Текст книги "Столица"

Автор книги: Роберт Менассе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

– Ты в это веришь? – спросил Брюнфо.

Филипп оторопел, потом рассмеялся:

– Я не религиозен. Я неверующий. А ты можешь думать, что хочешь. Я даю тебе факты. Кстати, как твой копчик?

– Еще одно пиво и рюмка можжевеловой – и будет лучше.

– Ну и хорошо. Составлю тебе компанию. Так вот, наш некто сообщил, что Церковь содержит что-то вроде эскадрона смерти, который с одобрения секретных служб попросту отстреливает предполагаемых террористов или так называемых проповедников ненависти. Иначе говоря, людей, от которых ждут терактов, но правовому государству недостает возможностей, чтобы легально их убрать. И вот тут мы выходим на дело «Атланта». Воины Божии выполняют такую работу, а секретные службы поддерживают их, превращая затем соответствующее дело в пшик. Он прислал мне список из четырнадцати убийств, происшедших в минувшем году в Европе, и ни об одном из них газеты не писали.

– Ты проверил?

– Да. И не нашел ни единого намека на эти убийства. Иными словами, их не было или их замяли настолько успешно, что никаких упоминаний просто быть не может.

– Однако ж теперь мы ступаем на территорию теории заговоров.

– Нет, не ступаем. Ведь если ты сейчас станешь искать хотя бы намеки на убийство в «Атланте», ты ничего не найдешь. Ничего. Абсолютно ничего. Но мы-то знаем, оно было. И нам требуется не доказательство четырнадцати убийств из списка, а объяснение убийства в гостинице «Атлант». И объяснение моего контакта звучит чертовски логично!.. Santé!

Что-то беспокоило Брюнфо. И полицейский опыт говорил: если что-то в легенде тебя беспокоит, то с большой вероятностью там действительно что-то не так.

– Я не понимаю, почему ты держал меня в неведении, – сказал он.

– Отчего же, – отозвался Филипп. – В смысле, я ведь тебя знаю. И прекрасно понимал, что должен предложить тебе больше чем просто такую вот историю. А именно факты. И решил встретиться с тем человеком. Поэтому в оговоренное время в моем компьютере были сплошь только запросы с вариациями ключевого слова «встреча». Через три дня пришло письмо с предложением о встрече на кладбище, о чем я и поставил тебя в известность.

– Значит, ты в конце концов договариваешься с этим фантомом о встрече – и не являешься?

– Ты что говоришь? Лично я там был. Само собой. Понятия не имею, где был ты. Наверно, не у того памятника или не в тот час, почем я знаю. Сам-то я точно пришел. И сидел на скамейке. Ждал его и тебя. Потом зазвонил мой мобильник. Я ответил и услышал незнакомый голос: «Мистер Филипп Готье?» – «Да», – говорю. Он спросил: «Вы сидите на той скамейке, которую мы выбрали как место встречи?» Я понял, кто это, и сказал «да». Он: «Встаньте, пожалуйста». Я: «Простите? Почему?» Он: «Встаньте, пожалуйста». Я встал. Он: «Повернитесь, пожалуйста, кругом и скажите мне, что вы видите». Я счел это нелепостью и сказал: «Послушайте, я в такие игры не шраю», а он: «Это не игры. Что вы видите?» Я сказал: «Дерево!» И подумал: смешно, к чему все это? Он сказал: «А за ним?» Я: «Могилы. Солдатские могилы. Белые кресты!» Он: «Отлично. А за ними?» Я: «Ничего. Только огромное поле белых крестов». Он: «Тогда поднимите глаза. Что вы видите теперь?» Я: «Ничего. Не знаю, что вы хотите услышать». Он: «Я хочу услышать, что вы видите». Я: «Ничего, деревья, небо». Он: «А между деревьями и небом? За кладбищем?» Я: «Ну, два больших здания, похожих на огромные головки эмментальского сыра». Он: «Вот именно. Вы знаете, что это такое?» Я: «НАТО?» Он: «Верно. Теперь у вас есть вся информация, какую я могу вам дать. Работайте с ней или откажитесь! Чао, господин полицейский!»

