Текст книги "Столица"

Автор книги: Роберт Менассе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

И решил выйти на улицу.

Алоис Эрхарт подумал, что старик, который подсел к нему, хотел пообщаться, поговорить, и сейчас испытывал неловкость, сидя молчком возле одышливого соседа. Герои войны? Что он имел в виду? Вероятно, дальше на кладбище расположены участки, отведенные погибшим в мировой войне. Что на это сказать? Он искал слова. И в конце концов произнес:

– Да, сударь, скамеек очень мало. – И добавил: – Вы навещаете родных, которые… – Ну вот, забыл, как по-французски будет «погибли», как? Конечно, можно сказать «умерли», это слово он знает, но сосед уже ответил:

– Нет, я здесь гуляю. Для нас это кладбище – место прогулок.

– Для нас?

– Я живу вон там, в доме престарелых. «Maison Hanssens». Вот и все.

Мимо прошел человек, с которым Эрхарт едва не поздоровался, поскольку он показался ему знакомым, но вот откуда? Кто это? И тотчас сообразил: это же пузан-комиссар, тот, что допрашивал его в гостинице, во время первого его визита в Брюссель. Комиссар стремительно прошагал мимо, не глядя по сторонам; пузо-то у него, подумал Эрхарт, стало поменьше.

Профессор Эрхарт взглянул на часы. Пора идти, освежиться в гостинице и ехать на заседание.

С трудом переводя дух, комиссар Брюнфо замедлил шаг. Мокрая от пота рубашка прилипла к животу и спине, надо снять пиджак. Недооценил он протяженность аллеи, ведущей к солдатским могилам. Подле жертв Второй мировой стоял памятник, Le Mur des Fusillés[151]151
  Стена расстрелянных (фр.).


[Закрыть], мимо не пройдешь, напротив – скамейка. Там Филипп назначил ему встречу. Брюнфо опаздывал, а Филипп по телефону велел ему явиться вовремя. Мол, придет еще один человек, у которого времени в обрез.

«Кто же?»

«Увидишь. По телефону сказать не могу».

«Это касается…»

«Да, совершенно верно!»

«Почему там?»

«Таково желание… моего друга. И там можно спокойно поговорить. К этим памятникам посетители ходят редко, разве только политики в День окончания войны. А эта дата уже миновала. Так что там будем одни мы да засохшие венки, оставшиеся после торжественной церемонии».

Брюнфо взглянул на часы. Он опаздывал уже почти на пятнадцать минут. Припустил бегом. Потом, как бы увидев себя со стороны, решил, что производит до невозможности нелепое впечатление, двигается какой-то нервной трусцой, не идет, но и не бежит. Он снова замедлил шаг, мокрым платком утирая пот с лица. Ну почему так жарко? Это Брюссель, а не Конго!

Наконец впереди завиднелись квадраты с белыми крестами. А вон там – наверняка памятник, о котором говорил Филипп.

Он отчетливо видел этот памятник, шел и шел, но почему-то не мог отделаться от ощущения, что вроде как и не приближается. Сущий кошмар.

Минули недели с тех пор, как Филипп навестил его в больнице и сообщил, что́ сумел выяснить насчет дела «Атлант». Вернее, насчет пропажи дела «Атлант».

– Наш отдел информатики, – сказал Филипп, – весьма неплох, кое-что мы можем, и я интерпретировал границу легальности очень вольно. Но не забывай: мы – брюссельская полиция, то есть технически никогда не выходим на самый передовой рубеж. Все усложняет система уровней секретности… как бы тебе объяснить? В общем, дело обстоит примерно так: если, к примеру, есть информация, вернее указание на информацию, которую, скажем, французские тайные службы считают необходимым хранить в строгом секрете, тогда наша Sureté de l’État[152]152
  Госбезопасность (фр.).


