Текст книги "Столица"

Автор книги: Роберт Менассе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

Перевернутый мир, тотчас мелькнуло в голове: он только что с кладбища, но такое впечатление, что похороны происходили здесь. Слева от главного комиссара сидел следственный судья, справа – прокурор, все трое с траурными лицами.

– Садитесь, коллега Брюнфо, прошу вас!

Увидев в кабинете главного комиссара следственного судью, Брюнфо не слишком удивился: в конце концов он, по сути, и есть начальник, который вечно давал указания и желал, чтобы его регулярно информировали о ходе дознания. Но присутствие прокурора мгновенно насторожило Брюнфо. Ведь это означало: тут явно замешана политика.

Но что толку от настороженности, тревога-то уже воет сиреной, а последствия опасности уже бесповоротный факт?

Да, здесь действительно происходили похороны. Похороны дела об «Атланте».

– Ну что ж, – произнес главный комиссар Мегрэ и умолк. Брюнфо не сомневался, что своей карьерой этот идиот обязан исключительно тому, что по случайности носит фамилию Мегрэ, но для города эта случайность – большая беда. Ничего не говоря, он невозмутимо наблюдал, как Мегрэ подыскивает слова. Брюнфо выжидательно смотрел на Мегрэ, Мегрэ беспомощно смотрел на следственного судью, а следственный судья – на прокурора, который в конце концов сказал:

– Большое спасибо, господин комиссар, что вы нашли время. Мы как раз занимались убийством в гостинице «Атлант», а вы, если меня правильно информировали…

– Да, – сказал Брюнфо.

– Ну что ж, – сказал главный комиссар Мегрэ.

– Открылись новые обстоятельства, – сказал следственный судья, господин де Роан.

Интересным в тщеславном Роане Брюнфо находил разве только его жену. Познакомился он с ней на рождественском празднике, женщина была молодая, очень изящная, с большими глазами, подведенными черным контуром, и каждый раз, когда она хотела что-нибудь сказать, де Роан с улыбкой обрывал ее: «А ты, дорогуша, успокойся!» Брюнфо сразу же захотелось с ней переспать. Он сам не знал, вправду ли желал ее или просто хотел унизить ее мужа. Он был достаточно пьян, чтобы сказать об этом ей на ушко – очень откровенно, очень глупо. Она изумленно воззрилась на него, он мгновенно устыдился, а она ответила: «Сегодня никак. Позвони мне завтра!»

Самовлюбленным жестом Роан пригладил идеально уложенную феном прическу и попросил главного комиссара Мегрэ изложить комиссару Брюнфо новые обстоятельства.

Брюнфо чувствовал, что прокурору донельзя отвратительна беспомощность полицейских и он ждет только одного: чтобы все наконец-то было сказано открытым текстом и он смог уйти и заняться более важными вопросами.

– Ну что ж, – сказал главный комиссар Мегрэ. – Дело вот в чем: есть убедительные причины прекратить дознание по «Атланту».

– Вам понятно?

– Нет, – сказал Брюнфо, – непонятно. Это означает, что мы прекращаем дознание, или я прекращаю дознание, или дознание прекращается?

В третий раз за последние пять лет он выезжал на место преступления и стоял перед трупом, которого на следующий день уже не было. Убедительные причины состоят в том, что Брюссель – город Страшного суда? Воскресения мертвых? Душа убитого вновь соединилась с телом, а раз нет трупа, нет и дела? Судебная медицина подтвердила?

– Ну, – сказал Мегрэ, – я понимаю…

Брюнфо злобно глянул на этого болвана. Идиотская прическа ежиком. Сооруженная с помощью геля. Будто слишком туго затянутый галстук автоматически поднял волосы дыбом.

– Понимаю, что вы, ну, что вам сейчас непонятно, однако…

– Все очень просто, – вмешался де Роан, – и понятно без труда. Мы больше не имеем касательства к этому делу – ни вы, ни мы, вообще никто здесь. И объяснение, какое я вам сейчас сообщу, останется строго между нами, вы его выслушаете, но никто как бы ничего не говорил, ясно? Итак, есть одно-единственное ведомство, во власти которого забрать у нас подобное дело, заставить его исчезнуть или раскрыть самому. И ведомство это так могущественно потому, что в действительности, то бишь официально, его не существует. Его как бы нет, понимаете, оно забирает такие дела, но самого как бы нет. Здесь речь идет об интересах, которые…

– Об интересах, – сказал Брюнфо.

