Текст книги "Столица"

Автор книги: Роберт Менассе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

Прямо за воротами располагалась кладбищенская контора. В ответ на вопрос ему вручили план кладбища, где были обозначены могилы знаменитостей и исторически важные памятники и мемориалы. Местонахождение Мавзолея вечной любви служащий собственноручно пометил крестиком. Профессора удивило, что отвечал служащий со скорбным видом, а план вручил прямо-таки в замешательстве. Что не так с этим мавзолеем, коль скоро вопрос о нем вызывает подобную реакцию? Затем он подумал, что, наверно, все дело в déformation professionnelle[75]75
  Профессиональная деформация (фр.).


[Закрыть]. Этот человек работал на кладбище, и однажды его лицо стало попросту маской сочувствия. И даже вечная любовь – в виде мавзолея – была для него не чем иным, как скорбью.

Профессор Эрхарт еще не оправился после смерти жены. И спрашивал себя, отмерено ли ему вообще время, якобы исцеляющее все раны. Если да, то желательно ли такое. Боль, которую он испытывал после страшного угасания, а в итоге смерти жены, так… да, так живо напоминала ему об их большом позднем счастье, и он был уверен, что это воспоминание станет пустой фразой, если его рана вправду затянется.

С планом в руке он шел по гравийной дорожке и дивился, что не слышит хруста. Во всех фильмах и романах гравийные дорожки хрустят. Он остановился. Так тихо кругом. Бесшумно покачивались на ветру ветви деревьев, беззвучно хлопали крыльями вороны. Далеко впереди несколько человек пересекли аллею, словно тени, тихо скользящие мимо, как серые тучи по небу. Он пошел дальше… ну да, на гравии будто лежал слой ваты, теперь он едва внятно различал собственные шаги.

Вот и надгробный памятник. Он несколько раз убедился, что перед ним действительно искомый Мавзолей вечной любви, сомнений не было. Печально. А что он ожидал увидеть? Не Тадж-Махал, разумеется, однако же нечто горделивое, с несравненной соразмерностью воплотившее в архитектуре идею и опыт бесконечной любви, вечность в материале вечности – в камне. Но перед ним были руины. Крыша, где находилось знаменитое, точно рассчитанное отверстие, в которое на саркофаг падало световое сердце, провалилась, левая сторона мавзолея просела, и между каменными блоками образовались трещины и сдвиги, откуда росла сорная трава, кованые двери, украшенные двумя пламенеющими сердцами, заржавели и были заперты на цепочку, одна их створка висела на петлях криво, отчего возникла щель, позволявшая заглянуть внутрь, но саркофага видно не было, только грязь, даже пластиковый мусор, он-то как туда попал?

Слева торчала из земли простенькая, покосившаяся, уже подгнившая и замшелая деревянная табличка, которая сообщала, что срок аренды участка истек в августе 1990 года и возможным потомкам следует обратиться в кладбищенскую контору. Вторая табличка, эмалированная, в чугунной раме, удостоверяла, что мавзолей является памятником культуры.

Идея вечной любви, трактующая вечность настолько буквально, что заранее обеспечивает себе дальнейшую жизнь, заворожила Алоиса Эрхарта. Впрочем, пока вечность оставалась лишь творением человека, была не чем-то абсолютным, а взаимоотношениями людей, по сути, договоренностью, ей, как всему сотворенному людьми, однажды приходит конец, быстрый и беспощадный.

Он должен бы это знать. Ведь минула целая вечность, а именно сорок лет брака, пока в шестьдесят лет он сам впервые до глубины души прочувствовал ее – вечную любовь. И тогда сказал: «Я буду вечно любить тебя!»

Как патетично! Он вправду сам себя удивил, произнеся эту фразу. Ему казалось тогда, он достиг цели. А позднее удивлялся, отчего ему тотчас же не стало ясно, что вечности не бывает: она не что иное, как краткая передышка на пути истории. Я знаю, что буду вечно любить тебя, сказал он тогда… а уже через два года жена умерла. И существует ли, нет ли жизнь после смерти, то есть вечная жизнь – слова о вечной любви, как и чувство, из которого они родились, суть всего лишь воспоминания, сиречь история.

