Текст книги "Столица"

Автор книги: Роберт Менассе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Строцци, первый заместитель председателя, конечно, понимал, что председатель Комиссии ни в коем случае не может выступить против инициативы, цель которой – улучшить имидж и поднять авторитет Комиссии. Поэтому он тотчас заверил Фению Ксенопулу в поддержке председателя. Карт-бланш. Однако Строцци прекрасно понимал и другое: от этого странного проекта будет больше проблем, чем пользы. Идея Jubilee Project – чистейшее безумие, и, хотя ее, разумеется, можно очень хорошо мотивировать, что Фения Ксенопулу в полной мере и доказала, политически она была какой угодно, только не своевременной. Поэтому карт-бланш – это финт, любимый прием старого рубаки-бюрократа Строцци: если хочешь прикончить идею, сперва надо ее одобрить и посулить всестороннюю поддержку. А тогда каждый с радостью откроет защиту. Самое замечательное тут вот что: в таком случае собственноручно наносить решающий удар вовсе не обязательно. Старый анекдот фехтовальщиков: если тебе удается довести противника до харакири, атаковать уже незачем, смотри только, чтобы в агонии он не упал тебе на руки. И с Фенией Ксенопулу все опять сработало: окрыленная его одобрением, она, конечно, не раздумывая, согласилась с его предложением поставить в известность об этом проекте представителей наций, учредивших Комиссию. А что она могла возразить? К тому же он успел встать, показывая тем самым, что разговор окончен. Позднее она никак не сможет сказать, что он предательски нанес ей удар в спину. Наоборот: он действовал с открытым забралом. Теперь остается лишь позаботиться, чтобы она не упала ему на руки и не испачкала кровью его жилет. А для этого достаточно переговорить с другом Аттилой, начальником протокольного отдела председателя Совета ЕС.

Безумная обстановка для разговора: два высоких чиновника в «Китти О’Ши», ирландском пабе на задворках «Берлемона», сидят за чаем со льдом у клейкого от пролитого пива стола, окруженные шумными, горластыми любителями «Гиннесса» и игроками в дартс.

– По крайней мере, никто нас не подслушает, в таком-то шуме, – сказал Аттила Хидегкути на своем очаровательном венгрийском, то бишь английском с венгерским акцентом.

Строцци усмехнулся. Еще несколько лет назад они с Аттилой нашли превосходную основу для диалога и в душевном согласии разрешили множество проблем. Когда между Комиссией и Советом случались конфликты, то есть весьма часто, или когда председатель Комиссии чего-то хотел от председателя Совета, то есть опять же нередко, Строцци предпочитал переговорить с Хидегкути, а не с первым замом председателя Совета, Ларсом Экелёфом, консервативным лютеранином-шведом, который, естественно, не терпел эксцентричного итальянского графа. И наоборот, Строцци как-то раз презрительно обронил насчет Экелёфа: «Невозможно в спорных вопросах договориться с человеком, который во всем чувствует свое моральное превосходство, а потому воспринимает любой компромисс как предательство собственной морали! – И, иронически усмехнувшись, добавил: – Экелёфа не выманить из укрытия только потому, что он состоит из сплошного укрытия, он сам по себе укрытие. Если б удалось его обойти, за ним ничего бы не оказалось, лишь улетучивающийся запах, тающая самоуверенность».

Противоречие меж Севером и Югом проходило ровнехонько меж этими двумя мужчинами, работавшими севернее и южнее брюссельской улицы Луа.

«А нас, венгров, размалывают между ними!» (Хидегкути)

Сейчас Хидегкути озабоченно смотрел на игроков в дартс, стоявших неприятно близко от него.

– Дротики летят низковато, – сказал он.

Один из игроков поздоровался с ним, Хидегкути тоже кивнул, отодвинул свой стул чуть в сторону, тогда один из других игроков приветственно поднял бокал с пивом, обращаясь к Хидегкути и Строцци.