– Вот именно. Мы друг друга понимаем. Прокурор молча обвел всех взглядом, кивнул.

– Все останется между нами, – сказал Брюнфо, и прокурор снова кивнул. – Да, – продолжил Брюнфо, – останется между нами, как в теледетективе.

– Простите?

– Указание с самого верху, – сказал Брюнфо, – политическое вмешательство, препятствующее дознанию, таинственные намеки, а в остальном молчание, все это до невозможности шаблонно, но шаблон, разумеется, необходимо дополнить – комиссаром, который будет вынужден на свой страх и риск…

– Вы же не станете…

– А в итоге как герой…

– Вы безусловно не станете ничего предпринимать на свой страх и риск, – сказал прокурор. – Это приказ. Кстати, как я сегодня узнал, ваша просьба об отпуске удовлетворена.

– Но я не просил об отпуске!

– Что ж, произошло небольшое недоразумение, – сказал Мегрэ, – я говорил, что у комиссара Брюнфо накопилось много неиспользованных дней отпуска.

У Брюнфо защемило в груди, он глубоко вздохнул.

– Вот и чудненько, – сказал Роан, – в таком случае используйте отпускные дни прямо сейчас, расслабьтесь, вы перенесли столько стресса, насколько мне известно, и…

Прокурор встал, Мегрэ и Роан тоже вскочили с кресел, поднялся и Брюнфо, медленно, двухметровый великан, на голову выше остальных, ощутил укол в груди и снова упал на стул. Прокурор сверху вниз посмотрел на него и сказал:

– Господа!

Эмиль Брюнфо прошел к себе в кабинет и обнаружил, что папка «Атлант» с отчетом патрульных, первыми протоколами допросов, фотографиями места происшествия и результатами вскрытия исчезла с его письменного стола. Впрочем, он сохранил все это в компьютере. Ввел пароль – однако и соответствующая папка исчезла с виртуального рабочего стола. Он открыл виртуальную корзину: досье не было и среди удаленных документов. Протокол о произведенных действиях, все, что касалось этого дела, было удалено – когда патруль направили в гостиницу «Атлант», какие машины и когда прибыли на место происшествия, кто из сотрудников выезжал на место, первый отчет о фиксации следов, все исчезло, дело растворилось в воздухе.

Он перевел дух, прижал живот книзу, чтобы освободить легкие, расстегнул ремень и пуговицу на поясе брюк. Смотрел на монитор. Как долго? Минуту? Десять минут? Заметил, что глядит уже не на экран, а на самого себя: как ему реагировать? Неизвестно. Глядел на себя как на труп, обмякший на стуле. Потом пальцы снова застучали по клавишам, он набрал в Гугле: Что СМИ сообщили об убийстве в гостинице «Атлант»? Ничего. Какой бы вопрос он ни вводил в машину – ничего, никакого результата. Ни в одной газете ни строчки. Убийства не было.

Он поднял взгляд от клавиатуры и только теперь заметил, что и большой напольный блокнот тоже очистили: лист, на котором он во время последней летучки большими буквами написал ГОСТИНИЦА «АТЛАНТ» стрелка СВИНЬЯ и поставил пять вопросительных знаков, был вырван.

В голове мелькнула странная мысль: неужто пришла пора наконец-то стать внуком?

Внуком знаменитого борца Сопротивления.

Он снял телефонную трубку, вызвал к себе парней из своего штаба. Чувствуя яростную решимость.

Старший инспектор, помощник комиссара, трое инспекторов вошли в кабинет, комиссар Брюнфо выключил компьютер, поднял голову, обвел взглядом лица вошедших и тотчас понял: они все знали и давно все для себя решили. Безнадежно. Он встал, сказал, что хочет попрощаться, потому что… Тут он заметил, что брюки съезжают, и быстро их подхватил… уходит в отпуск… Он не хотел на глазах у парней застегивать брюки и ремень и крикнул:

– Убирайтесь!

Теперь эти приспособленцы, эти бравые оппортунисты будут судачить о том, какое же он посмешище. На глаза навернулись слезы, он подошел к блокноту, взял фломастер и написал: La Loi, la Liberté! Потом вспомнил надгробную надпись, которую мимоходом видел сегодня на кладбище, и добавил ниже, печатными буквами:

TOUT PASSE

TOUT S’EFFACE

HORS DU SOUVENIR

Взял портфель – пустой – и вышел вон.