Пафос! В сущности, дело обстояло так: Алоису Эрхарту пришлось дожить до шестидесяти, чтобы узнать, что он действительно существует – хороший секс.

Он сроду не понимал все более настойчивых шепотков и пересудов насчет «хорошего секса». Неужели он действительно подумал: «сроду»? Наверно, перенял у отца, тот употреблял подобные выражения. Так или иначе: он считал «хороший секс» пустой болтовней, сомнительной идеологизацией человеческого инстинкта, которая, не в пример вопросу, что такое «хорошая кухня» с точки зрения человеческого инстинкта пропитания, не поддавалась сколько-нибудь разумному обоснованию и объяснению. Алоис Эрхарт принадлежал к фракции «Человек ест то, что ему дома ставят на стол». Благодарит и осеняет себя крестным знамением. Он был послевоенным ребенком, ребенком восстановления, знал, что такое потребности, и быстро понял, что с ростом благосостояния потребности растут, однако так и не уразумел, почему хороший и свободный секс тоже относят к потребностям, почему о нем нужно вести политические дискуссии и бороться за него, будто он социальная услуга, причитающаяся каждому человеку, вроде свободного доступа к высшему образованию или права на пенсию. В шестидесятые и семидесятые годы минувшего столетия именно его поколение провозгласило «сексуальную революцию», но лично он остался в стороне.

Его отец владел магазином спорттоваров на Марияхильферштрассе, одной из больших торговых улиц Вены, стало быть, в хорошем месте, только вот что проку от превосходного местоположения во времена без покупательной способности? Отец открыл магазин в молодости, в 1937-м, аккурат еще в межвоенные годы, воодушевленный тогда «новым временем», в эйфории, готовый рискнуть. Почему спорттовары? Отец увлекался гимнастикой, был членом венского Общества имени отца гимнастики Яна[76]76
  Ян Фридрих Людвиг (1778–1852) – родоначальник массового спорта в Германии, «отец гимнастики»; основал в Берлине первые спортивные площадки в 1811 г.


[Закрыть], а кроме того, футболистом, играл за венский клуб «Ваккер», где сменил Йозефа Магала, проданного венской «Австрия», и оттого весьма рано попал в первую лигу «Своей жадностью еврей Магал принес мне удачу, – рассказывал отец, – за десять шиллингов с игры он перешел в „Австрию“, а я попал в боевую команду и был более чем доволен пятью шиллингами»

Открытие магазина. Но дела шли плоив. Кто покупал футбольные бутсы во времена массовой безработицы и гиперинфляции, когда не хватало денег на обычные башмаки? Многие дета ходили тогда в школу босиком. Отец надраивал в магазине велосипеды, изредка продавал «яновские фуфайки» – в просторечии их неизвестно почему называли футболками – и ковылял навстречу банкротству. В 1939-м, когда через свои контакты сумел сбыть довольно крупную партию палаток и спортивного снаряжения венскому юнгфольку и гитлерюгенду, он воспрянул духом, но год спустя магазин пришлось закрыть. В 1944-м дом на Цоллерштрассе, где жили родители, разбомбили, они уцелели, так как сидели в бомбоубежище, и перебрались в еще существующий склад магазина на Марияхильферштрассе. Там и родился Алоис Эрхарт. «Ты складской ребенок»[77]77
  По-немецки слово «Lager» имеет несколько значении, в частности «склад» и «лагерь», поэтому слово «Lagerkind» можно истолковать двояко – «складской ребенок» или «лагерный ребенок».