– Come on, станем вон там, – сказал Строцци, потом добавил: – Это британцы. Прикомандированные британские эксперты. С начала переговоров о брексите некоторые просто ждут здесь отъезда домой, за пивом и дартсом. Они мне больше по душе, чем англичане, которые, пока брексит не подписан, продолжают работать, но на самом деле лишь старательно срывают нашу работу.

– Ты поэтому пригласил меня сюда? У тебя проблемы с сотрудниками из моего дома?

– Нет, – сказал Строцци и рассказал ему о Jubilee Project.

Хидегкути мгновенно сообразил, что этот проект неизбежно приведет к перекосам. И дело не столько в том факте, что Комиссия планировала действовать в одиночку, против остальных европейских институтов или по меньшей мере без их привлечения, хотя и это, разумеется, было уже весьма проблематично, нет, дело в самой идее: вывести на сцену очевидцев, которые своими биографиями и судьбами засвидетельствуют, что национализм привел к величайшим преступлениям в истории человечества, а в итоге к Освенциму, ввиду чего моральной обязанностью Комиссии должна быть работа над упразднением наций. Вывести из банальной фразы «Освенцим никогда не повторится» требование «преодолеть национализм, а в конце концов упразднить нации» и продать это европейской общественности как моральный принцип и политическую задачу Европейского союза – национальные главы государств и правительств никогда на это не пойдут.

– У нас есть эксперты по всем вопросам, – сказал Хидегкути. – Мы можем устроить хороший дождь, охладить пыл, причем так, чтобы под дождь угодила Комиссия.

– Знаю, – сказал Строцци. – Потому и рассказал тебе.

– «Освенцим никогда не повторится» – прекрасно и правильно.

– О да.

– Так можно говорить в любой праздничной речи.

– Да. Чтобы люди не забывали. Никогда не забывали, потому-то надо повторять это снова и снова.

– Вот именно. Но это не политическая программа.

– Мораль еще никогда не бывала политической программой.

– Прежде всего, если эта мораль порождает конфликты.

– Вот именно. Совет никогда не согласится на упразднение наций. Ведь это означало бы войну. Против Комиссии. И бунт людей во всех странах против Европы.

– Вот именно.

– Стало быть?

– Я тебя понял. Мы задавим этот проект, прежде чем он дойдет до общественности.

Строцци знал, что может положиться на своего друга Аттилу.

И Аттила Хидегкути проделал всю работу. Да и было ее немного. Одна подпись, один телефонный звонок, в сущности, не более чем щелчок пальцами. Тем самым был дан толчок одному шару, тот толкнул следующий и так далее. В результате возникла собственная динамика, причем очень скоро никто уже знать не знал, кто именно положил ей начало, а между тем она безостановочно передает энергию все дальше, пока последний шар не скатится в ничто, в аут, в черную дыру. А это – главное. В этом состояла работа Хидегкути. В итоге даже тот, кто все затеял, оказывался всего-навсего одним из многих шаров, толкнувшим другой шар, по сути, маленьким шариком или просто крупинкой, в конечном счете чем-то невидимым, атомом – расщепляемым ядром непостижимой политической энергии. Уже на другой день венгерский министр иностранных дел позвонил своему «уважаемому коллеге и дорогому другу», австрийскому министру иностранных дел, и сообщил ему, что под предлогом юбилейных торжеств Комиссия намерена начать процесс, который приведет к упразднению европейских наций.

– Ты понимаешь, дорогой друг, что́ будет, если ЕС издаст декрет, что Австрия не нация? – спросил он. И не сказать, чтобы «лицемерно», ведь для него нация действительно была святыней. Правда, лишь собственная, венгерская. Была ли Австрия нацией или же несчастным случаем истории и ее, одержимую манией величия, справедливо вновь урезали до маленького государства метисов – это ничуть его не интересовало, хотя «приватно», как он любил говорить, он склонялся к последнему. Но знал, что обеспечит себе союзника, если, как он выразился в разговоре с главой венгерского правительства, «слегка подогреет» национализм соседа.