Алгоритм, который фильтрует все возможное и упорядочил также весь предшествующий рассказ, конечно, безумен – но в первую очередь он вызывает беспокойство: мир – это конфетти, однако благодаря данному алгоритму мы воспринимаем его как мозаику.

Неужели оттого, что Брюнфо побывал в крематории, возникла нижеследующая связь?

Новый мейл. Тема: Освенцим – Ваш визит.

Мартин Зусман мерз. Шел дождь, поэтому на работу он поехал не на велосипеде, а на метро. Ветер в подземных шахтах и штольнях несколько иной, более резкий и агрессивный, чем при езде на велосипеде. И влажное тепло в переполненных вагонах не приносило облегчения, оно пугало его заразными болезнями, но в первую очередь он боялся заразиться апатией и покорностью, которая всегда охватывала людей в поездах.

«Глубокоуважаемый господин Зусман, я рад вскоре приветствовать Вас в Освенциме!»

Он принес из столовой стаканчик чаю и сейчас сидел перед компьютером, проверяя почту.

«Разумеется, я встречу Вас на аэродроме в Кракове и лично отвезу на машине в лагерь. Вы узнаете меня по табличке в руке, на ней будет Ваше имя».

Зусман с отвращением отставил чай. Ему казалось, он заболевает, только потому, что, опасаясь болезни, пьет этот чай.

Командировка. В сущности, приготовления закончены. ЕС субсидировал научную службу и Музей немецкого лагеря смерти Освенцим-Биркенау, представители Еврокомиссии ежегодно 27 января участвовали в торжествах по случаю освобождения лагеря. В этом году от гендиректората «Культура» туда направляют Мартина Зусмана, которому поручены также обработка грантов и контроль отпущенных средств.

«С Вашего позволения, хочу дать Вам на дорогу добрый совет. Теплое белье – вот что важно. В эту пору в Освенциме-Биркенау очень холодно. А мы ни в коем случае не хотим, чтобы Вы в Освенциме простудились!

Последний раз, будучи в Берлине, я купил в одном из универмагов нижнее белье, лучшее в моей жизни. Не знаю, какой оно фирмы, но Вы просто пойдите в магазин и спросите немецкое белье! Я всегда говорю „немецкое нижнее белье“, потому что купил его в Берлине и оно наверняка made in Germany[38]38
  Сделано в Германии (англ.).


[Закрыть]. В Брюсселе наверняка знают. Немецкое белье! Очень Вам советую. Немецкое белье для Освенцима самое лучшее!»

Мартин Зусман кликнул «Ответить», написал три приветливые фразы, открыл следующий мейл, встал и вышел из кабинета, заглянул к Богумилу Шмекалу, который как раз торопливо стучал по клавишам, и показал пачку сигарет, Шмекал кивнул, оба вышли на пожарную лестницу выкурить по сигаретке.

– Mrzne jak w ruským filmu[39]39
  Холод, как в русском фильме (чешск.).


[Закрыть], – сказал Богумил. Мартин, конечно, не понял, но согласился:

– Да, немецкое белье нам бы не помешало!

Давид де Вринд вышел с кладбища. Он замерз. Но смирился, ведь бывали холода и пострашнее, а он не имел такого пальто, как сейчас. Надо заглянуть в «Ле рюстик», ресторанчик напротив, перекусить и выпить что-нибудь для согрева, например бокал красного вина. Войдя, он сразу нашел свободное место слева у окна. Официантка принесла меню, спросила:

– Вы из «Maison Hanssens», из дома престарелых? Тогда покажите мне свои карточки, пока я не выбила чек.

– Карточки?

– Для скидки!

– Нет-нет, – сказал де Вринд, он понятия не имел о таких карточках, во всяком случае, сестра Жозефина сегодня ничего про них не говорила, – я нормальный, в смысле, нормальный посетитель.

– Хорошо, – сказала официантка и положила перед ним меню, он заказал бокал красного:

– Да, какое здесь обычно подают. – И спросил: – А из закусок что-нибудь порекомендуете?

– Ну, у нас нормальный выбор, – сказала она, щелкнув по карточке, – и ежедневно антикризисный обед.

– Антикризисный?

