Текст книги "Тринадцатая жена герцога де Лаваля (СИ)"

Автор книги: Рианнон Илларионова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

22. Первая брачная ночь

Покои герцога

Герцог не стал медлить ни мгновения. Не дав Анне опомниться, он одним движением подхватил ее на руки, как трофей, полученный в честном бою. Анна вскрикнула и обвила его шею, все еще дрожа от пережитого.

– Все кончено, – властный голос герцога сметал любые возражения, – Мы сделали, что должно. И я уношу тебя отсюда.

Он уверенно понес ее прочь из давящего сумрака подземного святилища. Мимо черного камня-жертвенника, мимо пустых глазниц каменных ликов на стенах, взирающих на них с молчаливым одобрением. Он шагал твердо и не оглядываясь, унося Анну – свою добычу и жену – из этого святилища теней и древних клятв.

Герцог ногой распахнул тяжелую дверь, и у Анны, уже привыкшей к полумраку, перехватило дыхание от внезапно хлынувшего света. Это была не спальня. Перед ней расстилался чертог, достойный короля.

Пряно пахло розами, сандалом и медом. Стены, обитые темно-алым бархатом, заливало мерцание десятков свечей. Их отблески отражались в золоте канделябров и перламутровой инкрустации огромной кровати. Широкое ложе, застеленное тканью цвета вишни и медвежьими шкурами, венчал парчовый, ниспадающий пышными складками балдахин. Повсюду стояли курильницы, из которых струился дымок ароматных смол.

Герцог медленно посадил Анну на край кровати, и ее босые ноги коснулись теплого ворса шкуры. Герцог опустился перед Анной на колени, взяв ее руки в свои, и в его глазах плясали отсветы огня.

– Это наши покои, Анна, – его голос смягчился, наполнившись сокровенной нежностью. – Здесь нет места твоим прежним страхам. Здесь правят иные законы – плоти и наслаждения. – Он провел рукой по ткани. – Все здесь для тебя и все это отныне твое. Как и я.

Он ненадолго замолчал, вглядываясь в ее лицо и полные смятения глаза.

– И еще одно правило, – понизив голос, произнес он. – Когда мы наедине, я для тебя не «монсеньор». Мое имя – Жиль, произнеси его. Дай мне услышать его из твоих уст.

Сердце Анны екнуло. Назвать мужа, могущественного маршала де Лаваля, просто по имени, значило стереть последнюю дистанцию, признать в нем не титул, а мужчину. Она заколебалась на мгновение, но в его взгляде не было приказа, только просьба и напряженное ожидание.

– Жиль… – выдохнула она, и это простое имя показалось самым опасным и сладким признанием.

На его лице расцвела медленная, по-настоящему счастливая улыбка, какой Анна еще не видела.

– Спасибо, – прошептал герцог и, все еще стоя перед Анной на коленях, поднес ее ладонь к своим губам.

Анна обвела взглядом окружавшую ее роскошную, дышащую языческой чувственностью комнату. Больше она не чувствовала себя пленницей замка или заложницей обстоятельств. Сейчас она ощущала себя королевой, повелительницей, древней богиней, которой наконец-то принесли заслуженные дары.

И когда герцог потянулся к ней, чтобы снять с ее плеч свадебный наряд, Анна не отстранилась.

Его горячие и влажные поцелуи сползли с ее губ на шею, выискивая трепетную впадинку у ключицы. Анна слабо застонала, умоляя о пощаде, которую не хотела получать. В ответ герцог лишь опустил тонкий шелк камизы к ее ногам. Воздух коснулся ее обнаженного тела, но вместо стыда ее охватило возбуждение.

С низким, похожим на рычание, стоном герцог впился горячими губами в ее шею, оставляя на ней красноватую метку. И Анна, к своему изумлению и восторгу жаждала этой боли.

Его пальцы легли на вершину ее напряженной груди, и по телу Анны прокатилась волна облегчения. Сомнения последних недель отступили, забились в самый дальний угол сознания, побежденные одним только прикосновением. В голове осталась лишь одна ослепительная мысль: она отчаянно, страстно и бескомпромиссно любит этого сложного и опасного человека.

– Монсеньор… мой…– вырвался у нее горячий срывающийся шепот, – Жиль!

Анна, повинуясь внезапному порыву, провела рукой по его темным, непокорным волосам, притягивая герцога ближе. Наградой ей был его ответный стон, полный неподдельного наслаждения. Губы герцога сомкнулись на ее заострившемся, чувствительном соске, и мир рассыпался на сотню обжигающих искр. Анна запрокинула голову, впиваясь пальцами в его мощные, напряженные плечи, а в самой глубине ее живота заструились, нарастая с каждой секундой, волны сладкого, разливающегося по всему телу жара.

Ладонь герцога скользила вниз, по шелковистой коже ее трепещущего живота, выписывая соблазнительные, неторопливые круги, приближаясь к самой сокровенной, пылающей тайне ее тела. Анна замерла, перестав дышать, когда его пальцы, наконец, коснулись священного тепла ее лона, уже влажного и готового принять его. Ее бедра раздвинулись сами, повинуясь древнему, могущественному зову плоти, и Анна сама, безудержно и страстно, подалась навстречу его требовательным и уверенным рукам. Герцог поднял на нее взгляд, и в его янтарных глазах свивались воедино страсть и нежность.

– Ты… уверена? – в голосе прозвучала последняя, отчаянная попытка сохранить контроль.