– Ты был на кладбище и принял этот звонок?

– Да. Потом я еще минут сорок пять ждал тебя и в конце концов ушел.

– А почему ты выключил телефон? Я несколько раз звонил, потому что не нашел тебя и…

– С телефоном возникла неполадка. Я вдруг не мог ни позвонить сам, ни принять звонок. А как только он опять заработал, я сразу же позвонил тебе. Потому мы сейчас и здесь.

Потрясная история, подумал Брюнфо. По-настоящему захватывающая. От Филиппа он такого не ожидал. Но не поверил ни единому слову. С искренней болью.

– Очень болит, – сказал он. – Не сердись, мне надо домой.

Он видел, что Филипп не притронулся к своей можжевеловой. Эмиль взял рюмку, залпом осушил, сказал:

– À bientôt, mon ami![176]176
  До скорого, друг мой! (фр.)


[Закрыть] – и заковылял прочь. Заметил, что прихрамывает, а этого он вовсе не хотел, попытался идти выпрямившись и не хромая, но безуспешно, так и уковылял вон из «Кафки», с огромным желанием закричать.

Что Матек вылетел не в Стамбул, а в Краков, они узнали в тот же день. А что сведения, будто он на другой же день уехал в Варшаву, были ложным следом, выяснилось три дня спустя. Подтверждений у Матека не было, но исходил он из этого. А кроме того, знал, что, если через три дня не уедет, патеру Симону, его другу по семинарии, придется конфликтовать с собственной совестью. Симон приютил его в монастыре августинцев, веря, что Матеку опять необходимо время для размышлений и созерцания. Симон был абсолютно лоялен, Матек знал, что может на него положиться, но знал и что Симон никогда не поймет, что на самом деле он, Матек, прятался здесь, в монастыре, от церковного начальства. Они знали его контакты, так что совершенно ясно: начиная с четвертого дня Симон окажется у них на прицеле. Ясно и другое: какое решение Симон примет в конфликте между верной дружбой и обетом повиновения, который принес как священник. Все три дня Матек размышлял, обдумывал свое положение, копил силы. Но теперь пора покинуть монастырь. Есть два варианта: ехать дальше, останавливаться в дешевых гостиницах, где на регистрацию и документы смотрят сквозь пальцы, не пользоваться ни дебетными, ни кредитными картами, в общественных местах по возможности избегать камер слежения, не включать ноутбук. Тогда он станет как бы подводной лодкой, невидимой, необнаруживаемой. Правда, тогда у него нет и шансов выяснить, что именно пошло наперекосяк в Брюсселе, в гостинице «Атлант», и что они сейчас намерены с ним делать. Наличных хватит максимум еще на неделю. Неделя в подполье не улучшит его ситуацию и новой информации не принесет. Второй вариант – отправиться в логово льва! Он должен выяснить, что́ произошло и как обстоит с ним самим. А выяснить все это можно только в одном месте – в Познани. Они ведь не предполагают, что, уйдя в подполье, он двинет прямиком в центр. Это опасно. С другой стороны, если все пойдет наперекосяк, он может выказать покорность и напирать на то, что явился добровольно.

На прощание он обнял Симона, поблагодарил, пожал ему обе руки:

– Храни тебя Господь, брат!

Симон улыбнулся:

– Храни тебя Господь! И… доброго пути в Познань!

Вывести Матека из равновесия – задача не из простых. Он всегда держал ухо востро, учитывал все возможности, в любой ситуации был готов, как он думал, к любой случайности. Хладнокровный, будто солдат в четвертом поколении. Но такого он не учел. «Доброго пути в Познань!» – удар, который на миг оглушил его. Он глубоко вздохнул, поставил рюкзак на пол и сказал:

– Так ты знаешь…

Симон кивнул.

– …что я еду в Познань? Но я тебе не говорил.

– Тебя там ждут. И бояться тебе нечего.

– Что тебе известно, брат Симон? И почему ты ничего мне не сказал?