– Да. Сперва очень сытное блюдо, а потом – очень сладкое. Пользуется у нас большой популярностью. Сегодня choucroute à l’ancienne[40]40
  Капуста по старинному рецепту (фр.).


[Закрыть], потом mousse au chocolat[41]41
  Шоколадный мусс (фр.).


[Закрыть]. Восемнадцать евро без скидки. А если возьмете на закуску duo de fondue, fromages et crevettes[42]42
  Полпорции фондю, сыр и креветки (фр.).


[Закрыть], тогда двадцать пять евро.

Он смотрел на веселую, оживленную официантку и спрашивал себя, что творится с людьми, когда они каждый день имеют дело с участниками похорон, не с покойниками, а с провожающими их живыми.

– Ладно, антикризисный обед, – сказал он, – без фондю.

– И без карточек. D’accord![43]43
  Здесь: хорошо! (фр.)


[Закрыть]

В ожидании он смотрел в окно. На ворота кладбища. Только сейчас, с некоторого расстояния, бросалось в глаза, что кладбищенские ворота чем-то напоминают ворота Биркенау.

Официантка принесла красное вино.

Кованые ворота всегда чем-то похожи друг на друга. И столбы справа и слева? Ну а что еще может быть справа и слева от кованых ворот? Как люди в лагере – они были людьми, а чем еще? Тем не менее впечатление сходства – безумие. Нет никакого сходства. Вот и все.

Глава четвертая

Если бы мы могли отправиться в будущее, то смотрели бы с еще большего расстояния

Мартину Зусману хотелось, чтобы командировка в Польшу прошла по возможности без ущерба для тела и души. Он и представить себе не мог, что именно эта поездка подаст ему идею – причем прямо-таки навязчивую – насчет «Big Jubilee Project» и в итоге перевернет его жизнь едва ли не с ног на голову.

Но пока что его доставали приготовления к поездке.

Он удивился, когда продавщица быстро прервала его маловразумительное бормотание: Bien sûr, разумеется, она прекрасно знает немецкое белье, она назвала фирму, и, разумеется, у них есть в продаже этот – она улыбнулась – высококачественный немецкий товар.

Мартин заранее спросил у Кассандры Меркури, не знает ли она какой-нибудь специализированный магазин белья, и Касссандра посоветовала ему съездить в Иксель, в галерею «Золотое руно», там есть магазинчик с богатым ассортиментом, под названием «Крик», или нет, «Шик», да, точно: «Шик». Во всяком случае, там на вывеске крупными буквами написано «Нижнее белье», «Underwear», сказала она, вдобавок он сразу узнает магазин по витрине. У них есть все. Она сама покупает белье только там.

Когда Мартин отыскал магазин – «Шик. Белье» – и посмотрел на витрину, заботливая Кассандра вдруг предстала перед ним в совсем другом свете. Она покупала здесь нижнее белье? Кассандра? Он подумал, что, видимо, выразился недостаточно ясно, вот и вышло недоразумение. Он увидел невероятно красивое, н-да, белье, изящное, вправду восхитительное dessous[44]44
  Женское белье (фр.).


[Закрыть], но для него? И – для Освенцима?

Он огляделся по сторонам, увидел напротив «Adventure Shop»[45]45
  Магазин приключений (англ.).


[Закрыть], где есть все необходимое для восхождения на Эверест… может, там и поискать противоморозную экипировку, он что, в самом деле так подумал: противоморозная экипировка? Смешно. Никак он не мог решить, что сейчас напрягало его сильнее: перетащить свое оплывшее, дряблое тело к дубленым мачо, к любителям приключений, или… Нет, Кассандра рекомендовала магазинчик «Шик», и Мартин решительно вошел внутрь.

Пытаясь объяснить продавщице, что ему нужно, он чувствовал себя как семнадцатилетний мальчишка-провинциал, который на дискотеке в большом городе впервые заводит разговор с девушкой. Когда говорил: «Немецкое нижнее белье… в смысле, такое особенно теплое нижнее белье, кажется, какой-то немецкой фирмы, не знаю, понимаете ли вы, о чем я толкую, ну, в общем, особенно теплое…», он закрыл глаза, словно боялся, как бы эта женщина не прочла по его глазам, что он мысленно видит ее в том самом dessous, как на манекенах в витрине.