Круглым счетом 86 миллиардов нейронов поддерживали между собой связь, за миллисекунды в тысячах клеток происходили сложные электрические процессы, химические вещества-посланцы исполняли свой долг, синапсы функционировали – короче говоря, австрийский министр иностранных дел размышлял. И всего через секунду-другую уже оценил варианты и принял решение. Первый вариант: до поры до времени ничего не предпринимать, выждать, пока Комиссия выйдет с этим проектом к общественности, а затем от имени австрийской нации подняться на ринг против ЕС. Тут синапсы сперва запылали от блаженства, но что это? Они замигали красным. Противникам ЕС он и без того неплохо услужил своими заявлениями насчет европейской политики в отношении беженцев, еще один шаг на поле принципиального отказа от европейской идеи (хорошо, что в конечном счете она и без того весьма туманна) повредит не только экономике, но и приблизит его к партии правых дебоширов, которые со своим национализмом под лозунгом «первым делом Австрия» встречали все большее одобрение. Он не хотел быть подручным у кузнеца, хотел популярности без налета популизма, а стало быть, ясно: если нация и национализм станут большой общественной темой, у него на руках плохие карты. Отсюда второй вариант: надо заблокировать этот проект. Если он сумеет не допустить принципиальной дискуссии о нации и ее защите, то по любому отдельному вопросу сможет выступить как представитель австрийских интересов, интересов национальных избирателей, а одновременно и как европеец – и тогда будет кузнецом.

Он поблагодарил своего дорогого друга, венгерского коллегу, обещал, «разумеется», согласованное сотрудничество, созвал свою контору и распределил задания. Все торопливо покинули его кабинет, остался только пресс-секретарь, кашлянул. Напомнил министру, что им еще нужно заполнить анкету.

– Какую анкету?

– Для «Мадонны», для женского журнала. Где у нас на прошлой неделе была фотосессия.

– Ах да. Так возьми и заполни.

– Я бы все же предпочел просмотреть ее с тобой, господин министр. Приватные вопросы. Например, любимая книга.

– Что предлагаешь?

– По австрийской традиции, политики обычно называют «Человека без свойств». Ниже опускаться никак нельзя. И живой автор в любом случае табу. Народ не хочет живых.

– Ладно, тогда будем добрыми австрийцами. «Человек без свойств». Его, помнится, еще Крайский любил.

– И Зиновац, и Клима, и Гузенбауэр.

– Одни только красные?

– Нет, еще и Мок, Коль и даже Мольтерер.

– Ниже опускаться нельзя.

– А теперь – любимый литературный герой.

– Что стряслось с этим женским журналом? У них там сплошь германистки работают?

– Нет, господин министр. Только два этих вопроса. Дальше музыка и еда.

– Ну ладно. Стало быть, любимый герой. Как зовут этого, из «Человека без свойств»?

– Ульрих. Но я бы не советовал. Он же «без свойств». К тому же я покопался в Гугле: у него вдобавок проблема с инцестом. Предлагаю Арнгейма.

– Кто таков?

– Вполне подходит, господин министр. Его называют «великим человеком», политиком и интеллектуалом. И у него задушевный платонический роман.

– Серьезно?

– В «Человеке без свойств».

– Обалдеть!

На следующий день польское правительство проинструктировало польских сотрудников ЕС прикрыть эту «кампанию» Еврокомиссии, направленную против гордости польской нации. Прежде всего надлежит указать ГД «Информация», что лагерь смерти Освенцим был германским преступлением, а потому представляет собой чисто германскую проблему. Федеративную Республику Германию от всего сердца приглашают демонтировать германский лагерь смерти на польской земле и сделать его музеем в Германии. Во всяком случае, культура памяти о преступлениях, совершенных оккупационными властями на польской земле, не годится в качестве моральной эгиды экономического сообщества.

Председатель Европейского совета получил ноту от австрийского министра иностранных дел, которая однозначно разъясняла, что Республика Австрия и «за», и «против»: она поддерживает инициативу Европейской комиссии, однако в запланированной форме согласие дать не может. От имени австрийского федерального правительства МИД безусловно одобряет инициативу Европейской комиссии «обеспечить лучшее взаимопонимание между гражданами и Европой», однако же в Австрии не поймут, что польский лагерь, где погибли тысячи австрийцев, должен теперь стать основанием для того, чтобы поставить под вопрос австрийскую нацию.

