Текст книги "Дитя-зеркало"

Автор книги: Робер Андре

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Но сейчас я обеспокоен только одним – уловить за легкомысленными извивами разговора главное, что меня интересует, – тему интерната. Итак, интернат придаст мне мужественности (вот поистине мания у человека!), не говоря уже о его чисто оздоровительных достоинствах и благотворном воздействии на умственное развитие. Тут на помощь доктору приходил Ле Морван, который, наверно, никак не мог забыть прохладного приема, какой был оказан его тайному сочинительству. Наливаясь краской до самой макушки, он заявлял, что вынужден, к большому прискорбию, сказать, что если он и сумел обнаружить во мне некоторые неплохио задатки, то вот уже некоторое время мысли мои витали где-то далеко; я как будто и слушал, но на самом деле о чем-то мечтал на уроках, и это обстоятельство весьма удивляло Ле Морвана – это его-то, который сам так часто витал мыслями в заоблачных далях! Впрочем, добавлял он скромно, ничто не может заменить ребенку школу, с ее духом соперничества, с авторитетом учителя. Тут уж и отец заводил свою песню о выученном на всю жизнь списке департаментов, со всеми префектурами, супрефектурами и главными городами кантонов.

В оправдание тишайшему Ле Морвану я должен признать, что он советовал избегать слишком резкого перехода от моего теперешнего образа жизни к суровой обстановке старорежимного учебного заведения, тогда как отец но без удовольствия смаковал тюремные прелести школ, подобных той, в которой воспитывался он сам. Словом, как ни крути, а моему опороченному будущему предстояло пройти через этот опыт, особенно если я займусь потом медициной, профессией, к которой мои домашние почему-то находили у меня призвание, – может быть, по причине моего пристрастия к шприцам и к уколам, чью глубину они имели случай проверить на себе. Впрочем, того же мнения придерживался Пелажи. «Он будет врачом!» – утверждал он, и этот человек, обычно столь скептически отзывавшийся о собственном ремесле, которое он, по его словам, терпеть по мог, начинал па все лады расхваливать преимущества врачебной профессии. Л поскольку оп разочаровался в столь любимых им изящных искусствах, он с пеной у рта прославлял точные науки, прежде всего и особенно науки математические, про которые ужо тогда говорили, что они «открывают все двери». Я не понимал этих противоречий, не понимал, почему доктор никогда не занимался тем, что ему так нравилось, мне было еще невдомек, что всего труднее в жизни – идти простой и ясной дорогой…

Так, от воскресенья к воскресенью, от бриджа к бриджу, идея интерната вынашивалась и вызревала, перемежаясь иногда периодами выжидания, которые были для меня не менее опасны, ибо за ото время люди исподволь к ней привыкали. Оставалось только найти безотлагательный предлог, который избавил бы всех от последних сомнений и угрызений совести. Учиненные мною безобразия, которые увенчались блистательной карикатурой на мамашу де Парис, как раз и явились таким предлогом. Интернат становился средством искупления моих грехов, я сам захлопнул за собой ловушку!

– С нового учебного года будешь жить в пансионе! Это решено. Получишь то, что заслужил.

Я не верю своим ушам: словопрения впервые привели к практическим результатам! Но где же этот мой пансион?

После долгих поисков и новых колебаний возьмут верх советы автора «Платка»: никаких слишком удаленных от столицы заведений, никаких каторжных тюрем – самый обыкновенный лицей в пригороде Парижа, лицей Лаканаль в Со, который расположен рядом с обширным пар-жом, так что у меня всегда будет превосходный глоток воздуха; к тому же воскресенья Я буду проводить в семье. Это компромиссное решение наполняет их восторгом. Для видимости я выражаю покорность, но в эту затею не верю, может быть, потому, что от страшного рубежа меня отделяют еще долгие месяцы, а может быть, и потому, что благодаря своим болезням и хитроумным уловкам я привык всегда добиваться своего. Ведь речи – пока что остаются речами. Они парят в воздухе, точно слова, превратившиеся в куски льда во время путешествия Пантагрюэля на Север. Нужно только не говорить слишком громко, а еще лучше вообще на эти темы не говорить.