Bien sûr! Продавщица подошла к шкафу с множеством ящиков, как в аптеке, выдвинула один, снова задвинула, открыла другой, достала несколько целлофановых пакетов и разложила перед ним на прилавке.

– Прошу, – сказала она, – вы это имели в виду? Нижняя фуфайка, длинные кальсоны, носки, а еще напульсники. Стопроцентная ангорская шерсть. Вот взгляните, так и написано: немецкое качество. Эти вещи жарче преисподней, вот что я вам скажу. – Она засмеялась. – Или скажем так: жарче сауны! Путешествовать уезжаете?

– Да, – сказал он, – в… Польшу.

– О-о. Польшу я не знаю. Но могу себе представить, там это может пригодиться, ведь почти что Сибирь. – Она рассмеялась, вскрыла упаковку, разложила перед ним кальсоны, погладила рукой. – Прошу вас! Потрогайте! Чувствуете, какой мягкий и теплый материал? Шерсть кроликов, ангорских кроликов, понимаете? Но из Германии, иными словами, животных никто не мучил. А вот и сертификат: белье также соответствует новой директиве ЕС касательно нижнего белья.

– Простите?

– Да, месье. Я тоже удивлялась. Недавно заходил представитель, он нам все разъяснил. Речь идет о воспламеняемости белья, теперь она нормирована.

– То есть вы имеете в виду, – Мартин делано рассмеялся, – белье настолько жаркое, что существует опасность самовоспламенения?

Девушка улыбнулась:

– Нет, дело вот в чем: оно не должно быть горючим. Я тоже не знаю почему. А ангора ведь действительно кроличья шерсть. И, естественно, воспламеняется крайне легко. Но теперь уже нет. Теперь ее чем-то пропитывают. ЕС, понимаете? Можег, потому, что такое белье покупают прежде всего курильщики, им же приходится вечно торчать на улице, на холоде. Вот ЕС и разработал рекомендацию, чтобы курильщики не самовозгорались! – Она рассмеялась. – Или в постели.

– В постели?

– Да, если курильщики ложатся в постель с сигаретой и засыпают…

– Тогда может загореться постель.

– Да, но не такое нижнее белье. С ним все будет в порядке! Вот видите, здесь: «Воспламеняемость нижнего белья согласно директиве ЕС…»

– Не верю, мадемуазель.

– Я тоже, – ответила она.

В этот понедельник Кай-Уве Фригге первым делом пробежал глазами список «Valise Voyage à Doha»[46]46
  Багаж для поездки в Доху (фр.).


[Закрыть], который Мадлен, секретарь, положила ему на подпись. Фригге сам завел такой порядок: по понедельникам Мадлен клала ему на стол список, где на каждый день, со вторника до понедельника, в соответствии с назначенными встречами и обязанностями, был указан дресс-код. Как правило, Фригге подписывал список, который Мадлен затем пересылала по электронной почте Дубравке, его экономке. Дубравка в свою очередь ежедневно рано утром по списку выкладывала ему одежду или перед поездками паковала в чемодан.

Об этом знали все сотрудники, кое-кто посмеивался или отпускал иронические замечания, но репутации Фригге это не вредило, напротив: подобное чудачество доказывало, что он до мозга костей железный прагматик, обладающий талантом находить оригинальные решения, чтобы на бегу поменьше потеть или, плавая, поменьше намокать.

В бюрократическом обществе такая слава равнозначна высочайшему аристократическому титулу.

Весьма знаменателен анекдот из студенческих лет Фригге, который рассказывала Фрауке Дистель из гендиректората «Энергетика». В свое время она вместе с Фригге училась в Гамбургском университете и некоторое время проживала с ним в одном общежитии. Кай-Уве, рассказывала она, однажды раздарил все свои цветные и узорчатые рубашки и на распродаже в торговом центре «Гамбургская миля» приобрел со скидкой десять одинаковых белых сорочек. Объяснил он свой поступок так: теперь он ежедневно экономит утром время, потому что более нет нужды раздумывать, какую рубашку надеть к какому пиджаку или пуловеру, белая рубашка всегда годится, что ни надень. Теперь можно без долгих размышлений взять утром из стопки в шкафу самую верхнюю рубашку и надеть ее, когда же он берет восьмую рубашку, то знает, что пора нести грязные в прачечную, а заберет он их, надев десятую рубашку, и на следующий день может снова начать с первой. Объяснение слегка безумное, рассказывала Фрауке, но не лишенное логики. Белые рубашки продавались со скидкой, потому что вышли из моды и сбыта не находили, в их воротнички надо было вставлять особые планочки, чтобы уголки не сминались. Но Кай-Уве пришел в восторг; вот это культура! – так он сказал. Рукава оказались длинноваты, однако он отыскал на блошином рынке допотопные резинки и нацеплял их выше локтя, чтобы регулировать длину рукава. Для него и это тоже была «давняя культура». Любил он мужские аксессуары. В ту пору в кинотеатрах начали крутить американские фильмы про гангстеров и мафию, где все мужчины носили такие штуковины для рукавов, они вошли в моду, и Кай-Уве с его чудаковатым прагматизмом и полным отсутствием интереса к безумствам моды вдруг стал чуть ли не ее законодателем! Если даже Кая-Уве поймут превратно, говорила Фрауке, можно не сомневаться, его репутации это пойдет только на пользу.