[Закрыть], – говаривала его мать, и он считал эту фразу вполне нормальной, как и другую: «Времена в ту пору были скверные». Только студентом он понял, как непостижимо цинично это звучало, раскричался и запретил ей так говорить. Опять-таки минули годы, пока он уразумел, что его мать слишком наивна, чтоб быть виновной, или же ее вина именно в наивности, а потому и винить ее не в чем. Называя своего «Лойсля», рожденного на складе их магазина, не то складским, не то лагерным ребенком, она просто играла привычными словами, которые постоянно вертелись на языке, – беспомощное развлечение в беспомощной нужде, какую она пережила. Она была «немецкой матерью», чье большое сердце и способность сочувствовать близким людям использовали во зло, а она так и не поняла. Нацисты объявили идеалом свое представление о жене и матери, и ведь этот идеал – другого-то она не имела – не упразднишь одним только поражением в войне. В скверные времена он был вне времени, а еще больше значил, когда времена улучшились. «Жертвенность» – слово того же плана, и она плакала, когда господин студент приезжал домой и обзывал ее нацистской ведьмой. Теперь она охотно произносила фразы, начинавшиеся словами: «Когда меня не станет…» – дескать, тогда ему будет ее недоставать. Тогда он поймет, что́ она для него сделала. Тогда пожалеет, что был к ней так несправедлив. Тогда увидит, что… Увидит, как… Когда ее не станет. Она, застрявшая, по мнению сына, в минувших временах, ждала справедливости в потусторонней жизни, тут в ее душе сталкивались две вечности – вечно вчерашнее и вечная жизнь после смерти. Алоис все больше чуждался матери, видеть ее не хотел, когда занимался за кухонным столом, избегал разговоров с нею, споров, слез, уходил на Марияхильферштрассе, к магазину, устраивался со своими конспектами на складе. Но то было не отступление назад, не возвращение «складского ребенка». То было бегство вперед. В будущее, которое здесь вырисовывалось. Экономический подъем стал вполне ощутим, дела у отца пошли в гору. В 1954 году, после чемпионата мира, все играющие в футбол мальчишки мечтали иметь футбольные бутсы с новомодными шипами, и теперь, в начале шестидесятых, большинству отцов было по карману исполнить такое желание сына. И настоящие кожаные мячи. И настоящую спортивную форму. Отныне все должно быть «настоящим», никакого суррогата, никаких «наподобие», хватит довольствоваться тем, «что было в наличии», тем, что при дефиците кое-как удавалось достать. Теперь все лежало в витринах магазинов и на полках супермаркетов, покупай – не хочу, и все тебе по карману. Вот и мать покупала теперь йогурт «Фру-фру», а не подмешивала, как раньше, самодельное повидло в стакан простокваши. Самодельное было суррогатом, покупное – настоящим. Отцовский магазин процветал, наняли продавца, господина Шрамека, старого знакомца времен гимнастического общества, а затем и ученицу, Труди.

Труди. Шестнадцатилетняя девчонка, гибкая, мускулистая, ловко двигалась между стеллажами. Как благородное животное, думал Алоис – не вполне уверенный, что ассоциация не глупая. Стриглась она коротко, под мальчика, по тогдашней моде у молоденьких девчонок, которую Алоис считал просто умопомрачительной. Когда она оказывалась в лучах света, падавших в окна, изношенная ткань ее синего рабочего халатика едва не просвечивала, и тогда он видел очертания ее тела, будто смотрел на нее рентгеновским взглядом. Труди была очень серьезная девушка, но порой, когда Алоис что-нибудь говорил, смеялась так простодушно и весело, что его охватывал восторг, и, вместо того чтобы заниматься, он придумывал, чем бы рассмешить ее в следующий раз. Он заметил, что она все чаще под каким-нибудь предлогом заходила на склад. Правда, над его заготовленными шутками не смеялась.

Годом позже они поженились. Алоису понадобилось письменное согласие отца, Труди же осиротела в войну и официально уже считалась совершеннолетней.

Бегство вперед: отъезд из дома. У отца Алоиса Эрхарта нашелся старый товарищ по партии, теперь довольно большая шишка в отделе распределения социального жилья венской общины. Так молодая пара получила дешевую социальную квартиру в 11-м районе, во Фридрих-Энгельс-Хофе, как раз в тот год, когда были обновлены и заменены красные буквы на фронтоне этого жилого комплекса. «Фридрих» и «с» от «Энгельса» нацисты сбили, в нацистские времена комплекс назывался Энгель-Хоф.