Как знать, вдруг и на этот раз?.. И, полагаясь на чудодейственную силу молчания, я забываю о том, что судьба ужо вынесла приговор, и думаю лишь о близящихся каникулах.

Против течения рассказа: выдра

Пока крестного не разбил паралич, он выглядел еще прекрасно, ходил с тросточкой, и даже неуверенность походки очень ему шла, придавая пленительное благородство, к тому же он начинал лысеть, отчего лоб его казался еще более высоким. Крестный пристрастился к рыбной ловле на удочку в низовьях Сены и купил моторную лодку, пренебрегая недовольством своей матери, которая считала этот расход чрезмерным и, кроме того, сулящим опасности. Чтобы задобрить бабушку, он как-то взял нас с собой на несколько дней в Бонъер, в места своих подвигов. Сена тут уже очень широкая, она течет, извиваясь между холмами, и чарует красотою пейзажей. Берега тогда еще оставались довольно безлюдными, рядом не было никаких промышленных предприятий, и вода сохраняла удивительную чистоту, она струилась медлительным прозрачным потоком, который вблизи берегов рассекали борозды, бежавшие по воде от прибрежной осоки. Меня просто завораживали эти новые для меня картины, проникнутые гармонией и покоем, столь отвечающие детскому восприятию. Струение, зыбкость, гладкость властно манили к себе, и я с удовольствием поддавался сладкому головокружению, которое охватывало меня, когда я подолгу смотрел на плавно текущие воды, в изобилии дарившие взору вереницы сменяющих друг друга грез; в этом головокружении была упоительная безмятежность, постепенно стиравшая грани между миром и мной, я забывал о себе, и мне радостно было о себе забывать, как на заре бытия, когда я вечером погружался в сон; но сейчас это забвение было даже еще приятней, оно становилось уже не отсутствием, а слиянием, оно растворяло в себе мои тревоги, и все делалось во мне летучий и легким, словно тени в глубине вод.

Крестный, надевший по этому случаю матросский берет, который придавал ему неуместную простоватость, удостоил нас чести быть приглашенными в лодку. Торжественный акт водного крещения не смог, однако, успокоить бабушку, которую страшно напугала качка, а также несоответствие между крохотными размерами нашего суденышка и бескрайностью окружающей нас реки. Вцепившись в планшир, она не переставала предрекать нам катастрофу, приводя в поддержку себе все несчастные случаи, о которых сообщалось в местных газетах, и на твердую землю она ступила с видом потерпевшей кораблекрушение.

Ее отвращение к речным прогулкам оказалось мне на руку, потому что крестный стал брать с собой на рыбалку только меня одного. Он, как и я, чувствовал себя счастливым здесь, между небом и водой, которая так легко несла его безжизненную ногу; к тому же, когда он сидел в лодке, особенно заметной становилась стройность и гибкость стана этого бывшего фехтовальщика. Выбравшись на середину реки, мгл выключали мотор и, закинув удочку без поплавка, отдавались на волю течению, вслушивались в тишине, как плещется о борт волна, как выпрыгивает из воды рыба, как кричит где-то птица. Его лицо становилось задумчивым, он словно погружался в мечты, и, хотя ни слова не говорил о них, я ощущал их где-то рядом, и мне было хорошо от такого соседства.

Больше всего мы любили удить возле лесистого островка, делившего реку на два неравных рукава, в более узком – течения почти совсем не было, он густо зарос кувшинками, водорослями и камышом. Мы закидывали здесь, среди всех этих трав, удочки с пробковыми поплавками, тоже, впрочем, без особого успеха, да нам и не нужно было никакого улова, нам просто было очень хорошо здесь, на краю света, между островком с этими непроходимыми зарослями и берегом, где в тополях пели дрозды и сойки, разнося по округе весть о нашем прибытии. Лодка двигалась – медленно и равномерно, нас клонило в сон, веки почти смыкались, и сквозь ресницы мелькали двойственные пейзажи, где отражения тополей и облаков на тихой глади вод переплетались с причудливыми очертаниями водяных стеблей и листьев, с насекомыми, с гнилыми обломками веток и с множеством всяких прочих предметов, которые, оказавшись в воде, постепенно теряют свою исконную форму и становятся совершенно неузнаваемыми.