[Закрыть], возможно, еще получит к ней доступ, но не полиция. При попытке взлома они, разумеется, мигом поднимут тревогу. Теперь представь себе, они заметят, что хакерская атака исходила от полиции. Ну, есть еще Европол, где полицейским службам европейских стран-членов надо бы сотрудничать и взаимно выручать друг друга. Но проблема в том, что взаимовыручка не работает. Каждое государство, конечно, хочет знать все о других, но само ничем делиться не желает. Все ссылаются на свои конституции – а чего только национальная конституция им, увы-увы, не запрещает. Иными словами, никакого движения, любая информация становится иголкой в стоге сена. Всегда есть некто, кому известно, где находится иголка, но кто знает, где этот некто, кому все известно? То бишь у нас два стога сена. Нет, сотни стогов, и в двух – по искомой иголке. Однако если удается их найти, значит, найден сейф, где хранится то, что нас интересует. Теперь этот сейф надо вскрыть. Если и это удается, тогда, открыв его, мы увидим новый сейф с еще более сложным кодом. Понимаешь, да? Вот тебе конкретный пример из практики: если произошел теракт, то на всех уровнях и на всех ступенях секретности за множеством запертых сейфовых дверей имелась вся информация, которая позволила бы предотвратить его. Но ее не свели воедино. Иногда мы узнаём это из газет. И тогда какой-нибудь министр внутренних дел в Европе вынужден уйти в отставку. Только вот в системе ничего не меняется. Напротив, если однажды на основе сведений секретных служб пытаются предотвратить теракт, но терпят неудачу, секретные службы вовсе не заинтересованы в том, чтобы о неудаче написали газеты, и дело исчезает. Покойник в номере гостиницы – это же не три десятка жертв от взрыва бомбы в аэропорту. Такую историю можно и нужно замять. Ведь секретные службы не заинтересованы, чтобы начали дознание и расследование и публично обсуждали, почему полицейский убивает туриста в гостиничном номере. Итак, мы добрались до дела «Атлант». Доказать я не могу, но на сто процентов уверен, что здесь замешаны секретные службы. Sûreté? Нет. И не SGRS[153]153
  SGRS (Le Service Général du Renseignement et de la Sécurité) – Главная служба разведки и безопасности (фр.).


[Закрыть]. Тут что-то покрупнее. Намного крупнее. Начали мы с восстановления твоего жесткого диска. Все, что хранилось в компьютере и было удалено, можно восстановить. Пусть даже документы удалили не из компьютера, а из центрального сервера. Ладно, это basic[154]154
  Азы (англ.).


[Закрыть]. В общем, мы действовали таким образом. Необходимо не просто найти слабые места, через которые можно проникнуть в другие системы, сделать это надо так, чтобы твое вторжение нельзя было отследить. Пока мы двигались в бельгийской системе, все было относительно просто. Она мне более-менее хорошо знакома, я знаю наших людей, знаю, на чем им приходится экономить, при каких ограничениях и препятствиях они работают. И вот это типично по-бельгийски: полиция безопасности действительно не пожалела средств на шифрование своих документов, на меры безопасности и защиты от вторжений извне. Но забыла защитить мусорную корзину. Удаленное из центрального сервера понадает в центральную мусорную корзину, что вполне логично. Может, они на всякий случай хранят еще где-то копию, но до нее мне не добраться. Однако, попросту говоря, она лежит и в корзине. А в корзине можно покопаться. Ну не смешно ли? Они думали, их секретные документы заинтересуют атакующего извне, им даже в голову не пришло, что кто-то обыщет их мусорную корзину. Словом, мы действовали вот так. Наверняка есть слабое место, где мы добудем больше информации, не только, что именно было удалено и скрыто, но и кому это понадобилось и зачем. Не смотри на меня так. Сейчас все тебе скажу… скажу, что я думаю, ведь доказать ничего не могу. Мы в самом деле нашли слабое место. Взломать серверы секретных служб мы не можем, это все равно что пытаться зубочисткой открыть сейф. Но можем распознать сеть, какую они образуют, и если я правильно толкую все указания, то где-то в середине там сидит НАТО. Да. НАТО… Погоди! Слушай дальше: итак, в системе есть слабое место. И это сервер Познаньского архиепископства. Да, Познаньского. Как – что это такое? Это старейшая в Польше римско-католическая епархия. Туда сходятся кой-какие сведения от секретных служб, но в намного большем объеме оттуда идет информация в НАТО и сотрудничающие с ним секретные службы. Вот видишь! Тебе известно, что мне помогает Армин де Боор… добравшись до этого места, мы с Армином растерянно переглянулись, а потом Армин невольно расхохотался. «С ума сойти, – сказал он, – быстро вводи код доступа! Это одно слово, всего одно слово». – «Да, – сказал я, – но какое? Нам придется перебрать целую связку ключей». Он засмеялся и сказал: «Неужели не видишь? У них тут все проще простого, вводи „Judas“. Наверняка именно это слово католический патер сочтет подходящим». Однако «Judas», то бишь «Иуда», не подошло. «Минутку, – сказал Армин, – вероятно, по-польски Иуда пишется иначе». Он открыл программу-переводчик, и мы узнали, что по-польски это будет Judasz. Однако опять вышла осечка. Армин принес из холодильника пиво, мы выпили, и вдруг он сказал: «Ясно! Конечно, не Иуда. Они же не намерены ничего выдавать, они хотят все знать». Он что-то написал в переводчик, а потом ввел пароль – и дверь открылась. Пароль был «Bożeoko» – Око Господне.