Посол постоянного представительства Чешской Республики при Европейском союзе передал дипломатическую ноту протеста, сформулированную еще резче: Чешское правительство не допустит, чтобы Европейский союз запланировал кампанию так называемого преодоления истории, которая вновь сотрет Чехию с географической карты. На это Союз мандата не имеет и иметь не может.

Через считание часы аналогичный документ поступил и от постоянного представительства Словакии.

Аттила Хидегкути улыбался. Маленькие страны, как и ожидалось, протестовали быстрее всех, когда под вопрос ставили их национальную… что? Идентичность? Честь? Или вообще право на существование? На это можно опереться. С этим можно работать. Теперь большой и решающий вопрос – как отреагирует Германия? И Франция? Англия вне игры, хотя и находится пока на игровом поле. Хидегкути не исключал, что Соединенное Королевство даст своим здешним чиновникам указание поддержать проект и настаивать на его публичном оглашении, чтобы затем использовать его во внутриполитических целях, как лишнее доказательство необходимости брексита. Англию, думал Хидегкути, можно задействовать как дополнительное средство нажима на Ковчег и ГД «Информация», чтобы по возможности заблокировать проект, прежде чем его обнародуют.

Ларс Экелёф был подчеркнуто сдержан, когда вошел в кабинет Хидегкути. Привычка всегда и всюду соблюдать абсолютную корректность настолько вошла ему в плоть и кровь, что он лишь на миг ощутил побуждение ворваться к Хидегкути и гаркнуть: «Что за хренотень?» Но бесконтрольных эмоций и площадных выражений, которые могли обидеть или оскорбить другого, он себе не позволял. Никогда. Подозревал, конечно, что в этих странных протестах, поступивших в секретариат председателя от министров иностранных дел и послов некоторых стран-членов, каким-то образом замешан Хидегкути. Ведь этот венгерский гусар с вечно плутовски блестящими глазами и мягкой улыбочкой над двойным подбородком замешан всегда и во всем. Доказать он не мог, но подозревал, что Хидегкути снова и снова выдумывал проблемы, а затем, решая их, набивал себе цену перед председателем. И каждый раз минуя его, Экелёфа, первого зама. Он глубоко вздохнул, вошел и сказал:

– У меня есть небольшая проблема, уверен, ты в состоянии мне помочь.

– Разумеется, – сказал Хидегкути.

– Некая чрезвычайно активная особа в Комиссии развивает очень уж бурную деятельность, – продолжал он. – Но я уже переговорил с председателем. Мы пока выжидаем. Это дело задохнется само по себе.

Ларс Экелёф был не из тех, кто ждал и смотрел, как что-то «задыхается само по себе». Все-таки лексикон у начальника протокольного отдела совершенно невозможный! Он копнул вглубь, и в результате у миссис Аткинсон для начала возникли проблемы.

Хидегкути усмехнулся. Все шло так, как он и предвидел.

Кто любит свободу и любит правду, тот разучится любить. Так сказал однажды дед, и Эмиль Брюнфо, тогда еще школьник, был потрясен, хотя толком не понимал почему. Он долго размышлял над этой фразой, словно над загадкой, которая очень его тревожила, и, наверно, потому ее и запомнил. До сих пор Брюнфо воочию видел перед собой деда, который что-то рассказывал и в конце концов произнес эту фразу, видел его морщинистое, желчное лицо, выражение которого маленький Эмиль тогда воспринимал совершенно превратно, как пугающее самодовольство и отсутствие эмпатии (правда, таких слов он еще не знал). Вероятно, дед рассказывал о временах в Сопротивлении, о чем же еще, и о том, что недоверие, беспощадное недоверие было жизненной страховкой, не сказать чтобы хорошей, но единственной. Более-менее защитить себя и тех, кто тебе ближе всего, можно было, только стараясь поменьше с ними делиться и не доверяя даже тем, кого любишь. Храбрых, замечательных женщин и мужчин предавали друзья, братья, отцы и даже собственные дети – люди, которых они любили. Любовь не пространство свободы и не дает защиты.