Это ленивое блаженство тянулось до наступления сумерек. Потом воздух становился прохладней, а вода и деревья наливались густеющим мраком; казалось, кто-то вдруг переключил источник света, и в самом деле, предзакатное солнце, уже невидимое за лесом, покидало сине-зеленые небеса, их отражение словно бы отдалялось, отступая в глубину, и тяжесть нависавших над нами ветвей и листвы становилась весомей и гуще, тени их дрожали на воде, и вдруг все это пространство, где неразличима была грань между воздушной и водной средой, затягивалось каким-то странным туманом, который становился все плотнее, его призрачная белизна беспокойно шевелилась, точно чья-то бесплотная тень порывалась сгуститься и стать привидением. Душевный покой уходил. Мной овладевало смутное ощущение заброшенности. Каждую секунду что-то могло произойти, тем более что река и берег, до сих пор цепеневшие в неподвижности, начинали пробуждаться к ночной жизни: глухо вскрикивали скрытые в листве птицы, сухо шелестел, пропуская какого-то невидимого своего жильца, камыш, всплескивала крупная рыба, тяжко плюхалась в воду утка или крыса, все кругом двигалось, возилось, металось – и ничего не было видно. Болотные запахи становились слышнее, туман по-прежнему размахивал саваном, гоняясь за самим, собой…

Крестного все эти тайны как будто трогали мало, ему просто нравилась природа как таковая; он не спеша сматывал снасть, потом поднимал палец и говорил:

– Смотри хорошенько, слушай и не шуми. Может, нам удастся увидеть выдру.

Ему очень хотелось увидеть пушистую разбойницу, славившуюся своей поразительной хитростью. Забыв о недавних страхах, я вслушивался в ночь и таращил глаза, но вокруг все было черно и туманно. Однако я ощущал благотворность этого сторожкого ожидания, оно смягчало окружающую нас враждебность, и я еще сильнее напрягал зрение и слух, стремясь обязательно что-то увидеть, разглядеть ночную охотницу; все, что обычно говорилось о ней, о ее гибком и блестящем теле, вызывало в воображении нечто, всегда от тебя убегающее, ускользающее из рук, от глаз, что только неуловимо и призрачно мерцает в темной воде. И наконец наступает мгновенье, когда кажется, что невидимая возня стала вдруг яростней, что кто-то в дикой панике метнулся под водой, недолгая погоня, вдали что-то глухо шлепнулось, что-то мелькнуло, придушенное сетью тумана, только он и может ее схватить, ее, которую не схватишь, и я кричу с бьющимся сердцем:

– Это она, вон там, я видел ее!

Крестный, конечно, не верит, но, соучастник моих детских радостей и сам немного ребенок, он улыбается и шепчет:

– Ну/ Что я Тебе говорил. А ведь мало кто может похвастаться, что видел ее.

Я очень горд. Мы возвращаемся на веслах, чтобы немного согреться, а за нами, за снова сомкнувшейся синевато-стальной гладью реки, ночь окончательно поглощает остров. Скоро перед нами из темноты проступает причал и мы различаем силуэт бабушки; она всегда поджидает нас на берегу, как ждут возвращения своих ушедших в открытое море мужей бретонские рыбачки.

– Слава тебе господи. Приехали наконец.