Просмотрев список, Кай-Уве Фригге разозлился. Опять Мадлен забыла о том, что он ей не раз уже твердил: при поездке в жаркую страну ему не требуется тонкое и воздушное белье, наоборот, именно в жарких странах он должен иметь при себе теплые вещи, легкую, но тем не менее теплую одежду, например жилеты из тонкого кашемира и, по крайней мере, нижние рубашки. На переговорах и заседаниях постоянно сидишь в климатизированных, переохлажденных помещениях и нигде не мерзнешь сильнее, чем у этих пустынных шейхов, где холод считается роскошью, а роскошь – сутью жизни. Если в Дохе не гуляешь по улице – но кто будет гулять по городу, да и с какой стати? – то там холоднее, чем на парковой скамейке в северной Финляндии.

Он вызвал Мадлен к себе, приказал переделать список:

– Забудьте про льняные и шелковые вещи, они годятся на лето в Страсбурге, но не в Дохе. Шерсть, кашемир, так? Жилеты и нижние рубашки. И шейный платок, шарф. А в пункте «разное» будьте добры указать также зарядку для телефона и планшет, а еще крем для обуви. Чтобы Дубра упаковала и это.

Мадлен кивнула, пошла к двери.

– Мадлен!

– Да, месье?

– Еще кое-что. Включите в список также голубой шеш[47]47
  Шеш – бедуинский головной платок.


[Закрыть].

– Нет.

– Да. Кто знает. Вдруг нам все-таки… – ом кашлянул, – придется выйти на улицу.

Кай-Уве Фригге посмотрел на часы. Теперь пора заняться «свинством», как он говорил.

Перед отлетом Матеуш Освецкий хотел помолиться. Надо собраться с мыслями. Его мучило, что он устранил не того человека.

У прохода к проверке безопасности он заметил активистов, раздававших листовки, – добрый десяток девушек и парней в одинаковых желтых майках, со слоганом на груди, который он, правда, прочесть не сумел. Трое полицейских растерянно стояли сбоку, четвертый беседовал с одним из активистов, а пятый что-то говорил в рацию.

Матеуш замедлил шаг, чтобы сориентироваться в обстановке, потом опять пошел быстрее, как торопливый пассажир, который не хочет опоздать на рейс, с демонстративным нетерпением попытался проскользнуть к турникету контроля. И почти добрался, когда дорогу ему заступила активистка:

– Excuse me, Sir, may I…[48]48
  Простите, сэр, вы позволите… (англ.)


[Закрыть]

Он не реагировал, попробовал пройти дальше.

– Do you speak English, Sir? Sir?[49]49
  Вы говорите по-английски, сэр? Сэр? (англ.)


[Закрыть]

He глядя на нее, он провез мимо свой чемодан.

– Parlez-vous français? Volez-vous vers la Pologne? Are you going to Poland? Sir? It is important… Een vraag, mijnheer…[50]50
  Вы говорите по-французски? Летите в Польшу? (фр.) Вы летите в Польшу? Сэр? Это важно… (англ.) Один вопрос, сударь… (нидерл.)


[Закрыть]

Он наклонил голову, краем глаза увидел, что один из полицейских смотрит на него, и ощутил уверенность. Прямо-таки смешно: он улизнет с помощью полицейского, который должен вмешаться, если к пассажиру кто-то пристает. Но Матеушу было не до этого, он не хотел ввязываться в инцидент, из-за которого здесь присутствовала полиция. Женщина протянула ему листовку, он увидел, что на ней изображен мужчина, с виду вроде как разыскное фото. Здесь кого-то ищут? Матеуш приложил билет к дисплею турникета, лампочка вспыхнула красным – что случилось?