Лишь позднее, когда деда уже давно не было в живых, Брюнфо мало-помалу начал понимать эту фразу – когда стал полицейским. Когда научился быть недоверчивым в принципе, не верить ничему, что рассказывают, рассматривать все очевидное как попытку завуалировать, а всякое быстрое и открытое заявление считать на первых порах попыткой укрывательства. Однако он поклялся себе не пасовать перед этой déformation professionnelle, ни в коем случае не допуская, чтобы она распространялась на его частную жизнь, на его отношение к людям, которых он любил.

Конечно, о таком зароке думаешь не во всякий день своей жизни. Но сейчас у Брюнфо был повод поразмыслить об этом, и он с гордостью отметил, что вообще-то все исполнил, и весьма неплохо, – он нежно и без недоверия любил близких людей, без страха любил свободу и с непоколебимым доверием любил правду, и как открытость по отношению к любимым людям, и как результат дознания и расследования, и, если на то пошло, даже как притязание либеральной прессы.

Но одновременно он поневоле признавался себе – и сейчас эта мысль поразила его и смутила, – что все это, пожалуй, уже не совсем так. Он любит? В самом деле? Разве не пора признаться себе, что теперь надо бы говорить: он любил?

Любить безоглядно он более не мог. Вдруг разучился. Неужели это правда?

Инцидент на кладбище. Он потряс Брюнфо. И в огромное смятение и ужас повергла его не свинья, нет, скорее уж тот факт, что потом он, в порванных брюках, с болью в спине и ссадинами на ладони, еще добрых полчаса плутал по кладбищу, но так и не нашел ни Филиппа, ни тем паче его «друга», из-за которого встречу и назначили в этом месте. В конце концов он отыскал какую-то скамейку, сел и несколько раз позвонил Филиппу, но слышал все время лишь автоответчик. В довершение всего рядом с ним на скамейку сел какой-то старикан и спросил: «Вы тоже разговариваете с покойниками?»

Сущий кошмар, Брюнфо сбежал, беглым шагом одолел всю длинную аллею, даже к дедовой могиле не подошел, тяжело дыша добрался до самого выхода и до своей машины. В боку жутко кололо, словно огромный вопросительный знак серпом вонзался в его нутро, в самую душу, эта боль сидела глубже ссадин, и название ей он сумел найти только дома, лежа в ванной. Боль причиняло внезапное глубокое недоверие, точнее утрата доверия.

Даже профессиональное полицейское недоверие базировалось на принципиальном доверии, доверии правовому государству. Пусть снова и снова происходили политические вмешательства, когда влиятельные лица оказывались замешаны в аферах, но, в сущности, это было по-детски, могло затормозить мельницы юстиции, но по большому счету не нарушало право, тем паче при деликтах публичного преследования вроде убийств. Замятое убийство в «Атланте», однако, поколебало его доверие намного сильнее, чем он себе признавался. И теперь встал вопрос, как к этому отнестись. Как дед? Или как Филипп? Именно это и причиняло ему сейчас такую боль – он вдруг перестал доверять Филиппу. Лучшему своему другу, отцу его крестницы Жоэль. Внезапно он увидел его в искаженном свете, все, что Филипп ему рассказывал, было путано и туманно, про НАТО и про Ватикан, страшилки, придуманные затем, чтобы немедля бросить это дело, а потом он вдруг является с новой информацией, неясно, с какой именно, мол, информант расскажет, на кладбище, – и ни он сам, ни информант на встречу не приходят, и по телефону тоже вдруг не дозвонишься.

Брюнфо пихнул резиновую утку, что покачивалась на воде меж его коленями, и спросил себя, уж не получил ли Филипп задание сперва убедить его, что дальнейшее расследование бессмысленно и только грозит огромной опасностью, а затем легендой про информатора проверить, вправду ли он бросил это дело или по-прежнему с интересом им занимался.