Она страшно переволновалась, из-за всех этих наших сумасбродств она наверняка нажила бы себе болезнь сердца, если бы оно и без того не было у нее больным… Сын с бесконечней усталостью выслушивал ее жалобы и упреки. Я думаю, он хотел одного: чтобы наконец перестали и на твердой земле обращаться с ним как с ребенком, но куда, да еще с проклятым увечьем, денешься от этого обожания, от этой любви?

– Знаешь, я видел выдру! – бормотал я, уже наполовину сморенный сном.

– Что ж, очень может быть! – отвечала бабушка, готовая поверить всякому чуду.

Мне хотелось бы привести ей неопровержимые доказательства своей правоты, но я уже сплю.

Сюрпризы Перигора, где опять мы встречаем живую изгородь и волка…

Может быть, и вправду оно было лишь остановкой на обочине текущего времени, это короткое воспоминание, которое я. даже не могу точно датировать и которое плывет в потоке картин и образов, точно обломок ветки, уносимый рекой возле острова с выдрой. Эпизод окутан ощущением свежести, чем резко отличается от всех предстоящих мне впоследствии летних каникул. Этого простого счастья мне уже больше не дано знать. Золотой век остается позади– я прибегаю к этой священной формуле потому, что на всем, что происходит со мной после каникул в Карнаке, лежит отсвет грусти и сожаления, и, шагая вперед по путям своего рассказа, я то и дело оглядываюсь назад, как человек, который против воли покидает родные места… Я буду еще сожалеть о прошедшем, и даже не под воздействием тога общеизвестного миража, который преображает всякое детство в поэзию – когда я прочитаю эту фразу Ренана, она заставит меня о многом задуматься – я буду сожалеть о прошедшем из страха, мне будет страшно вернуться туда, где в наше отсутствие зрели грозы, чтобы потом обрушиться на нас всей своей мощью. В этом есть какая-то тайна. И она тревожит меня.

Куда мы поедем? И где мы уже побывали? Время сворачивается в клубок и перемешивает сезоны. Первый из этих двух вопросов начал обсуждаться еще задолго до каникул, вызывая ожесточенные споры, если не сцены. Нужно было соблюсти слишком много условий: здоровье мое, здоровье мамы, наше общественное положение… А здоровье отца? Это четвертое условие, слава богу, не осложняло и без того запутанную проблему. У отца в годы моего детства было лишь две недели короткого отдыха, и ему надо было лечиться от других болезней. Летние разлуки – предвестие иной разлуки? – быстро вошли в наш обиход, со всеми их выгодами и неудобствами. Отец будет торопливо залечивать свои желудочные недуги в некоем департаменте, обычно весьма отдаленном от мест, где врачи будут вести безуспешную борьбу с моей астмой и с теми неясными недомоганиями, па которые все чаще будет жаловаться мама, начиная от нарушений кровообращения-до подкрадывающейся тайком полноты, не отступающей' перед самой строгой диетой. Все это с роковой неизбежностью будет вынуждать нас ездить на курорты и воды – этим отмечено все мое отрочество – и лечиться там по совету и под общим наблюдением нашего бородатого авгура-южанина. Меня удивляет, что мы так долго не теряли к нему доверия, ведь он ни разу ни от чего нас не вылечил; но может, это и было главной причиной, по которой мы ему доверяли? Люди чувствуют себя обманутыми, если врач не находит у них ни одного из недомоганий, на которые они жалуются. А профессор всегда все находил.

Быть может, ему-то я и обязан теми необычными каникулами, подобных которым у меня уже больше не будет. Относятся ли они к тому самому году? Утверждать не берусь.

