направлении фашизма. Было ли правильно соответствовать этому развитию или было неправильно оказывать сопротивление?»

Тщеславные растерялись, лоббисты ухмыльнулись, сдуру кивнули только идеалисты, которые затем все равно отпали, ведь в дальнейших рассуждениях Эрхарта содержались детали, за которыми они уследить не могли.

Да, Эрхарт был наивен. Его публикации последних лет привели к приглашению в этот круг. Но ситуацию он переоценил. Вправду поверил, что, постоянно работая в этой Advisory Group, как бы в приемной председателя Еврокомиссии, сможет мало-помалу приобрести влияние на политические элиты и хоть что-нибудь сдвинуть с мертвой точки. Участвовать в разработке концепций, способных спасти Европейский союз. И тогда мяч будет у политического руководства Европы.

Но игра пошла иначе. Это он понял очень быстро.

Однако с программным докладом выступить придется. Он же дал согласие. Хотя едва с ума не сходил от полной бесперспективности. Но ведь он взял на себя обязательство и был человеком надежным. И чувствовал себя в долгу перед своим учителем Арманом Мунсом, на могилу которого сейчас смотрел. В Брюссель он приехал около полудня, заседание с его программным выступлением начнется только в 18 часов. Чтобы убить время, он решил еще раз посетить брюссельское кладбище и могилу учителя, которого цитировал в начале своего доклада: «Двадцатый век должен был стать трансформацией национальной экономики девятнадцатого столетия в общечеловеческую экономику века двадцать первого. Этому воспрепятствовали так жестоко и преступно, что позднее означенное стремление возникло вновь с еще большим упорством. Правда, лишь в сознании небольшой политической элиты, потомки которой уже не понимали ни того ни другого – ни преступной энергии национализма, ни выводов, уже сделанных из этого опыта».

Он полностью переписал доклад, хотя решил больше в этот клуб не ходить. Не видел больше причин целый год терпеливо стараться со скамьи запасных попасть в игру. В игру он никогда не попадет. Вот в чем ошибка: верить, что можешь и участвовать в игре, и одновременно менять правила. Так нельзя. Никогда в жизни ему не переубедить никого из этого круга, точно так же, как конвейер не встанет, сколько бы ты, терпеливо выполняя свои операции, изо дня в день ни твердил коллегам, что у тебя совершенно другие представления об осмысленной работе. А значит, он исполнит свой долг и сделает доклад, но так, чтобы все поняли: таким образом он покидает клуб. Он написал радикальный, для этого круга абсолютно безумный текст. Теперь мяч у него. И он надежно позаботился, чтобы мяч был тщательно протерт.

– Вы тоже беседуете с покойниками?

Профессор Эрхарт поднял голову, перед ним стоял старик, чьи голубые глаза составляли странный контраст с кустистыми черными бровями: это придавало ему что-то одновременно лучезарное и мрачное. Волосы очень жидкие, но по-прежнему черные, как бы нарисованные тушью на склоненном черепе. Костюм весьма добротный, хотя чуть великоват, и слишком теплый для жаркого дня. Старик сказал: «Praat U ook met de doden?» Профессор Эрхарт не понял. Не владел он фламандским и знал, что с этим языком шутки плохи и не стоит воображать, будто ты, немецкоговорящий, хоть что-то понимаешь. Сказать по-английски, что он не понимает? Тут он вспомнил «kannitverstaan», но произнести вслух не успел – старик повторил свою фразу по-французски. Во французском Эрхарт был не силен, целый год проработал приглашенным доцентом в университете Парижа Пантеон-Сорбонна, а лекции читал по-английски, стараясь тем временем освоить французский, но вскоре пришел к выводу, что лучше говорить, что этим языком он не владеет.

Впрочем, одну фразу он составить сумел:

– Покойники не отвечают.

Эрхарт знал, проблема с иностранными языками, если не владеешь ими более-менее свободно, заключается в том, что всегда говоришь только то, что можешь сказать, а не то, что хочешь сказать. Эта разница – ничейная земля меж границами мира. Собственно, он хотел сказать: «Покойники уже дали ответ, еще прежде чем у живых возникли вопросы». Но на это его французского не хватило.

Старик улыбнулся. Можно ли ему присесть?

– Конечно. Прошу вас.

Давид де Вринд сел, сказал:

– Маловато здесь скамеек! Эта вот единственная до… – Он показал рукой далеко вперед. – …до героев войны.

Он запыхался, несколько раз перевел дух. Ходьба уже сильно его напрягала. Вообще-то де Вринд думал провести послеобеденные часы у себя в комнате, за опущенными жалюзи, пока не спадет самый сильный зной. И очень скоро в темноте потерял счет времени.

Уже сам не знал, как долго сидел в задумчивости. Захотел пить.

Открыл холодильник, достал блокнот.

Тот самый, где записал имена уцелевших, которые мало-помалу вспомнил, поскольку за долгие годы от случая к случаю встречался с ними либо время от времени что-то слышал о них или читал. Записал он девять имен. Пять из них были зачеркнуты. Он с удивлением смотрел на этот список. И тут сообразил, что надо вычеркнуть еще одно имя: Гюстав Якубович. После освобождения из Освенцима он учился в Брюсселе и Париже, стал юристом, известным адвокатом по правам человека и в последние годы – давным-давно выйдя на пенсию – защищал беженцев, которым грозила высылка. Де Вринд видел в газете извещение о его кончине. Поискал шариковую ручку. Поднял жалюзи, с удивлением увидел, каким слепящим светом залито кладбище – зелень деревьев, белизна дорожек, серое серебро надгробий, все словно бы светилось.