Ванна действовала благотворно. Не смягчала боль, но расслабляла. Ему казалось, теперь он мыслит ясно, но как раз мысли его и тревожили. Он взбудоражил воду, утка стоически плясала на волнах, толкала его в живот, поворачивалась и качалась между коленями, он толкнул ее, она подпрыгнула и опять заколыхалась на воде.

Брюнфо всегда терпеть не мог прокурора. Уважал, это верно. Но вместе с тем презирал. Человек, который так слепо отождествлял себя с государством, что путал самых могущественных и самых влиятельных людей государства с самим государством, а оттого, разумеется в исключительных случаях, в интересах государства был даже готов нарушить закон, который именно государство должно гарантировать. Но обязан ли Брюнфо любить его, чтобы понимать? Нет. Когда бы он ни появился, не возникало сомнений, что речь идет об определенных интересах. И интересы эти сомнений не вызывали. В сущности, все всегда было правдиво, и такая правда не нуждалась в отношениях доверия и в любви. Ах, Филипп! Брюнфо хлопнул ладонью по воде. Я тебе доверял. Ты обманул меня?

Вода остывала, и Брюнфо спросил себя, не впал ли он по несчастливой случайности в большое заблуждение. Может, его подозрения беспочвенны и Филипп по-прежнему остался ему верным другом, вполне достойным любви и доверия.

Однако недоверие проникло в сердце, засело там, и простым решением от него уже не избавиться.

В утке когда-то был шампунь, детский шампунь, «гарантированно без слез», ребенком он любил эту шампуневую утку и, когда она опустела, сохранил, а позднее не расставался с нею при всех переездах и переменах жизненных обстоятельств. В гузке у утки было отверстие, откуда вытекал шампунь, с навинчивающейся крышкой.

Обеими ногами Брюнфо удерживал утку под водой. А когда отпускал, она выскакивала на поверхность, качалась и плавала.

Утонуть она не могла. Всегда будет на плаву. Это уж точно. Брюнфо отвинтил крышку, затащил утку под воду, она стала наполняться водой, он положил руки на край ванны и развел ноги, наблюдая, как утка медленно идет ко дну.

Профессор Эрхарт опять едва не опоздал. Как всегда, поехал на метро, вышел на станции «Шуман», но выход к «Юстус Липсиус» оказался перекрыт. Пришлось выйти к «Берлемону». И попал он не только не на ту сторону улицы Луа, но вдобавок очутился уровнем ниже, в странной низине, где стояло здание «Берлемон». Когда он, обойдя низину вдоль стенки, поднялся на улицу Луа, то обнаружил, что пересечь ее невозможно. Вдоль тротуара расставлены заграждения, на мостовой – военные машины. Военная полиция делала знаки людям, выходящим из метро, нетерпеливо приказывала идти дальше. Проходите! Не останавливайтесь!

– Мне надо туда, на другую сторону, – сказал Эрхарт, – к…

– Проходите! Не задерживайтесь!

Лучше бы пройти к круговой развязке Шуман, а оттуда – на сторону «Юстус Липсиус», но Эрхарт решил, что полицейский велит идти в другом направлении, туда, где он последний раз уже заплутал. Шагал профессор быстро, размахивая руками, в правой нес свой старый школьный портфель, который в спешке то и дело бил его по колену или под колено. Идти пришлось до станции «Малбек», только там удалось пересечь улицу. В следующий раз, подумал он, поеду на метро не до «Шуман», а до «Малбек». Если следующий раз вообще будет. После программного доклада, который предстоял ему через десять минут. Он долго шагал в обратную сторону, до стройки рядом со зданием «Юстус Липсиус», а там принялся искать проход между забором стройки и фанерным ограждением, коридор к «Резиданс-палас», где состоится заседание. Конечно, с последнего раза все здесь изменилось, хотя и выглядело по-прежнему хаотично. Он свернул налево, потом сделал несколько шагов направо, кругом одни решетки, за спиной военные машины, впереди ограждение, он чувствовал себя как пойманный или загнанный в угол зверь. Тяжело дышал, прижимая к груди портфель, портфель с докладом, который, в сущности, был речью о свободе. Об освобождении. Во всяком случае, речью самоосвобождения.