Но город на водах, не курорт, не море, не горы – равнинная местность в Дордони, в Перигоре. Хозяйка – высокая полная дама, вдова военного, живущая тем, что арендует усадьбу, и мы приглашены провести у нее часть лета. Откуда взялись эти люди? Это мне неизвестно. Время от времени какие-то фигуры пересекают наше существование по диагонали, потом исчезают, и о них никогда больше не говорят. Могу лишь предположить, что эти вторжения незнакомых людей объясняются отчасти той необычной легкостью, с какой мама во время наших курортных странствий завязывает знакомства. У нее имеется оправдание: она предоставлена самой себе и скучает» В этом есть некая неизбежность. Так и возник Перигор»

Должен сразу сказать: мне не понравилась эта до уныния однообразная местность, эти деревни, проселочные дороги, рощи, фермы, даже какого-то допотопного вида крестьяне, в довершение всего страшная пыль – может быть, по причине засушливого лета; ничего, что отвечало бы ставшему теперь модным вкусу к жизни на лоне природы. Да у меня, при всех моих пасторальных мечтаниях, робинзонадах и неодолимой тяге к воде, такого вкуса не было никогда. Я дитя города, а потом – дитя фешенебельных курортов, любящее всякого рода искусственные увеселения.

Восприятие природы появится у меня лишь к концу юности; если учесть мое происхождение и впечатления раннего детства, это выглядит довольно странно, и я часто думаю, не сказалось ли тут влияние социальной среды, а главное и прежде всего – сюрпризы Перигора… Ибо при всей расплывчатости воспоминаний той поры поместье толстой дамы врезалось в мою память с удивительной четкостью, несмотря на все мои старания его забыть. Тот, кто боится уснуть, не засыпает. Корни моей испуганной настороженности уходят туда, за поворот пыльной дороги… Я даже не знаю, как взяться, с какой стороны приступить к этой части воспоминаний, ибо они сводятся здесь к своей эмоциональной основе, сводятся в конечном счете к одному образу, неотделимому от своего, совершенно особого, психического настроя и всегда неизменно присутствующему, точно тень, которая вечно молит тебя о нем-то и которую не прогонишь ни грубым окриком, ни пинком. Образ этот как-то не вяжется с общим тоном рассказа, он все время в движении, он, как ваша собственная тень, то забегает вперед, то плетется в хвосте, но никогда не сливается с вами.

Место называется Эрм или Эрн и лежит в стороне от больших проезжих дорог. Проведя ночь в поезде, мы вы ходим в Первые, на вокзале пас уже ждут. Начинает светать, поля еще в сумраке, я всю дорогу дремлю, наконец въезжаем во двор, он ничем не отличается от двора крестьянской фермы, бродят куры, что-то клюют, от амбаров и хлевов идет стойкий запах скотины. Час очень ранний, воздух сырой и прохладный. В поезде я плохо спал, сырость пронизывает меня до костей, начинается озноб. Меня спешат отвести в мою спальню, маленькую деревенскую комнату с туалетным столиком и кувшином. Какое-то время я гляжу в окно на дорогу, на смутно виднеющиеся поля, на бесцветное небо, и пейзаж наводит на меня тоску, и чувствую себя обманутым, потому что не вижу вокруг привычных вещей, которые обычно встречают тебя по приезде на воды, – ни комфортабельного гостиничного автомобиля, ни швейцара, ни горничной, ни прочих примет сказочной страны, сулящей множество удовольствий. Я уже избалован, да и мама, тоже избалованная, огорчена, наверно, как и я, только виду не подает. Зачем она согласилась приехать сюда? Что мы здесь будем делать? Глаза у меня закрываются, и я не успеваю задать ей эти вопросы. Но успеваю все же отметить, что мы прибыли сюда в час, когда я обычно сплю, и уже одно это таит в себе некую притягательность: мне дано увидеть мир таким, каким я его никогда не вижу и каким, быть может, видеть не должен. Я уловил этот скрытый лик мира, и впоследствии я буду вспоминать об этом как о не коем предчувствии…