– Око Господне?

– Да.

– Католическая церковь?

– Познаньское архиепископство. Так-то вот.

Эмиль Брюнфо застонал.

– Что с тобой? – сказал Филипп.

– Селезенка, – ответил Брюнфо.

То, что убийство в гостинице «Атлант» замяли не просто по решению бельгийского прокурора, что в этой игре каким-то образом было замешано НАТО, для Эмиля Брюнфо вправду оказалось чересчур. «Забудем об этом», – сказал он тогда Филиппу. «Забыть не могу, – ответил Филипп, – но делать больше ничего не стану».

«Больше мы к этому не притронемся», – сказал Эмиль.

«Да, не притронемся! Ты когда выписываешься? В следующее воскресенье в пятнадцать часов Клуб играет против Брюгге».

«Надо непременно пойти».

«И мы пойдем!»

В последующие недели Эмиль Брюнфо интересовался в первую очередь собственным здоровьем. То есть курил с угрызениями совести, пил «Дювель», а потом и любимое «Розе» бокал за бокалом лишь в порядке исключения, от «Мор сюбит» вообще отказался и, что бы ни ел, непременно среза́л видимый жир и отодвигал на край тарелки. Картофель-фри долго недоверчиво разглядывал, чтобы затем «только отведать», то бишь съесть всего-навсего две трети порции, такова была его диета, ведь улитки практически сплошной белок. Зато он чаще прежнего ходил пешком. Впрочем, через три недели комиссар полностью вернулся к давним привычкам и счел чувство освобождения и удовольствие, какие при этом испытал, явными признаками выздоровления. Вернулся на службу, получил назад свой жетон, служебный компьютер и уйму бумажной работы. Отчетов было больше, чем покойников, и Брюнфо с бодрым спокойствием находил это совершенно нормальным. Мегрэ заглядывал к нему в кабинет, зондировал в сумбурной болтовне, вправду ли Брюнфо забыл про убийство в «Атланте». Но как проверишь, забыл ли человек что-то, не напомнив ему об этом? Наивность Мегрэ очень забавляла Брюнфо, и он окончательно уверился, что вновь стал прежним. Нет, к этому делу он больше не притрагивался.

Только вот не мог совсем его бросить.

НАТО – для него вообще-то слишком уж круто. И он даже не представлял себе, как при всей осторожности сумел бы хоть что-нибудь выяснить в этом направлении. Но он знал имя жертвы, точнее три его имени, поскольку в гостиничном номере нашли три разных паспорта. Эти имена Брюнфо сразу же, как только получил дело в разработку, записал в карманный блокнот, и блокнот по-прежнему у него, его не удалишь, не сотрешь. Вдобавок комиссара занимал вопрос, какое отношение ко всему этому могла иметь католическая церковь или церковная епархия. С именами он дальше не продвинулся, ни одно из трех в полицейских базах не числилось, вообще не было зарегистрировано ни в каких европейских загсах или отделах прописки. Последнее могло означать только одно: все три паспорта – фальшивки. Для него и его возможностей – полный тупик. А участие Познаньского епископства? В своих заметках он всегда писал «ВАТ», сокращение от «Ватикан», так как не мог себе представить, чтобы католическое епископство сотрудничало с секретными службами без ведома Ватикана. Он мог лишь строить домыслы. И потому не лгал, когда дал понять Филиппу и не в последнюю очередь Мегрэ, что бросил это дело. Он ведь просто смотрел на пустые клеточки, как на сложное судоку, которое не может решить.