В отремонтированном Энгельс-Хофе, в маленькой муниципальной квартирке, Алоис Эрхарт был как никогда далек от общежитий и коммун, где в ту пору полемизировали о сексуальной революции.

Сорок лет спустя он понял, что такое «хороший секс». Что это ощущение вправду существует.

Они остались вместе и когда любовь и желание давным-давно расстались. Остались вместе и когда то и другое, любовь и желание, ушло. Взамен в их совместную жизнь вошли уважение и согласие. В кругу друзей и знакомых один только Алоис Эрхарт не развелся. От добра добра не ищут, говорил он.

Однажды в воскресенье они спали долго, но по какой-то причине, проснувшись, встали не сразу, не как обычно. Солнечный день, в окна спальни на кровать падали полосы света. Он смотрел на нее. Чувствовал боль в спине. Она положила ладонь ему на спину. Он зажмурился от света, а потом – почему он вдруг так поступил? Сел и откинул одеяло. Сдвинул повыше ее ночную рубашку, поясницу тотчас пронзила резкая боль, словно от удара током. Он застонал, она сняла рубашку. Улыбаясь. Удивленно? Вопросительно? Он разглядывал ее тело, изучал его, читал каждую складочку, каждую голубую или красную жилку, каждую подушечку жира как географическую карту, на которой отмечен долгий совместный путь, жизненная дорога с подъемами и спадами, и, охваченный волнением, прижался к ней, крепко-крепко, до слез, свет, рентгеновский взгляд, и вдруг, на вершине возбуждения, ощутил – их души соприкоснулись и слились воедино.

А она рассмеялась. Труди. Их души соприкоснулись. Вот она, тайна, подумал Алоис Эрхарт, значит, вот что такое «хороший секс», который дарил дотоле неведомое блаженство, а одновременно снова и снова распалял желание и жажду: физически прикоснуться к телу так, чтобы соприкоснулись души.

Через два года Труди умерла. Вечная любовь. Как же коротка вечность.

– Перекур?

– О’кей!

– Нет, погоди! Не на пожарной лестнице, – сказал Богумил. – Слишком холодно, а ты и так уже болен. Пошли ко мне в кабинет!

– Но эта штуковина… – Мартин показал пальцем вверх, не зная, как по-английски называют датчик задымления. Богумил понял:

– Я вытащил батарейку. Он сдох.

Богумил сел за письменный стол, зажал в зубах сигарету и ухмыльнулся как нахальный мальчишка. Мартин Зусман сел напротив него, на посетительский стул, глянул в потолок.

– На всякий случай я заклеил сенсор пластырем. Огоньку?

Мартин закурил.

– Я чиновник, – сказал Богумил, – и привык выполнять необязательные задания. Еще и заклеивать дохлый датчик – чем не метафора нашей работы! Но мы хотя бы не мерзнем. Скажи-ка: что ты делал на Украине?

– Я? На Украине? С чего ты взял?

– Слыхал. Один из саламандр рассказывал, что ты ездил на Украину, и считает твою информацию очень ценной…

– Вздор! С чего ты взял? Я был в Польше. В Освенциме. Ты же знаешь!

– Потому-то и удивился. Что это говорит о нашей здешней Task Force? Саламандры считают, что Освенцим находится на Украине?

– А вдруг они правы? Освенцим повсюду.

– У тебя жар.

– Да.

– Почему ты не идешь домой и не ложишься в постель?

– Жду Ксено. Мне надо с ней поговорить.

Мартин вытащил свой смартфон, запутавшись пальцами в тесемке освенцимского бейджика, который так и лежал в кармане пиджака, посмотрел, нет ли сообщения от Ксено, а двумя кабинетами дальше Фения Ксенопулу в ту же самую минуту проверяла на своем «Блэкберри», не пришло ли наконец сообщение от Фридша. Эта одновременность не подстроена и не случайна, просто всего лишь наибольшая вероятность: ведь Фения проверяла телефон каждую минуту.