– Ты не спрашивал. Приходил на духовные практики, на общую молитву и общее молчание, приходил на трапезы, кроме ужина, и молчал, не только за супом. А в остальное время часами стоял на коленях в часовне перед Богоматерью Утешение. Если один из братьев спрашивает меня, я отвечаю, ты же не спрашивал.

– Но ты отвечал?

– Да.

– Тебя спрашивали обо мне?

Симон кивнул.

Матек смотрел в пол, потом медленно поднял голову. Увидел черную рясу Симона, черную кожаную опояску, черную моцетту[177]177
  Моцетта – короткая накидка католического духовенства, охватывающая плечи и застегивающаяся на груди.


[Закрыть], из ворота которой выступали серая шея и серое лицо Симона под черным капюшоном. Снова опустил глаза, посмотрел на собственные руки, тоже серые, уронил их, и они исчезли в иссера-черном сумраке над черным камнем пола в этом мрачном притворе. Потом Матек глянул Симону прямо в лицо. Губы у Симона были красные, словно он до крови прикусил их.

– Сейчас я спрашиваю тебя, – сказал Матек. – Что тебе известно? Что ты можешь мне сказать?

– У тебя было задание. Не знаю какое. Что-то пошло не так. Не знаю, что именно. Не по твоей вине. Тебя ждут. И бояться тебе нечего. Вот что я должен тебе сказать, если ты спросишь.

Матек посмотрел на Симона, кивнул, взял его лицо в ладони, притянул к себе и прижался ртом к кроваво-красным губам Симона. Кроваво-красное, единственное яркое пятно в этом помещении, которое в этот миг было космосом, а одновременно шлюзом в широкий мир.

Затем он вышел из монастыря на волю, грозную и находящуюся под угрозой.

После дней, проведенных в безмолвном сумраке за толстыми стенами, яркий свет дня поразил его как молния.

ГД «Сельское хозяйство» не откликнулся на межслужебное совещание по юбилейному проекту и никого не прислал. Организация юбилеев и торжеств никого в этом гендиректорате не интересовала, тем паче когда центральное место в торжествах займет отнюдь не выставка достижений европейской аграрной политики. Еще меньше «Сельское хозяйство» интересовало, что ГД «Информация», как нарочно, поручил подготовку торжеств «Культуре», этому «ковчегу в сухом доке», как однажды выразился Джордж Морланд. Слон знал, что на самом деле из мухи не сделать слона.

И теперь, как нарочно, именно Джордж Морланд из «Сельского хозяйства» после первых же происков Совета, принялся и в Комиссии плести сети, которые станут для проекта силками.

Как и большинство английских чиновников, Джордж Морланд не пользовался в Комиссии большой симпатией. Даже сам председатель как-то раз сказал: «Британцы признают здесь лишь одноединственное обязательное правило – что они являются исключением». Действительно, англичан всегда подозревали в том, что интересы Лондона для них превыше интересов сообщества. Зачастую подозрение было оправданно. Правда, в иных случаях дело обстояло сложнее: что ни говори, Соединенное Королевство действительно было исключением. Ведь некоторые владения английской короны юридически не входили в состав Соединенного Королевства, например остров Мэн или острова в Ла-Манше, что ввиду развития европейской налоговой политики представляло неразрешимую проблему: налоговые оазисы страны – члена ЕС, к которым юридически не подступишься. Королева формально возглавляла государства Содружества, что не могло не привести к юридическим казусам, например во всех торговых договорах, какие ЕС заключал с государствами, не входящими в Евросоюз. Если бы каждый раз эта особая ситуация не учитывалась в специальных постановлениях, то, например, Австралия могла бы вдруг оказаться частью европейского внутреннего рынка. С Англией вообще с самого начала было непросто, хотя, конечно, иные англичане стали в Брюсселе европейцами. И нельзя не признать, что и Джордж Морланд за годы в Брюсселе не только немного освоил французский, но и проделал серьезную европейско-политическую работу. На своем посту в «Сельском хозяйстве» он всегда выступал как страстный защитник и покровитель мелкого сельского хозяйства, и хотя действовал так потому, что хотел видеть английский ландшафт ухоженным в традиционном смысле, а не разрушенным гигантскими аграрно-индустриальными комплексами и монокультурами, это отвечало и общим интересам Европы. И в таком плане Морланд, отпрыск знатного рода, оставался неподкупен, в том числе и для аграрной индустрии, концернов, производящих посевной материал, и их лоббистов. Он и его семья владели в Восточном Йоркшире обширными землями, которые сдавали в аренду нескольким мелким фермерам. Морланд знал их успехи и нужды. Отстаивать их интересы вопреки радикальной интенсификации сельского хозяйства – классический пример личной выгоды, идущей на пользу обществу. Единственная монокультура, какую он признавал, это трава на поле для гольфа.