Разумеется, Эрхарт пришел последним. Не по-настоящему опоздал, но все-таки пришел последним.

– Ну вот, все в сборе, – возликовал мистер Пинту. – Может быть, хотите кофе, прежде чем мы начнем? Воды?

– Да, пожалуйста, – сказал Эрхарт. Огляделся, поздоровался кое с кем, ему ответили. Как они все безупречны. Ни малейшей уличной пылинки на башмаках – они знали другую дорогу? Им не пришлось идти через стройку? Ни морщинки на брюках и пиджаках, ни пятнышка пота на рубашках. Как они сюда добрались? На улице жуткая духота, даже не обходя, как он, уличные заграждения, все равно вспотеешь и при медленной ходьбе.

Мистер Пинту спросил:

– Ну как, вы готовы, профессор?

Профессор Эрхарт был готов. Всегда. Его жизнь была вечным экстренным дежурством. Времена меняются, но, по сути, от безвременного лишь отпадает то, что плохо держится. Он допил кофе, кивнул.

Когда его, юного университетского ассистента, впервые пригласили на конгресс, он специально для этого случая купил новый костюм. Ему поручили тогда сделать доклад на научном форуме в Альпахе, горной деревне в Тирольских Альпах, где ежегодно, чтобы обменяться мнениями, собирались элита экономики, знаменитые ученые разных специальностей и деятели искусства. Его профессор, доктор Шнайдер, устроил Эрхарту приглашение, чтобы поощрить его или хотя бы морально поддержать, ведь как-никак Эрхарт успел написать несколько работ, которые профессор Шнайдер опубликовал под своим именем. Эрхарт был польщен и только впоследствии осознал, до какой смехотворной услужливости могла его довести эта перспектива «почета»: ему предстояло прочитать не лекцию перед большой аудиторией, а всего-навсего короткий реферат в рабочей секции, но тем не менее: он поедет в Альпах и, если будет поактивнее, завяжет контакт со знаменитыми и влиятельными людьми. Иными словами, ему хотелось произвести по возможности самое лучшее впечатление. Отсюда новый костюм, впервые тройка, и новые ботинки. Он даже смазал кремом ботинки, еще ни разу не надеванные, и надраил их суконкой. А потом стоял в зале, где угощали кофе с творожными колечками, новые ботинки жали, и в новом костюме он чувствовал себя неуютно, будто ряженый, тот, кто надел этот костюм, был не ом.

Он видел, как сэр Карл Поппер[160]160
  Поппер Карл Раймунд (1902–1994) – философ, логик и социолог, по происхождению австриец; с 1946 г. до середины 70-х гт. – профессор Лондонской школы экономики и политических наук; основоположник критического рационализма.


[Закрыть] глядел сверху вниз на согнутые спины австрийских политиков и чиновников, которые вдруг стаей метнулись к только что вошедшему американскому госсекретарю, чтобы, склонившись еще ниже, поймать в горсть пепел его сигары.

А затем Эрхарт увидел его – Армана Мунса.

Первый конгресс Эрхарта. И последнее публичное выступление Армана Мунса, который всего через несколько недель скончался. Единственная встреча учителя и ученика, Эрхарт тогда, пожалуй, даже сказал бы: бога и апостола, а говорили они, как нарочно, об одежде.

Эрхарта удивило, с каким безразличием относился к одежде этот знаменитый человек. На нем были вытянутые на коленях вельветовые брюки, серый пуловер с пятнами на груди (от кофе?), а поверх дешевая голубая нейлоновая куртка.

Эрхарт подошел представиться и выразить свое почтение авторитетному ученому.