И вдруг такая неожиданность – именно в связи с этим делом Филипп вызвал его на кладбище. Очевидно, втихую он тоже продолжал копать и подцепил какого-то червячка.

В конце концов запыхавшийся Брюнфо, весь в поту, добрался до Mur des Fusillés и огляделся по сторонам, высматривая скамейку, где должны были ждать Филипп и «его друг». Но никакой скамейки не заметил. Во всяком случае здесь, перед гигантским монументом «AUX VICTIMES INNOCENTES DE LA FURIE TEUTONNE»[155]155
  Невинным жертвам тевтонской ярости (фр.).


[Закрыть]. Может быть, за ним, на другой стороне? Или сбоку? Или Филипп вообще имел в виду не этот памятник? Комиссар обвел взглядом несчетные белые кресты. Он не то чтобы впервые увидел солдатское кладбище, однако его впервые поразило, что оно… показалось ему прекрасным. Брюнфо стоял, глубоко дыша, и этот большой, окруженный живыми изгородями квадрат с одинаковыми белыми крестами казался ему прекрасным. После разнообразных могильных холмиков, надгробных плит, стел, склепов, мавзолеев, часовен, какими усопшие или их потомки норовили перещеголять друг друга, после разнообразных изваяний – плачущих путти, плачущих ангелов, плачущих матерей – в граните, в мраморе, в бронзе и стали, после зарослей ползучих и вьющихся растений, после всех тревог и волнений на бескрайнем поле последнего упокоения здесь наконец-то царила тишь. Абсолютный внешний покой. Ему это казалось прекрасным в чисто эстетическом плане, словно эта часть кладбища была инсталляцией, проектом художника, который занимался языком форм покоя, освобожденным от всякого смысла. Если шагнуть вправо или влево, то на этом поле крестов, расставленных на строго одинаковых расстояниях и одинаковыми рядами, все время открывались разные перспективы, прямые, диагонали, лицевые линии, они казались ему исполненными глубокого смысла – лицевые линии. Переменчивые линии, в перспективе, однако, всегда указывающие в одном направлении – в вечность. Вечность была повсюду, она как бы завершала освобождение от смысла и значения. Во имя судеб каждая конкретная судьба была стерта, памяти жертв принесена в жертву мысль, что каждая отдельная жизнь уникальна и невосполнима. Есть лишь форма, симметрия, гармония. Включение в эстетическую картину. Даже в смерти нет сопротивления. Брюнфо был в ужасе, ибо ему, потному, запыхавшемуся, вонючему существу, это казалось прекрасным. Не хорошим. Прекрасным.

Но где же Филипп? Брюнфо стоял перед мемориалом, озирался по сторонам. И тут увидал, как из живой изгороди вдруг выскочила свинья и принялась рыться среди белых крестов. Свинья! Она тыкалась пятачком в землю, снова и снова, буравила ее, копала копытцами, толкала спиной крест, сбила его на сторону, рылась и рылась, крест мало-помалу начал опрокидываться. Комиссар Брюнфо, который за годы работы еще ни разу не сталкивался лицом к лицу с вооруженными людьми, но по необходимости отрабатывал эту ситуацию на тренировках, испытывал перед этим животным страх и беспомощность, прежде ему неведомые. Не знал, что делать. Первая мысль была – подойти к свинье, словно он мог ее арестовать. Смех да и только. Потом он едва не убежал. Бежать – от свиньи?! Что уж там Брюнфо сделал в этот миг – сам он позднее ничего вспомнить не мог, – не то сделал шаг-другой вперед, не то отпрянул на шаг-другой назад, не то в замешательстве заметался взад-вперед, так или иначе свинья подняла голову, исторгла жуткий вопль и помчалась прочь, звериная мощь, стрелой по диагонали через поле гармонической симметрии, – а Брюнфо со стоном обнаружил, что сидит. Сидит на гравийной дорожке, в одной руке у него мокрый носовой платок, другая впилась в гравий. Со ссадинами на ладонях и колющей болью в копчике, отдающей вверх по спине. А над могилами веял ветер.