Однако начало нашего пребывания не сулит ничего необычного. Ничего не происходит, да и что вообще может произойти в этой дыре? Хозяйка – женщина не только большой физической силы, по и весьма мужеподобная, этакий гренадер в юбке, – собственнолично ведет хозяйство, присматривает за всеми сельскохозяйственными работами в усадьбе, следя за тем, чтобы ее не слишком-то обворовывали, хотя воровать все равно будут, добавляет она. Это неизбежно. Большую часть времени мы предоставлены самим себе и стараемся следовать совету достойной дамы и «набираться здоровья», ибо климат здесь, если верить ее словам, очень мягкий и поэтому более пользительный, чем даже на море или в горах. Мы тешим себя этими иллюзиями и наперебой расхваливаем цвет лица друг друга. Мы совершаем прогулки, верное сказать – прогулку, ибо маршрут тут один: мы шагаем по дороге до тех пор, пока нам хочется или пока не почувствуем усталости, потом тем же путем возвращаемся обратно. Ориентирами нам служат то сосновая роща, то полуразвалившаяся ветряная мельница, в руинах которой я иногда копошусь в поисках ящериц или забавных камешков. События минувшей зимы отступают куда-то вдаль, и я почти по думаю уже ни о пансионе, ни о разводе; вернее, стараюсь об этом не думать и даже не говорить в надежде, что то, о чем промолчишь, как известно, скорее забудется. Хотя мама по вечерам еще делилась с хозяйкой своими семейными горестями, но особого пыла в эти разговоры уже не вкладывала. К тому же философия вдовы сводилась к тому, что чувства играют в браке минимальную роль. Сами посудите, можно ли целых тридцать или сорок лет кряду донимать себя вопросами, любите ли вы друг друга чуточку больше, чуточку меньше или не любите вовсе? Подумайте, сколько на это уходит времени, а временем, моя милочка, пренебрегать неразумно. Замуж не для этого выходят. Дети, хозяйство – забот хватает и так. Оставим эти забавы романистам, а сами будем серьезными вещами заниматься! Так-то вот…

Мама вздыхала, протестовала, выдвигала возражения, но все как-то вяло, поколебленная, должно быть, трезвым реализмом полковницы – ибо супруг ее скончался в чине полковника, – которая вся была в заботах о коровах и о пшенице и наверняка была больше расположена к чтению «Французского охотника», чем «Вертера». Ее аргументы производили на нас впечатление еще и потому, что вдова сама построила свою жизнь, стала вровень с мужчиной, сделалась «почти что мужчиной», как с гордостью заявляла она, словом, стала деловой женщиной – идеал, который в ту пору выражал феминистские устремления и который моя мама, сама совершенно неспособная избрать этот путь, ставила очень высоко. Госпожа Фре-рон утверждала также, что супружеская пара должна представлять собою почто вроде коммерческого объединения, лишь в этом случае семья чего-нибудь стоит. Благодаря таким взглядам она пользовалась большим уважением моего отца, для которого образец семьи воплощался в воспитавших его супругах Коньяк, о чьих добродетелях и талантах он нам часто напоминал, давая понять, что ему не повезло, он не сумел повстречать в своей жизни бережливую женщину, у которой в дело бы шли даже обрывки бечевки.

Беседы с вдовой прерывались иногда партией в карты, ложились спать довольно рано, приняв порцию очень полезного для печени сродства – госпожа Фрерон пила в большом количество и на все лады расхваливала эту желтую микстуру со странным названием шоум, и мы покорно глотали ее, из боязни обидеть нашу хозяйку. Мы засыпали в гнетущей сельской тишине. «Как ты чудесно выглядишь! Просто поразительно!» – повторяла мама каждое утро, я отвечал ей тем же комплиментом, и мы оба боялись признаться, что умираем от скуки. «Вот где настоящая деревня! Ах, крестьянская жизнь так прекрасна в своей простоте», – иногда удрученно добавляла мама. Под вечер мы и правда ходили смотреть, как доят коров. Нужно ли удивляться, что весть о приезде сына полковницы и его супруги была встречена нами с любопытством и воодушевлением.