Стало быть, Морланд – случай весьма противоречивый. Он знал, что его недолюбливают, но сей факт пока мало касался его работы в Еврокомиссии. Он и в юности страдал из-за этого, сперва школьником, потом студентом в Оксфорде. Внешне неуклюжий, даже смешной, он, несмотря на все усилия, симпатии не вызывал. Круглое розовое лицо, плоский нос, густые рыжие волосы, которые удавалось обуздать только стрижкой ежиком, плотное коренастое тело – сколько ночей он в детстве плакал в подушку из-за насмешливых прозвищ, которые кричали ему вслед. От худшего, чем насмешки, его уберегло происхождение, и оно же – в порядке этакой душевной самообороны – в конце концов сделало его заносчивым, а одновременно и крайне честолюбивым. Он научился приобретать уважение должностями и карьерой, причем, иронически усмехаясь, действовал по старинке: в случае чего пусть те, кто не желает его ценить, боятся его.

Now is the winter of our discontent / Made glorious summer by this sun of Brussels[178]178
  Здесь нынче брюссельское солнце злую зиму / В ликующее лето превратило (англ.) – перефраз начальных строк хроники У. Шекспира «Ричард III»: Здесь нынче солнце Йорка злую зиму / В ликующее лето превратило (1,1). Перевод Анны Радловой.


[Закрыть].

Но солнце затмилось. Он был ПНЭ, прикомандированным национальным экспертом, его срок в Брюсселе истекал. И в неразберихе переговоров по поводу выхода Великобритании из Евросоюза допустил серьезную ошибку, которая дома порядком навредила его репутации. Немцы действительно заключили с Китаем двустороннее торговое соглашение, открывающее их производителям свинины китайский рынок. Свиньи! Морланд не принял это всерьез, он играл не последнюю роль в бойкоте любых инициатив, ведущих к общеевропейскому договору с Китаем, стремился защищать интересы Соединенного Королевства и не мог предвидеть таких последствий. Ведь этот Кай-Уве Фригге в самом деле оказался прав! Нестабильность на финансовом рынке лондонского Сити усилилась, что ускорило перевод важных фондов во Франкфурт. Из-за свиней! Морланд пребывал в полной растерянности. Он совершенно не понимал, сколь колоссальное экономическое значение имело желание Китая импортировать и отходы с боен. Во времена голода ирландцы за несколько пенсов покупали свиные ноги и часами их варили, такова была скудная еда в годы великой нужды, а свиные уши лондонские мясники даром отдавали постоянным клиентам – для собак. Свиные же головы… н-да. В пасть мертвой свиньи он совал свой пенис, когда проходил ритуал посвящения в оксфордском «Буллингдон клаб», привилегированном студенческом клубе для воспитанников из хороших семей. Этот вынужденный поступок, совершённый ради того, чтобы вступить в клуб, стал для него последним унижением, смягченным хмелем и улюлюканьем. Потом было только признание. В свинье могут содержаться следы тори. Да. Ха-ха! Как же они теперь смеялись, немцы-то. Продают отходы по цене вырезки, но Англия не в доле, а скоро Соединенное Королевство вообще окажется не у дел.

Нелепо и уму непостижимо, однако эта свинячья история во многом послужила причиной того, что Джордж Морланд перешел теперь к радикальной обструкции. Коль скоро Англии нанесен ущерб, ему надлежит хотя бы высмеять вредителей. Вдобавок все, что не удавалось Комиссии, теперь усиливало британскую позицию на грядущих переговорах. И если Комиссия, якобы под эгидой председателя, готовила кампанию по улучшению имиджа, то эту кампанию надо похоронить. Плохой имидж Комиссии – это хорошо. Для Англии.