Вернувшись в гостиницу, профессор Эрхарт принял душ, надел свежую рубашку и легкий голубой полотняный костюм – посмотрелся в зеркало: европейская голубизна. Усмехнулся про себя. Случайность! Галстук надевать не стал.

Потом он достал из портфеля папку с программной речью. Кожаные язычки над замками стали ломкими. Дома надо будет смазать их кремом, подумал он. Возле кровати стояло кресло, этакая чаша для сидения, жесткая, обтянутая красной наппой. Эрхард сел, положил ноги на кровать. Неудобно и тесно. Он с трудом выбрался из этой яичной скорлупы, сел на кровать. Хотел перед уходом еще разок просмотреть свой доклад. Он написал его по-английски, английский у него превосходный, не зря же много лет назад работал приглашенным доцентом в Лондонской школе экономики и в Чикагском университете, но все же попросил друга, преподавателя английского, просмотреть текст.

«Ты вправду хочешь выступить с этим докладом?»

«Да».

«Я бы охотно поприсутствовал».

Эрхарт вполголоса читал свой доклад, почти наизусть, в том темпе, в каком будет выступать. Включив секундомер смартфона. Семнадцать минут. На две минуты больше, чем надо. Ну и ладно, какая разница. Речь не о двух минутах, а о его жизни. Сколько патетики! Он спросил себя, что с ним случилось. Такое ощущение, будто он выпал из времени. Сидел на кровати, с листками доклада на коленях, смотрел на мрачные коричневые обои гостиничного номера. Отчего это вспомнилось именно сейчас – незнакомые слова, непонятные слова, он растроганно вспоминал эти слова, которые в детстве объясняла ему мама, если, читая книгу, он не понимал: барщина, услада, надобность, мниться, кручи нить…

«Мама, там написано: „Измученные упряжные лошади кручинили его“. Я не понимаю».

«Ты же знаешь, что такое упряжные лошади! Лошади, которые везут кареты».

«Да, это я знаю. Но: они кручинили его. Они что, были слишком ленивые и слишком медленно везли карету, да?»

«Нет, это значит: ему было их жалко».

Он тогда долго сидел в странном удивлении, что кручина как-то связана с состраданием.

Профессор Эрхарт встрепенулся, встал и отправился в путь.

Глава девятая

La fin, un prolongement du présent – nous-mêmes une condition préalable du passé[156]156
  Конец – продолжение настоящего, сами же мы – предварительное состояние прошедшего (фр.).


[Закрыть]

Свинья была заснята одной из камер наблюдения отеля «Шератон» на площади Шарль-Рожье, всего несколько кадров, свинья входит в кадр, медленно, подняв голову, словно с наслаждением прогуливаясь и вдыхая воздух раннего лета, прохожий отскакивает в сторону, другие с удивлением останавливаются, некоторые достают мобильники, чтобы сфотографировать свинью, но она уже успела исчезнуть. Это видео один из юзеров, по имени Зиннеке, выложил на Ютюбе, под названием «Aankomst van een afgevaardigde op de conferentie van de dieren»[157]157
  Прибытие делегата на съезд животных (нидерл.).


[Закрыть]. В «Шератоне» начали расследование, кто из охранников, имевший доступ к сохраненным данным камер наблюдения, скрывается под ником Зиннеке, – управляющий отеля опасался ущерба для имиджа, если везде будет крутиться видео, где у входа в «Шератон» шныряет свинья. Но ущерба для имиджа не случилось, напротив. Ролик попал и на Фейсбук и в кратчайшее время получил больше тридцати тысяч лайков.

Теперь газета «Метро» смогла опубликовать фото свиньи, после чего в редакцию переслали еще множество снимков камер наблюдения с перекрестка на Шоссе-де-Лувен, почтамта на авеню Брабансонн и из австрийского посольства на улице Кортенберг. Все эти снимки были настолько нерезкими или смазанными, что профессор Курт ван дер Коот, который теперь вел в «Метро» постоянную колонку, не мог точно сказать, одна ли и та же свинья там заснята или разные. Стадо напугает людей, думал он, но единственная свинья, разгуливающая по Брюсселю, растрогает их, пробудит прямо-таки детскую любовь к животным, а глядишь, и легендами обрастет. Курт ван дер Коот был не враг собственной популярности и потому не собирался действовать наперекор коллективным потребностям. И уже через пять дней после публикации первого видео на Ютюбе он начал в «Метро» акцию: «Брюсселю выпало счастье завести свинью! Как мы ее назовем?»