Сын тоже жил где-то в этих краях и тоже занимался сельским хозяйством, но с гораздо меньшим успехом, нежели мать, к помощи которой он прибегал в затруднительных случаях. С первого взгляда на него становилось понятно, почему это происходит. В нем не было той стра-. сти к земле, которой пылала вдова, он держался с беспечностью, предпочитая управлять своими владениями несколько свысока, на майор какого-нибудь помещик, живущий на своих землях и сам ведущий хозяйство– слова, которые он часто употреблял, – и тратить почти все время на обучение своих охотничьих собак. Всегда в отличном расположении духа, всегда готовый посмеяться, но был настолько же очарователен в общении насколько скучна и печальна была его благоверная, брюнетка с матово-желтой кожей, отличавшаяся невероятной худобой; казалось, она неизлечимо больна. Будь я более сведущ в супружеских отношениях, я заметил бы, что угрюмость жены была прямо пропорциональна веселому, жизнерадостному настроению мужа, его откровенному желанию нравиться. В подобных обстоятельствах, увы, требуется знание человеческой психологии, и жизнь начинала давать мне первые уроки. Сын и в самом деле был весьма обольстителен и прекрасно это сознавал, как, впрочем, сознавала это и его жена. В нем не было ничего от ветрогона: очень высокий, стройный, темноволосый, с чудесными сине-стального цвета глазами и тонким, с правильными чертами лицом, он к тому же всегда элегантно одевался, словно сошел со страниц журнала мод. Да, если говорить беспристрастно, на него нельзя было не обратить внимания. Я это сразу почувствовал, когда увидел, как он идет через двор в замшевой куртке и рыжих сапогах, впереди трусит веселый шальной пойнтер, а сбоку плетется жена, которая рядом с великолепным своим супругом кажется совсем бесцветной; так выглядит порою самка рядом с нарядным самцом в царстве зверей. Мы вышли на крыльцо и восхищенно смотрели на новоприбывших. Наконец-то и здесь начинается жизнь!

Сын поцеловал свою мать с нежностью, до глубины души тронувшей мою маму. Невестка весьма принужденно поцеловала свекровь и с видимым усилием казаться любезной пожала руку моей маме. Роли таким образом были распределены. Обольститель тут же назвал меня «старина», и собака радостно приветствовала меня.

Впрочем, я преувеличиваю свою проницательность. Впервые в жизни я оказался втянутым в конфликтную ситуацию, возникшую между взрослыми, в чьих отношениях я еще не сумел хорошенько разобраться, хотя уже улавливал некоторые признаки враждебности, которой предстояло только усилиться. Я ощущал напряженность атмосферы, она немного пугала меня, но нас-то с мамой это ведь не касалось, не правда ли? Мама тоже по-своему это почувствовала, но восприняла с радостью, настолько наскучила ей расслабляющая душу пасторальная обстановка, царившая в Эрне. В этот же вечер, когда мы остались одни в. ее комнате, куда я обычно заходил, чтобы поцеловать ее перед сном, она, с трудом сдерживая охватившее ее возбуждение, сказала:

– Знаешь, сугубо между нами, но мне кажется, что у них не так уж все ладно.

– Откуда ты это взяла?

– Мизинчик мне все рассказал. Ты ведь знаешь, чутье меня никогда не обманывает. Эта бедняжка несчастлива, – заявила мама с сочувствием, которое ввело меня в заблуждение, ведь я привык к тому, что раздоры являются неизбежным уделом всякой семьи и что мама всегда берет сторону женщины, ибо женщина – всегда жертва. Итак, нам предстоит излюбленное развлечение: быть настороже, жадно ловить каждый жест гла'вных действующих лиц и по мере возможности вносить свою лепту в эти раздоры, подливая масла в огонь. Значит, снова начинается настоящая жизнь!

Нот, я, конечно, по понимал еще тайного хода мами-пых мыслей. Она кружила по комнате, словно что-то искала, и задумчиво бормотала, как будто говорила сама с собой:

– Во всяком случае, лично меня мужская красота совершенно не трогает. Я считаю, что это все пустяки, не стоящие внимания. Приманка, не больше. Тебе не кажется?