Откинувшись на спинку кресла, Морланд принялся подпиливать ногти. Почему ногти у него вдруг стали трескаться, слоиться и ломаться? Он подпиливал и размышлял. Временами сдувая с груди пыль опилок.

А милейшая миссис Аткинсон! Морланд усмехнулся. Конечно, с национальной, а тем паче с европейско-политической точки зрения это сущий пустяк, но хорошо бы, крах Jubilee Project нанес ущерб и этой мороженой особе с ее муфтой – превосходное добавление к истории его политических усилий. Ведь только благодаря женской квоте она отхватила пост, которого добивался он сам, причем на первых порах считался фаворитом. Джордж Морланд никогда бы не признался, поскольку не назвал бы это «объективной необходимостью», но уже сама мысль, что он может свалить миссис Аткинсон, доставляла ему удовольствие.

Если он все рассчитал правильно, то совершенно ясно, что теперь нужно делать. Несколько договоренностей за обедом с влиятельными коллегами из других гендиректоратов, лучше всего в кафе «Мартен», у них там симпатичный садик, курильщики чувствовали себя среди коллег вольготно, куда раскованнее, открытее, там-то он и попотчует их надлежащими аргументами, которые их встревожат и настроят против проекта.

Морланд взял другую пилку. Потоньше.

На первых порах возникнет известная собственная динамика, разговоры, слухи, а затем надо осторожненько направить это недовольство в нужное русло, чтобы появилась потребность создать консультативную рабочую группу для обсуждения и решения проблемы.

«Решение проблемы». И в этой формулировке Джордж Морланд тоже выказал консерватизм. За последние годы произошел удивительный языковой сдвиг, и никто ничего не заметил, во всяком случае, ни комментариев, ни сомнений никто не высказывал. Если раньше говорили «решить проблему», то теперь – «подвести проблему к решению». Раньше говорили «принять решение», теперь же – «достигнуть решения». Теперь не «анализировали», а «подвергали анализу». Не «принимали меры», а «ступали на путь принятия мер». Можно составить целый словарь нового евроканцелярита, и просто диву даешься, как в этом Вавилоне иные языковые тенденции мгновенно делались общим достоянием всех языков. Джорджу Морланду хватило чутья это заметить. Он не был ни семиотиком, ни герменевтиком, ни лингвистом, однако его не оставляло отчетливое ощущение, что это развитие есть некий знак, весьма симптоматичный для состояния Комиссии, для ее беспомощности, для ее косности. «Поставить что-либо на рельсы» безусловно звучит куда более оборонительно, нежели «что-либо сделать». Такие формулировки свидетельствовали, что речь идет уже не о цели, а всего лишь о пути. Вот примерно так все выглядело. Но он этого не признавал. Оставался при добром, старом «решить проблему», причем на сей раз без обиняков: Kill the project, kill Mrs Atkinson[179]179
  Уничтожить проект, уничтожить миссис Аткинсон (англ.).


[Закрыть].

Морланд вооружился мягкой щеточкой для ногтей, чтобы удалить вездесущие крохотные опилки, потом достал из ящика письменного стола бесцветный лак. И, с удовольствием лакируя ногти, с легкой скромной насмешкой думал о миссис Аткинсон, которая прятала в муфту свои холодные пальцы с обгрызенными ногтями.

И уже две недели спустя он, не вызывая ни малейших подозрений, мог присоединиться к общему желанию образовать консультативную рабочую группу, под эгидой CAC («Cultural Affairs Committee»)[180]180
  КДК (Комитет по делам культуры) (англ.).


[Закрыть].

Миссис Аткинсон сразу поняла: это конец проекта, который она сама в общем-то никогда по-настоящему не приветствовала. Инициатива принадлежала «Культуре». Внешне проект целиком и полностью связан с этой Ксенопулу, которая корчила из себя жутко важную персону. В свою очередь Ксено была не слишком уверена в себе и считала, что коль скоро потребуется обсуждение, то заниматься им должен Мартин. Ведь идея проекта исходила как-никак от Мартина Зусмана. И она переложила на него всю организационную работу.