Мартин извлек из кармана бейджик, спрятал смартфон.

– Как там было, в Освенциме?

– А вот так! – сказал Мартин и протянул Богумилу бейджик.

– «Guest of Honour in Auschwitz», – прочитал Богумил. – Круто.

– Переверни! И прочти, что стоит на обороте.

– «Не теряйте эту карточку. В случае утери Вы не имеете права находиться в лагере». Это что… это… – Богумил вертел карточку в руке, – подлинная штука? Ты действительно получил этот бейдж в Освенциме? И носил на шее? Всерьез?

– Конечно, очень даже всерьез. В годовщину освобождения Освенцима лагерь закрыт для туристов, ведь туда съезжаются главы государств, высокие представители и дипломаты из разных стран, а тогда, само собой, действуют определенные меры безопасности, ну, то есть я понимаю, однако…

– Но этот бейдж выглядит как скверная шутка, как пародия…

– Да. И вообще. Когда я закурил сигарету на лагерной дороге, возле развалин крематория, передо мной внезапно вырос человек в форме и сказал: «No smoking in Auschwitz».

Богумил покачал головой, выпустил дым и обронил:

– Гитлер не курил…

– Сущий гротеск. Как и торговые автоматы в лагере, для горячих напитков. Фирма, выпускающая эти автоматы, называется «Enjoy!»[78]78
  «Наслаждайся!» (англ.)


[Закрыть]. В Освенциме был жуткий холодина, и я обрадовался, что можно выпить горячего кофейку. Хотя нас, пожалуй, шокирует или удивляет лишь нормальность, там, где мы ее не ждем. Я имею в виду, этот бейдж вовсе не циничная пародия, он совершенно нормальный. А что он производит жутковатое впечатление, что его текст следовало бы сформулировать и оформить иначе, мы думаем только в этом месте. Все должно быть каким-то другим – так мы думаем только в этом месте. Но если все перевернуть другой стороной, если всюду смотреть на нормальное, привычное в этом свете… Понимаешь, о чем я? Потому-то я и сказал: Освенцим повсюду. Просто мы его не видим. Если бы могли видеть, то осознали бы извращенность и цинизм нормальности, которой здесь, в Европе, полагалось бы стать ответом на Освенцим, уроком, извлеченным нами из истории. Не пойми меня превратно, речь не о деликатности бейджика и не о душевной тонкости кофейных автоматов, я о принципе…

– Да-да, о’кей.

Богумил затушил сигарету. Разговор принимал чересчур философский оборот. Оптимист по натуре, он считал, что человеку критичному вполне достаточно капельки иронии. Он не строил карьерных планов, но и не горел желанием рисковать тем, что имел или чего, может статься, сумеет достигнуть. Мартина он любил, хотя порой с трудом выносил его хандру. Задумчиво глянул на пепельницу. Черная, чугунная, она представляла собой карикатурное изображение африканца, толстогубого, с курчавыми волосами и в соломенной юбке, сложившего ладони чашкой, куда стряхивали пепел. Африканец сидел на цоколе, где красовалась надпись: «Le Congo reçoit la civilisation belge»[79]79
  Конго получило бельгийскую цивилизацию (фр.).


[Закрыть]. Несколько лет назад он купил эту пепельницу на брюссельском блошином рынке на площади Жё-де-Баль.

– Знаешь… – начал Мартин.

– Да? – отозвался Богумил.

В этот миг вошла Кассандра и буквально опешила, увидев клубы дыма, Мартин затушил сигарету в пепельнице, которую заметил только сейчас, а Богумил закричал:

– Горит! Караул! Документы! Документы! Звони в пожарную охрану! – Он рассмеялся, встал, открыл окно. – Не бойся, дымовой датчик я прикончил.

– Вы прямо как дети, – сказала Кассандра. – Мартин! Тебя ищут! Ксено хочет с тобой поговорить!