– Sir, please, вы летите Польскими авиалиниями? Рейс LO 236? У нас важная информация…

Он знал, это бессмысленно, все только усложнится, если он сейчас скажет: Извините, я тороплюсь! Ведь тогда начнется разговор, она скажет, что отнимет у него совсем немного времени, ему придется ответить… Нет, он еще раз молча приложил билет к дисплею, опять красный, провел билетом так и этак, какого черта турникет не срабатывает? Наконец-то зеленый, стеклянные дверки открылись, он прошел. Стал в очередь, которая медленно продвигалась к контролю безопасности. Заметил, что несколько пассажиров читают листовку. Пройдя через сканер, поискал указатель к помещениям для молитвы. До посадки еще час с лишним. Везя за собой чемодан, он шел мимо магазинов, шел все быстрее, вот уже и выходы на посадку – где же часовня? Вернулся назад, но снова не нашел указателей. А помолиться необходимо. Он застрелил не того человека. Последние инструкции окончательно это подтвердили. Продолжив поиски, он все-таки разыскал табличку с пиктограммой, изображавшей коленопреклоненного человека, стрелка рядом указывала в боковой коридор. Там опять молящиеся фигурки со стрелкой, указывающей на лестницу.

Он шел, руководствуясь стрелками, и невольно думал о святом Себастьяне, о его груди, пронзенной стрелами. Еще несколько дней назад, 20 января, в день этого святого, покровителя солдат и борцов с врагами церкви, он молил святого о защите и об удачном выполнении брюссельского задания, но что-то пошло не так, и он не мог себе объяснить, что именно. Стрелки привели в оснащенный видеокамерами коридор. Он пошел дальше, склонив голову, утер носовым платком лоб, словно промахивая пот, чтобы камеры не зафиксировали его лицо, хотя и знал, что это излишняя предосторожность: здешние камеры устарели. Разве в коридоре шел снег? Конечно, нет. Но в течение 48 часов эти камеры копили кадры настолько грубого разрешения, что на них можно будет разглядеть лишь этакое привидение, шагающее как бы сквозь метель. Справа и слева растения в горшках. Пластиковые. Конопля. Без сомнения, конопля из пластика. Кто додумался расставить в коридоре к часовням пластиковую коноплю? И о чем только этот кто-то думал? Ну вот и часовни. Для каждого крупного религиозного сообщества собственное помещение. Для католиков, протестантов, иудеев, мусульман, православных. Везде пусто, более того: настолько пусто, будто здесь никто и никогда не бывал.

Войдя в католическую часовню, Матеуш ощутил сильную боль. Помещение было невероятно уродливо. Невероятно – опять-таки гротескное слово в месте веры. Ниже пупка жгло огнем, на лбу выступил холодный пот, он сделал несколько шагов вперед, отпустил ручку чемодана, достал из брючного кармана платок, утер пот, прижимая другую руку к животу. Чемодан вдруг упал, с жутким грохотом, как раз когда Матеуш с платком в руке стоял перед Иисусом Христом. Фасадная стена помещения была обшита деревянными планками, на них висел Распятый, но без креста. Будто Сына Божия распяли на не кресте, а на заборе. С потолка свисал точечный светильник, бросавший яркий белый луч на Иисуса, словно Он, прибитый к забору, еще и подвергался последнему допросу. Перед Распятым – маленький деревянный алтарь, похожий скорее на музыкальный центр, в конце семидесятых годов минувшего века многие поляки привозили такие из поездок на Запад, и затем они до самого Поворота стояли в польских гостиных как вечный символ вожделенной современности. На боковой стене висел триптих (масло на холсте), странно колеблющийся меж абстракцией и предметностью. На левой картине узнавалось закатное солнце, по меньшей мере красный шар, не то падающий на толпу людей, не то парящий над нею, люди, возможно, были кардиналами в пурпуре, но, возможно, вовсе и не кардиналами, а лишь отблесками красного закатного солнца, или пламенем, или растениями. Средняя часть походила на НЛО, насаженный на острие, хотя, возможно, изображала всего-навсего мусоросжигательную фабрику. Наиболее ясной была правая картина триптиха: лужа крови под слепяще белым светом, из которого поднимался белый крест. Рядом с крестом надпись: «UBI LUX IBI BLUT»[51]51
  Где свет, там и кровь (лат., нем.).