А Мартина на месте не было.

На участке дома престарелых «Maison Hanssens» изначально располагалась мастерская надгробных памятников. Пит Хансене, каменотес в четвертом поколении, не оставил потомства и не нашел никого, кто захотел бы продолжить его дело. Когда в семьдесят три года из-за эмфиземы легких, вызванной кварцевой пылью, ему пришлось униженно скитаться по больницам и санаториям и работать он уже не мог, он по завещанию отписал свой дом, мастерскую и участок городу Брюсселю, при условии, что город или брюссельский регион создаст там достойное учреждение для стариков. После чего почил в Бозе. Стесненный в средствах город наследство принял, но минули годы, прежде чем наконец при финансовой поддержке ЕС – дотаций из Европейского фонда регионального развития и Европейского социального фонда – бывшую мастерскую надгробных памятников переоборудовали в современный «центр по уходу за людьми преклонного возраста». Теперь в бывшей мастерской размещалась столовая, в выставочном зале – библиотека и общая комната дома престарелых, от других же прежних построек ничего не сохранилось, и ничто более не напоминало об истории этого места.

Почти ничто. На зеленой полоске газона возле библиотеки, у бокового выхода (собственно говоря, запасного), стоял с десяток полированных надгробий без надписей, последние образцы давней мануфактуры. Неясно, были ли эти камни просто забыты или оставлены сознательно, в память об истории этого места. Обычно их не видел никто, кроме эконома, месье Юго, который подстригал газон вокруг дома.

А потом их обнаружил Давид де Вринд. Бог весть отчего ему захотелось выбраться из дома, и на первом этаже, выйдя из лифта, он на миг замер в замешательстве – зачем, куда, просто вон отсюда, – но пошел не направо к выходу, а налево, внезапно очутился перед запасной дверью, нажал на большую красную перекладину, с помощью которой она открывалась, и с изумлением воззрился на надгробные памятники, шел-то не на кладбище, просто решил где-нибудь перекусить. Он заметил, что на памятниках нет имен – кладбище безымянных? Но почему памятников так мало? Почему кладбище такое маленькое? Тысячи, сотни тысяч людей уже не имели имен, когда им пришлось умереть, миллионы имен стерли, прежде чем отправить людей на смерть, их сделали номерами, несчетными номерами, но здесь – он смотрел, начал считать, – здесь было всего лишь: два, три, четыре, пять… Тут служитель взял его за локоть, ведь, открыв запасную дверь, де Вринд включил тревожную сигнализацию.

– Что вы здесь делаете? Хотели выйти? Да? Вы ошиблись дверью. Идемте, я вас провожу… Куда вы собираетесь?

Давид де Вринд решительно сообщил, что хотел пойти перекусить.

– В столовую?

– Нет! В город, в ресторан, вон туда… – Он показал пальцем: – Вон туда! Рядом.

Немного погодя он сидел в «Ле рюстик», официантка принесла бокал красного вина, и ему стало стыдно. Снова момент ясности. А ясность – это стыд. Он спросил себя, зачем…

Разумеется, он знал зачем…

И разозлился. Так он вовсе не хотел…

Нестерпимый зной. Де Вринд снял пиджак, закатал рукава рубашки, утер платком пот со лба. Думать невозможно. Слишком шумно. За соседним столиком громко тараторила большая семья, горластые дети. Он нервно посмотрел туда – и улыбнулся. Рефлекс. Он всегда улыбался, глядя на детей. Радостно, или понимающе, или просто из вежливости.

Тут он заметил, что одна девочка с любопытством смотрит на него. Сколько же ей лет? Пожалуй, лет восемь. Их взгляды встретились. И она подошла к его столику.

Пожалуйста, не надо! – подумал он.

– Круто! – сказала она, показывая на татуированный номер на предплечье де Вринда. – Он настоящий?

– Да, – сказал де Вринд и надел пиджак.

– Круто! – опять сказала она и показала ему приклеенное на предплечье тату.

Три китайских иероглифа.