Предложения насчет имен присылайте в редакцию. Окончательное решение через три недели. В промежутке профессор ван дер Коот публиковал серию «Свинья как универсальная метафора», демонстрируя в ежедневных выпусках широкий диапазон добра и зла, счастья и рока, сентиментальной любви, презрения и глубокой ненависти, эротики и пошлости, символом которых служила свинья, ведь одно только это животное перекрывало – как метафора – весь диапазон человеческих чувств и идеологических взглядов, от свиньи, что на рыле счастье приносит, до грязной свиньи, от «свинского везения» до «свинства», профессор дерзнул даже ступить на территорию политики и рассуждал о понятиях «жидовская свинья» и «нацистская свинья», а затем снова переключился на запретную свинью в религиях и на популярных поросят Бейба, Пигги и Хитрюжку. Серия имела у публики огромный успех, чему не в последнюю очередь способствовали иллюстрации: фотографии миленьких свинок, факсимиле старинных карикатур, изображающих императоров, генералов и президентов в образе свиней, репродукции картин, являющих свинью в изобразительном искусстве (особенно много лайков собрал рисунок Томи Унгерера, изображающий свинью, которая читает поросятам сказку: «Жил-был мясник…»), фигурки и безделушки, от свиньи-копилки до свиньи-поварихи, от объекта охоты до охотника, а также фото будничных предметов, ведь, как, к величайшему своему удивлению, выяснил ван дер Коот, практически не было таких будничных вещей, которые хоть раз не принимали форму свиньи: пивные кружки, солонки, домашние тапки, капоры, даже тостеры…

Редакция созвала солидное жюри, которое сначала составит из присланных предложений длинный список, а затем короткий и только потом назовет имя-победитель. В жюри вошли исполнитель народных песен Бартольд Габалье, актриса Сандра Валле, профессиональный футболист и король голкиперов «Жюпиле Про Лиг» Яп Мюлдер, вдова бывшего брюссельского мэра Даниела Колье, находящийся под защитой полиции после своих карикатур на пророка Мухаммеда художник Роже Лафарж, писатель и брюссельский хронист Геерт ван Истендал, знаменитый повар Ким Кинг, maître de cuisine[158]158
  Шеф-повар (фр.).


[Закрыть] в «Золотом поросенке», и художник Вим Дельвуа, известный тем, что татуировал свои картины на свиньях. Председателем жюри и его спикером, разумеется, стал университетский профессор Курт ван дер Коот.

Ромоло Строцци был из тех, кого почти невозможно вывести из равновесия. То, что других наверняка бы удивило, у него вызывало максимум иронический настрой. Все-то он видел, все знал – так что могло его удивить? Он много всякого испытал, а чего не испытал, получил от семьи и предков как наследственный опыт. Вдобавок он был очень начитан. А на том поле, какое обрабатывал в силу своей профессии, знал каждую крошку земли, каждый камень, каждый сорняк. Вот почему он лишь неприметно усмехнулся, когда Фения Ксенопулу вдруг процитировала любимую книгу председателя, как бы невзначай, но точно по тактическому плану. Стало быть, она подготовилась, с некоторой невротической энергией. Хотя его это нисколько не удивило. Он знал, люди делают всё возможное. Ее финт не достиг цели. Неужели она вправду полагала, что он доложит председателю: «Кстати, у этой Ксенопулу тот же любимый роман, что и у вас, месье председатель». Неужели вправду полагала, что это зачтется в ее пользу?

Строцци сел за столик у кафе «Франклин», на углу улиц Франклин и Архимед, со стороны Архимед, то есть в теньке. День выдался очень жаркий, и в ожидании Аттилы Хидегкути, начальника протокольного отдела председателя Европейского совета, он хотел выкурить маленькую сигару. Ему надо было неофициально переговорить с Хидегкути о госпоже Ксенопулу и ее так называемом Jubilee Project.