[Закрыть]. Он знал латынь, ведь конечно же учил ее в семинарии, но не понял, что значит «BLUT». Что это за слово? «Где свет, там и…» Подошел ближе, присмотрелся, правильно ли прочитал, попробовал расшифровать загадочное слово, «BLUT» – он не знал этой вокабулы. И только теперь догадался, что там, вероятно, нет, наверняка написано «DEUS»[52]52
  Бог (лат.).


[Закрыть], но так нетвердо и нечетко, словно буквы старались отступить в тень живописного грунта. Подле триптиха стояли две большие резные деревянные фигуры, напоминавшие пастухов из рождественских яслей, а еще больше – воспитанников духовной семинарии в ночных рубашках.

Матеуш в ночной рубашке стоял босиком на холодном каменном полу; называлось это «сосредоточенность» – после вечерней молитвы воспитанника посылали в крестовую галерею, где он навытяжку стоял возле назначенного ему святого, смотрел то вниз, во внутренний двор, то ввысь, на звездное небо, и размышлял о «трех вопросах», пока отец-настоятель не призывал к себе, чтобы он дал ответы, иногда через два или три часа, а иногда лишь на следующий день перед утренней молитвой. Как велико сомнение в крепости твоей веры? Насколько ты уверен, что победишь сомнение? Какими делами ты докажешь крепость своей веры?

Матеуша охватывало тогда совершенно особенное возбуждение, не просто обычное волнение или страх, но буквально сексуальное или эротическое возбуждение, он чувствовал под ногами гладкость и холод камня, холод, поднимавшийся от ног вверх, туго напрягал все его мышцы, всю плоть, меж тем как гладкая поверхность камня одновременно ощущалась словно телесный покров, мраморная кожа, кожа святого, кожа Богородицы, которой он касался, к которой приникал, с которой сплавлялся. Ему довелось стоять под ле статуи святого Себастьяна, и он не знал, волею ли случая или решением отца-настоятеля был послан для сосредоточенности именно сюда.

Матеуш искал разговора с настоятелем не потому, что сомневался в своей вере, он сомневался в том, как ему жить своей верой. Он был готов сражаться, но хотел оставить в мире сына, как его отец и дед, прежде чем вступили в борьбу.

Ты хочешь, чтобы продолжало жить твое имя? Твоя кровь? Что-то от тебя? Ты будешь жить вечно, когда умрешь, но тебе хочется жить дальше здесь, на земле?

Матеуш снова стал Рышардом и не сумел ответить.

Сосредоточенность. Перед утренней молитвой его нашли распростертым на каменных плитах галереи, словно он стремился соприкоснуться с камнем буквально всей своей кожей. Он сильно переохладился и не один день хворал. А потом ответил на те три вопроса. Вполне убедительно и к удовольствию настоятеля. Но в семинарии остаться не мог.

Жгучая боль. Матеуш отвел взгляд от ясельных фигур, глянул по сторонам. Он хотел помолиться. Но здесь не мог. Прижал ладонь к диафрагме, застонал, смахнул пот со лба. Времени оставалось уже немного.

Он глубоко вздохнул, покинул аэродромную часовню и зашагал на посадку.

Первоначально предполагалось, что по выполнении задания он вернется самолетом в Варшаву. Однако утром администратор вручил ему конверт, доставленный ночью на его имя. Там он нашел билет на рейс в Стамбул, а также подтверждение брони в стамбульском отеле. Матеуш знал, это не новое задание, такого не может быть. Каждое новое задание начиналось с досье на заказанное лицо и с детального планирования и подготовки. И никогда еще солдат, выполнив одно задание, не получал нового на другой же день. С точки зрения надежности каждой акции последующий отходный этап имел не меньшее значение, чем предшествующее ей точное планирование. Он нашел единственное объяснение: заказанный выехал в Стамбул, но это означало и что он ликвидировал не того человека. Или же ему расставили ловушку. Если от него хотят отделаться, то так проще всего, ведь он дал клятву в безусловном повиновении. Зверя в ловушку надо заманивать. А солдату надо просто отдать приказ идти в нее.