– Тату ненастоящее, – сказала она. – По-настоящему мне пока не разрешают.

– Ты знаешь, что они означают? – спросил де Вринд. – Нет? Но тебе нравится? Да?

Он коснулся иероглифов.

– Первый: Все… Второй: Люди… Третий: Свиньи… Прости, я ошибся, – сказал он и тронул первый: – Старые… – И третий: – Молчаливы.

Профессор Алоис Эрхарт следом за Антониу Оливейрой Пинту вошел в зал заседаний. Увидел Reflection Group, сидящую полукольцом вокруг кресла, предназначенного для него, полукольцо ноутбуков и планшетов, за ними опущенные взгляды, устремленные на экраны, и услышал быстрый перестук клавиш.

Эрхарт постоял, потом наконец сел. Мало-помалу взгляды обратились на него.

Здесь состоится всего лишь дискуссия? Не стоит обманываться. Состоится его казнь, конец его жизни в мире экспертов. Но разве Эрхарт планировал не это? Что произносят в ожидании казни? Последнее слово. Вот и настала пора, думал он, именно к этому он давно стремился, к последнему слову.

Как радостно господин Пинту приветствовал собравшихся! Только греческий профессор, преподававший в Оксфорде, быстро писал что-то на ноутбуке, наверно что-то важное и срочное, во всяком случае, то была демонстрация важности и срочности. Эрхарт улыбнулся, сказал:

– Вы закончили, коллега? Можно начинать?

Последнее слово. Это история, восходящая к первой научной публикации Эрхарта, вышедшей в ежеквартальном журнале по вопросам экономики Венского университета. В ту пору он еще был научным ассистентом. В этой публикации он коротко реферировал разработанную Арманом Мунсом теорию постнациональной экономики, подкрепляя ее кое-каким новым статистическим материалом о развитии мировой торговли. Преисполненный гордости, Эрхарт послал тогда экземпляр своей статьи Арману Мунсу, и тот, к его изумлению, не замедлил ответить. Сегодня Алоис Эрхарт взял ответное письмо с собой, и фрагмент его стал частью небольшого реферата, с которым он сейчас выступит.

Начал Эрхарт цитатой из Армана Мунса:

– «Двадцатый век должен был стать трансформацией национальной экономики девятнадцатого столетия в общечеловеческую экономику века двадцать первого. Этому воспрепятствовали так жестоко и преступно, что позднее означенное стремление возникло вновь с еще большим упорством. Правда, лишь в сознании небольшой политической элиты, потомки которой вскоре уже не понимали ни того ни другого – ни преступной энергии национализма, ни выводов, уже сделанных из этого опыта».

Некоторые писали на планшетах. Эрхарт не знал, записывают ли они за ним или просто отвечают на мейлы. Да какая разница. У него всего тринадцать – пятнадцать минут, время есть, его минута еще настанет.

Эрхарт вкратце остановился на глобальном экономическом развитии до Первой мировой войны и, приведя кое-какой цифровой материал, на радикальном откате назад, вызванном национализмом и фашизмом, – увидел, что уже сейчас, на пятой минуте его доклада, кое-кто заскучал. Ничто не наводило на них такую скуку, как напоминание о фашизме и национал-социализме. То была мрачная глава, книга с этой главой закрыта, давным-давно открыта новая книга, нынешняя бухгалтерия просто супер, кроме разве что некоторых ленивых государств, где необходимо вмешательство, в чем и состоит наша задача, а главы из старых книг нам без надобности, у нас новая бухгалтерия.

– Только один пример, – сказал Эрхарт, – из периода 1914–1945 годов: если мировая торговля в ближайшие годы будет линейно развиваться так же, как в минувшие двадцать лет, – причем мы даже в этом не можем быть уверены, – то в 2020 году будет достигнут объем мировой торговли 1913 года. Иными словами, мы лишь медленно приближаемся к уровню глобализации довоенного времени.

– Чепуха! Не может быть!

Они проснулись? Ах, знали бы они, что еще далеко не проснулись!

– Почему вы говорите «чепуха», коллега? Это надежный статистический материал, – сказал Эрхарт. – Я всего лишь хотел напомнить вам о нем и никак не ожидал, что он вам неизвестен.