Муне был стар и болен. На пределе. Эрхарт тотчас пожалел, что заговорил с ним. Он хотел обсудить с Мунсом его книгу «Конец национальной экономики и экономическая система постнациональной республики», но, очутившись перед ним, мгновенно понял, что это уже невозможно. Желтое, в коричневых пятнах лицо, водянистые глаза, влажные от слюны губы… Тут подошел какой-то студент с книгой Мунса, попросил автограф. Эрхарту было невмоготу смотреть, сколько времени понадобилось Мунсу, чтобы дрожащей рукой вывести собственную фамилию. Эрхарт уже не помнил, что́ потом сказал, помнил только, что Муне на его реплику не ответил, но сказал: «Все здесь выглядят ряжеными».

Эрхарт: «Простите, как вы сказали?»

«Разве вы не видите? Все эти люди в своих костюмах, которые они носят в Вене, Париже и Оксфорде… – Он говорил с трудом. – Эти… эти костюмы здесь, среди кедровых сосен и всей альпийской красоты… ряженые! Выглядят ряжеными! А другие, те, что в сукне и национальных костюмах, ведь тут Тироль, они думали, куртки, жилеты, ведь Тироль… эти тем более выглядят ряжеными. Гляньте! Сплошь ряженые. Научный карнавал!»

Эрхарт не знал, что сказать, и в конце концов произнес: «Мы никогда не станем рядиться!»

И в ответ Арман Муне на удивление громко и резко воскликнул: «Нет, не станем!»

Вернувшись в Вену, в институт, Алоис Эрхарт записал на листке:

«НЕТ!»

Арман Муне

…и приколол его к стене над своим письменным столом. Понимал, что это ребячливо, но, с другой стороны, вовсе нет. Маленький удар током. «Нет!» никогда не бывает фальшиво. Никогда? Нет!

Он застегнул помятый пиджак, чтобы прикрыть пятна пота на рубашке, и следом за мистером Пинту вошел в комнату, где ему предстояло прочесть свой программный доклад.

Направляясь на велосипеде в комтиру, Кассандра Меркури и в этот день, как обычно, встретила на улице Аренберг Богумила. Кассандра была взбудоражена, нетерпелива, ей хотелось сию асе минуту все выложить, рассказать о выходных, она так гордилась тем, что сумела выяснить, ведь это потрясающе и очень важно, – но сказала совсем другое:

– Что с тобой? Что случилось?

Всегда такой веселый, бойкий, по-детски безрассудный, Богумил молча нажимал на педали, с напряженным лицом, а если на велодорожке стоял автомобиль, не лез в карман за стикером «Вы стоите на дороге!». Она очень тревожилась, когда он выделывал эти рискованные маневры, но сейчас тревожилась оттого, что их не было.

– Рассказывай! Что стряслось?

– На выходные я ездил домой. В Прагу.

Кассандра поневоле отстала от Богумила, когда они объезжали автомобиль, стоявший на второй полосе, меж тем как слева от них мимо громыхал автобус. Потом она снова догнала его, Богумил молчал.

– Итак, ты был в Праге. Навестил семью? Allons![161]161
  Ну, выкладывай! (фр.)


[Закрыть] Что стряслось?

– La famille est la mort de la raison![162]162
  Семья – это гибель рассудка! (фр.)


[Закрыть]

– Богумил!

– В общем, ничего особенного. Для меня это не стало неожиданностью. Или скажем так: сейчас я удивляюсь, что это стало для меня неожиданностью. Я был у родителей. Eh bien![163]163
  Ну что ж! (фр.)


[Закрыть] Родители, они и есть родители. Потом я хотел встретиться с сестрой, пообедать в «У повешенного», утка с красной капустой, как всегда. Она отказалась!

– Твоя сестра отказалась с тобой встретиться?

– Отказалась встречаться в ресторане, на людях. Хотела, чтобы я приехал к ней домой.

– Так это же хорошо.

– Нет. Она знает, как я люблю утку в «У повешенного». Вдобавок так было всегда! Мы встречались там, обедали и рассказывали друг другу всё, все новости, все секреты, все слухи! Нет, я не хотел к ней домой. Она недавно вышла замуж и…

– Ты знаешь ее мужа? Тогда, выходит, они оба тебя пригласили?