Как вдруг перед ним появилась большущая свинья. Человек в нелепом костюме свиньи, полностью упакованный в розовый плюш. В руке он держал палку с плакатом. Прислонив плакат к стене дома, он сел за соседний столик, снял голову, в смысле свиную голову, открыл раскрасневшееся, потное лицо и мокрые от пота белокурые волосы. Этот мужчина, примерно ровесник Строцци, несколько раз провел розовым плюшевым рукавом по лицу и сказал официантке, которая как раз принесла Строцци кофе:

– Одно пиво, пожалуйста!.. Удивлены? Могу понять, – сказал он, повернувшись к Строцци. – Пожалуйста, не презирайте меня. Я уже который месяц безработный. В мои годы это тяжело. В конце концов я встал с плакатом на бульваре Анспах, перед биржей: «Согласен на любую работу!» И получил вот эту. Ходить с плакатом. В костюме свиньи по Европейскому кварталу. Реклама, – сказал он и снова утер пот.

Строцци оглянулся, прочел плакат:

SLAGERIJ

VAN KÄMPEN

FIJNSTE VLEES, BESTE WORST!

VOOR BESTELLINGEN:

LET OP! NIEUW TELEFOONNUMMER![159]159
  Мясная лавка ван Кампена – превосходное мясо, отличная колбаса! Для заказов: внимание! Новый номер телефона! (нидерл.)


[Закрыть]

– Многие смеются. Иные спрашивают, как я мог согласиться на такое. Неужели никто не может себе представить, на что способен человек в беде? Думаете, в нынешнюю жару расхаживать в этом костюме – большое удовольствие?

Строцци достал бумажник, официантка принесла соседу пиво, улыбнулась и спросила:

– Что-нибудь на закуску? Может быть, початок кукурузы?

Строцци бросил на стол пять евро и ушел. На другой стороне улицы настучал эсэмэс Аттиле: Встречаемся не во «Франклине»! Я в «Китти О’Ши», б-р Шарлемань.

Стоя на балкончике в одами трусах и носках, он старательно чистил щеткой костюм. На гравийных дорожках кладбища в эти жаркие сухие дни было очень пыльно, каждый шаг меж рядами могил вздымал тучи пыли, которая оседала на брючинах, въедалась в ткань пиджака. Давид де Вринд обходился со своей одеждой очень бережно. Вернувшись к жизни, после освобождения, он очень ценил добротные костюмы из первоклассного материала. Учительские доходы, конечно, были невелики, но все же он зарабатывал достаточно, чтобы шить костюмы на заказ и более не носить готовую одежду. Орудуя щеткой, он думал о хлебе. Почему о хлебе? Щеткой он работал тщательно и терпеливо, ему здорово повезло с этой щеткой, купленной сорок лет назад у Вальтера Витте, в магазине «Все для дома» на бульваре Анспах. Господин Витте лично рекомендовал ему эту щетку: «Наивысшее качество, господин де Вринд, эта щетка переживет вас, отличнейшая платяная щетка, немецкий конский волос, вручную продетый в корпус из эбенового дерева!»