Затем Эрхарт еще трижды процитировал Мунса и таким образом вывел из развития транснациональной экономики необходимость новых демократических институтов, которые должны прийти на смену национальным парламентам. Ладно, он говорил очень кратко, но времени осталось совсем немного, а ему нужно нанести удар.

Глубоко вздохнув, Эрхарт сказал:

– А теперь хочу кое-что вам рассказать. Я уже несколько раз цитировал Армана Мунса. Вы возражать не стали. Вероятно, подумали: о’кей, Муне, конечно, не мейнстрим, но как-никак это цитаты из известного политэконома, а вы, дамы и господа, цитируете в своих статьях и докладах другие имена, те, что сейчас являют собой мейнстрим. Вы не ищете истину, поскольку полагаете мейнстрим последней истиной. Погодите! Погодите! Я не говорю, что знаю, в чем истина. Я только говорю, что мы должны задать себе этот вопрос. И что мы необязательно к ней приближаемся, ориентируясь на дух времени, то есть на могучие ныне интересы тех немногих, для кого большинство людей суть всего лишь подлежащая списанию статья в их бухгалтерии. Неважно. Я хочу рассказать вот что: в моей самой первой научной публикации я анализировал теорию Армана Мунса. И с гордостью послал ему статью. Я не ожидал, но он ответил. Позвольте процитировать вам отрывок из его письма: Дорогой господин Эрхарт и так далее и так далее, вот, здесь: «То, что Вы проделали, лестно для меня и свидетельствует в Вашу пользу. Вы цитировали меня с одобрением, причем соблюдая все правила цитирования. Это превосходная первая публикация, соблюдающая принятые в нашем деле правила игры. Но представьте себе, что Вам придется сейчас умереть и после Вас останется только эта публикация. Вы и в таком случае были бы ею довольны? У Вас нет идей, нет замыслов, выходящих далеко за пределы того, что Вы цитировали? Вправду ли эта публикация то, что Вы хотели сказать миру, то, что можете сказать Вы один, то, чье воздействие продолжится, когда у Вас уже не будет возможности сказать что-то еще? Я говорю: НЕТ!» НЕТ, написанное прописными буквами, – сказал Эрхарт. – «А теперь скажу Вам кое-что еще: если Вы в самом деле, как пишете в сопроводительном письме, считаете себя моим учеником, то Вам прежде всего необходимо усвоить следующее: во всех своих публичных выступлениях, во всех публикациях Вы должны исходить из того, что они могут стать Вашим последним словом. В следующем докладе… представьте себе, будто Вам известно, что сразу же после этого Вы умрете… что бы Вы сказали в этом следующем докладе? Лишь один раз Вы еще можете что-то сказать, один-единственный раз, на пороге смерти. Что Вы скажете? Я уверен, Вы скажете нечто совсем иное, нежели то, что написали в этой статье. А если нет, то незачем было писать и эту статью. Вы меня понимаете? Существуют несчетные фразы, какими можно упрочить свою жизнь, получить должность и защитить ее, фразы, которые в итоге входят в собрания сочинений и юбилейные сборники, и я не говорю, что все они фальшивы или никчемны, только ведь нам настоятельно требуются фразы с экзистенциальным правом последнего слова, которые впоследствии не пылятся в архиве, а вдохновляют людей, может быть, даже тех, кто сейчас еще не родился. Словом, дорогой господин Эрхарт, пришлите мне еще одну статью. Мне бы очень хотелось узнать, что́ Вы напишете при таком условии: это последний шанс еще что-то сказать. И тогда я скажу, стоит ли Вам продолжать публикации».

Эрхарт поднял взгляд. Он не рассказал, что после этого письма много недель был вообще не в состоянии писать, пока не узнал, что Арман Муне скончался. Он видел, что в зале воцарился странный настрой, который он не мог понять. Антониу Пинту воскликнул:

– Большое спасибо за интересный… э-э, импульс, профессор Эрхарт, кто-нибудь хочет…

– Минутку, – сказал Эрхарт, – я еще не закончил.