У меня на этот счет своего мнения не было, но я с важностью искушенного в жизни наперсника подтвердил ее правоту и со спокойным сердцем отправился спать. Хотя почему приманка?..

И в самом деле, приезд молодых супругов внес в дом оживление. Сын забавлялся со своим пойнтером, равнодушно выслушивал хозяйственные советы своей матери, часто совершал длинные прогулки пешком, натаскивая вышеупомянутого пса, у которого оказались замечательные способности, или вообще ничего не делал, или, в силу природной своей беспечности, играл со мною. Отныне у меня был, как выразилась мама, старший товарищ, и я, обычно сдержанный и осторожный, клюнул на это товарищество, очень лестное для меня и, разумеется, способствовавшее установлению непринужденных отношений «старшего товарища» с матерью его маленького друга. Все это было вполне невинно, но вызывало со стороны супруги моего старшего товарища все возраставшее недоверие. Чутье не обмануло маму. Нелады между супругами скоро выплыли на поверхность, и вечерние посиделки, которые стали теперь много продолжительнее, утратили, несмотря на усилия госпожи Фрерон и ее любимой микстуры, свою первоначальную безмятежность. «Пейте шоум» – повторяла толстуха с настойчивостью рекламы, словно эта вонючая жидкость могла действовать успокоительно не только на печень. Но сколько мы ее ни глотали, толку не было никакого. Мы явно постепенно возвращались к чреватой бурями атмосфере нашей парижской жизни, с той существенной разницей, что в данном случае мы были не столько участниками сражений, сколько почти что наблюдателями и судьями.

После ужина все чаще стали играть в бридж, в котором полковница была очень сильна, иногда же для разнообразия забавлялись игрой в «чепуху», когда все поочередно пишут по слову, загибая бумажную полоску и пряча написанное от соседа, в результате чего получается очень смешная из-за своей нелепости фраза. Госпожа Фрерон-мать любила вписывать грубейшие непристойности и, когда написанное читалось вслух, умирала от смеха. Однако – весело было далеко но всем. Среди играющих затаилась – приходится теперь произнести это слово, – затаилась ревность.

Во всех этапах игры, в репликах игроков, в улыбках своего мужа, в строчках, которые выстраивались на бумажных полосках, словом, буквально во всем госпожа Фрерон-младшая усматривала некие тайные помыслы, подозревала подвох. Ревность все истолковывает превратно, делает двусмысленным каждый жест, и нужно самому испытать это чувство, чтобы понять, какие страдания оно причиняет. Горе, охватившее меня в Карнаке от измены Андре, было примерно того же свойства, но была и некоторая разница. Андре пренебрегал мною открыто. Здесь же я чувствовал, что молодая женщина страдает, но причины были мне еще непонятны. Ее поведение могло сойти за странность, за чрезмерную нервозность. Кстати говоря, именно это предположение выдвинули в качестве диагноза моя мама и полковница, и, должно быть, от того, что значение многих реплик и шуток, которыми обменивались за столом, от меня ускользало, я со свойственной детям жестокостью был склонен воспринимать происходящее как нечто весьма забавное. Что за глупость с моей стороны! Да, представьте себе, я с трудом удерживался от смеха, когда во время партии бриджа молодая женщина внезапно швыряла карты на стол и молча, с искаженным

Лицом уходила из комнаты. Тогда начиналось маленькое балетное представление. Игроки обменивались сострадательными взглядами, и через несколько минут муж в свою очередь выходил из комнаты или же в игру вступала моя мама: «Погодите, я ее приведу!» – чтобы с невероятным жаром, ей обычно не свойственным, содействовать примирению. Иногда в комнату возвращались оба супруга, иногда только муж, иногда только мама, и тогда уходил в свою очередь муж; иногда же все попытки оказывались напрасными, и мы сидели вчетвером перед рассыпанными в беспорядке картами, к великому разочарованию госпожи Фрерон, которой не дали доиграть партию и которая в очередной раз принималась сетовать на смешную чувствительность молодого поколения в семейных делах. Принимайте шоум.