На миг де Вринд замер, «Немецкий – что? Конский волос?», и вдруг заметил, что способен без внутреннего противодействия придавать качеству бытовых вещей большее значение, нежели призракам прошлого. Он купил эту немецкую щетку, которая переживет его и которая ни в чем не виновата, как, вероятно, и руки, ее изготовившие. Он чистил костюм, в комнате звонил телефон, он слышал звонки, но не принимал их на свой счет. Звук был незнакомый, да он и не ждал звонков. Все говорят, что уцелевшие в концентрационном лагере или в лагере смерти до конца своих дней не могут выбросить кусок хлеба. Недавно опять писали в газете. После смерти Гюстава Якубовича, знаменитого адвоката, защитника прав человека, его дочь сказала в интервью газете «Морген»: «Нам, детям, часто приходилось есть черствый хлеб, свежий нам давали, когда черствый был съеден, отец не мог выбросить хлеб, просто не мог, и все». Де Вринд продолжал орудовать щеткой. Гюстав, ах, Гюстав! Снова телефон. Гюстав любил первоклассные костюмы и свежий багет в корзиночках ресторанов. Никакой изношенной до дыр одежды, добротные плотные ткани! Никакого готового платья, тем паче в полоску, и никаких шапок, никаких головных уборов! Кто побывал в лагере, знал, что означало отсутствие шапки. Смерть. Вот почему после говорили: Жизнь. Свобода. Отличные ткани и непокрытая голова. Де Вринд привычно чистил костюм, стоял в трусах на балконе, натянув одну брючину на левую руку, и ритмично водил щеткой по ткани, погруженный в это движение, точно скрипач. Где-то вновь звонил телефон. У него было четыре костюма, все сшиты на заказ. Два зимних, из толстого твида, харрисского, в елочку и чуть более мягкого, донегольского, цвета соли с перцем. На переходный сезон – темно-синий из камвольного сукна и второй, полегче, но тоже теплый, из темносерого мохера. Летнего костюма он не имел. Слишком много мерз в жизни, и лето для него тоже было всего-навсего переходным сезоном. Жаркий день ему нисколько не докучал, а темно-серый мохер, который он как раз чистил, отличался удивительной легкостью. Как давно он его носит? Много лет, наверняка уже… много лет.

Тут он ощутил на плече чью-то крепкую руку, и эта рука потянула его назад, он едва не уронил щетку на улицу.

– Что ж это мы творим? – прогремела мадам Жозефина. – Нельзя стоять на балконе голышом, не правда ли, господин де Вринд.

Он смотрел на нее, а она, все еще крепко сжимая его плечо, не в меру громко произнесла:

– Сейчас мы пойдем в комнату и оденемся, не правда ли?

Он ведь не глухой. А понял ее не сразу толыю потому, что она кричала.

– Вы разве не слышали телефон? – крикнула она. – Стало быть, заходим в комнату, ну, давайте, заходим, видите, вот ваша рубашка, сейчас мы ее наденем, и… да она сырая, видать, вы изрядно вспотели, не правда ли? Надо надеть свежую, возьмем свежую, да?

Она энергично распахнула шкаф, заглянула внутрь, сунула туда руку, и тут де Вринд сказал:

– Нет! – Только не это, он не допустит, чтобы кто-нибудь вот так запросто лазил в его шкаф и копался в его вещах… но она уже говорила:

– Прошу, отличная рубашка, отличная белая рубашка, ее мы и наденем!

Мадам Жозефина отобрала у него щетку, которую он так и держал в руке, положила ее на столик, костюмные брюки соскользнули с руки де Вринда и кучкой лежали на полу. Мадам Жозефина помогла ему надеть рубашку, при этом опять увидела татуированный номер на его предплечье, быстро натянула на руку рукав, хотела сказать: «Вот и славно!» – но промолчала.

Она подняла с пола брюки, протянула ему. Молча. Он их надел. Молча. Застегнул рубашку и пояс брюк. Она огляделась, увидела возле кровати ботинки, де Вринд проследил ее взгляд, подошел к кровати, сел, надел ботинки. Посмотрел на нее, она тоже смотрела на него, он нагнулся, зашнуровал ботинки. Выпрямился, опять взглянул на нее. Она кивнула.

Мадам Жозефина привыкла обихаживать стариков. За без малого два десятка лет много чего повидала. Вдобавок еще в годы профессиональной учебы она прослушала курс психологии, а всего два года назад последний раз повышала квалификацию. И потому сама безмерно изумилась, когда вдруг спросила:

– Освенцим?

Он кивнул.

Хотел встать. Но не мог. Так и сидел на кровати.

Она подумала, что зашла уже слишком далеко.

И шагнула дальше:

– Как это было? Хотите рассказать?

Ее охватил цепенящий ужас. Оттого, что она задала этот вопрос.

Де Вринд сидел на кровати, смотрел на нее, потом сказал:

– Мы стояли на поверке. Стояли на поверке. Вот и все.

Когда Жозефина вышла из комнаты, де Вринд еще немного посидел на кровати, потом встал, прошелся по комнате, огляделся – и увидел свою щетку.

Медленно разделся, взял щетку, натянул брючину на левую руку, раздетый вышел на балкон и принялся работать щеткой.