За считаные дни свинья стала зяездой СМИ. Сперва в бесплатной газете «Метро» появилась коротенькая заметка, что несколько прохожих в Сент-Катрин якобы видели бегающую по улицам свинью. Заметка была выдержана в ироническом тоне, будто речь шла об очередном наблюдении НЛО; рядом тиснули архивное фото какого-то забавного поросенка, с подписью: «Кто знает эту свинку?» А затем в редакцию потоком хлынули звонки и мейлы от людей, которые тоже видели свинку и жаловались, что сообщили об этом в полицию, однако полиция не приняла их сообщения всерьез и что тон заметки и фото умаляют серьезность ситуации и вводят общественность в заблуждение, поскольку на самом деле животное было гораздо крупнее и опаснее, может, вовсе даже кабан, так или иначе, реальная угроза.

Тут «Метро» просекло потенциал этой истории и продолжило тему статьей на первой полосе. Они опросили жителей района Сент-Катрин, «неравнодушных граждан», которые чувствовали себя брошенными на произвол судьбы и не знали, можно ли им отпускать детей в школу без провожатых и могут ли женщины в одиночку выходить из дома, пока по улицам шныряет дикий кабан, чего доброго бешеный. Некая мадам Элоиза Фурье поинтересовалась в редакции «Метро», стоит ли применять для защиты от кабанов перцовый спрей, «Метро» обратилась с этим вопросом к Курту ван дер Кооту, профессору брюссельского Свободного университета, и тот дал отрицательный ответ. Перцовый спрей только увеличит непредсказуемость поведения Sus scrofa (таково научное название свиньи). Поэтому перец, а равно соль и анис рекомендуется использовать лишь для свиного жаркого. Неудачная шутка профессора, до тех пор широкой общественности неизвестного и, как выяснилось позднее, специалиста по поведению волков, взбаламутила социальные сети, в результате тему подхватили и другие газеты. Франкоязычная «Суар» опубликовала интервью с начальником полицейского комиссариата Центрального округа, фламандцем, давно внесенным у нее в списки «на отстрел». И в интервью было заметно, что газета жаждет казни этого человека, а он простодушно совершает харакири. («Какие меры вы приняли?» – «Я дал указание городским собачникам отловить свинью, когда она попадется им на глаза». – «Как собачникам?» – «У нас много бродячих собак. Для их отлова город нанимает собачников. Но свинячников мы не держим». Тут газета вставила: «План вполне под стать его французскому».) Число очевидцев между тем постоянно росло, фламандская «Морген» теперь ежедневно публиковала план Брюсселя, на котором нарисованные флажки отмечали, где и когда опять видели свинью. В конце концов кто-то обратил внимание, что свинья успела стать вездесущей. Так, например, в один и тот же день ее видели сперва в Андерлехте, немного погодя в Уккле, а потом в Моленбеке.

Стараясь вернуть себе доброе имя, профессор Курт ван дер Коот опубликовал в «Морген» подчеркнуто деловой комментарий, где соотнес максимальную скорость бегущей свиньи с расстояниями, какие она якобы преодолевала, и таким образом доказал, что чисто эмпирически существуют только две возможности. Либо: 1) речь идет не об одной свинье, а о нескольких. Ведь, согласно диаграмме «путь – время», совершенно невозможно, чтобы одна-единственная свинья могла побывать всюду, где ее якобы наблюдали очевидцы. Либо же: 2) никакой свиньи вообще не существует, есть только фиктивная свинья в головах безответственно введенного в заблуждение населения, то бишь истерическая коллективная проекция. В истории, конечно, зафиксированы случаи подобной коллективной истерии, например упомянутое в городских хрониках Нюрнберга наблюдение единорога в 1221 году, однако он сомневается, что в случае брюссельской свиньи речь действительно идет об аналогичном случае: ведь во всех исторических примерах дело шло о мифических животных, а не о домашних, к тому же по окончании Средневековья никогда больше не видели и не описывали мифического животного со сверхъестественными способностями вроде вездесущности. Отсюда он делает вывод, что на сей раз речь идет не о фиктивной свинье и не о единичной свинье, а о целом стаде разбежавшихся свиней, которые и были замечены в разных местах Брюсселя.

Стадо! И куда смотрит начальник полиции?