В ответ Анна лишь потянулась к нему, прижавшись горячей щекой к его груди.

– Я люблю вас, – сказала она просто и безоговорочно,– Я так вас люблю.

Что-то надломилось в его строгих чертах, рухнула его последняя защита.

– И я тебя, – словно давая обет, выдохнул герцог, – Я пытался бороться… Но ты… осветила мою тьму, и я ослеп.

Их следующее слияние было уже не борьбой, а диким и прекрасным танцем. Он позволял Анне исследовать себя, и ее неопытные, робкие прикосновения к его напряженному телу сводили его с ума, заставляя стонать сквозь зубы. Он был ее учителем и проводником в мир чувственности, а она – прилежной, страстной и невероятно одаренной ученицей. И когда герцог, наконец, вошел в Анну, разрывая хрупкую, невесомую преграду ее девичества, боль была острой, но мимолетной: последний, прощальный вздох ее прежней жизни на самом пороге новой реальности.

Герцог замер, давая ей привыкнуть к своим размерам, и Анна ярко ощутила внутри себя пульсацию его горячей плоти. Потом он начал двигаться, сначала осторожно, потом все более жестко и быстро. Анна металась под ним, вздымаясь навстречу каждому толчку, ее ногти впивались в его спину, ее стоны сливались с его хриплым дыханием.

Когда сознание, расплывчатое и блаженно-пустое, медленно вернулось к ней, Анна обнаружила, что лежит, прижавшись щекой к влажной от пота груди герцога. Его тяжелая рука покоилась на ее спине, и постепенно затихал неистовый ритм сердца.

Герцог первым нарушил тишину:

– Я не причинил тебе боли, возлюбленная моя?

Анна подняла на него сияющие глаза.

– Было больно… лишь одно мгновение. А потом началось чудо. – Она приподнялась на локте, и ее взгляд был полон такой нежности, что у него перехватило дыхание. – Монсеньор… мой… Жиль… мы можем… быть снова так близко еще раз?

Герцог негромко и счастливо рассмеялся.

– Для этого, моя ненасытная герцогиня, мне потребуется… несколько минут. – Он обнял ее крепче, прижимая к себе. – Но мы повторим. Столько раз, сколько пожелаешь, до самого утра и всю нашу жизнь.

Анна уткнулась лицом в его шею, чувствуя, как по ее телу разливается счастье, такое острое, что наворачивались слезы. Она нашла свой дом. Не только в каменных стенах Шантосе, но и в объятиях этого сложного, израненного, страстного человека, который стал ее судьбой.

23. Герцог в цепях

Следующее утро

Сознание возвращалось к Анне мягко и неспешно. Сквозь сонные ресницы она увидела знакомые очертания резного балдахина, а в ноздри ударил сладковатый запах пряностей, уже такой родной. Она лениво, с блаженной улыбкой, потянулась к другой стороне кровати, но нащупала лишь холодные, пустые простыни.

Анна приоткрыла глаза. Солнечный свет золотистой пылью висел в воздухе. Комната была погружена в уютную, ленивую полудрему, и лишь тихое потрескивание догорающих в камине углей нарушало царящую в спальне тишину. Взгляд Анны упал на дальнюю стену и замер.

Разум отказывался складывать эти разрозненные, пугающие обрывки в цельную, осмысленную картину. Лишь когда глаза привыкли к полумраку, она различила детали в дальнем углу покоев.

Сгорбленная, напряженная спина… неестественный, болезненный наклон головы…

А на стенах вокруг проступали зловещие пятна, напоминающие искаженные лица с пустыми глазницами.

Анна резко села на кровати, инстинктивно натянув на обнаженные плечи шелковое покрывало. Сердце ее забилось с бешеной силой. Воздух в комнате, еще секунду назад пахнувший розами и сандалом, внезапно стал спертым. В нем появился запах медной монеты, пота и чего-то затхлого, словно из открытой могилы.

– Монсеньор? Жиль? – голос Анны прозвучал сипло от сна и страха.

Фигура в углу не шевельнулась, не подала ни единого признака жизни. В ответ донесся лишь тихий, прерывистый стон, полный выворачивающей наизнанку муки. Анна различила, что тень в самом дальнем углу, за спиной герцога, сгустилась и приняла облик сгорбленного, костлявого существа с длинными, когтистыми пальцами. Тень пока молча наблюдала за происходящим.

Анна, не в силах бездействовать, спустила ноги с кровати.

«Этого не может быть. Это сон. Сейчас я подойду, и оно исчезнет», – твердила она про себя.

Анна сделала первый, неуверенный шаг. Затем еще один. Ей необходимо было прикоснуться, чтобы развеять наваждение, но с каждым шагом происходящее складывалось во все более чудовищную картину.

Герцог сидел на каменном полу, прислонившись спиной к холодной, неровной стене. Его тело было обнажено, и каждая мышца на его мощном теле судорожно дрожала, будто находясь в невидимых тисках. Но ужасней всего были цепи.

Массивные, черные, с толстыми звеньями, они свисали с закрепленных на стене железных колец, которых Анна раньше не замечала.

Эти цепи туго обвивали запястья герцога, впиваясь в кожу, и с жестокой силой оттягивали руки в стороны, словно он был растянут на невидимой дыбе. На лодыжках – такие же тяжелые кандалы, приковавшие его к полу. Металл был покрыт неизвестными Анне знаками, которые слабо светились в полумраке мертвенным синим светом.

Голова герцога была запрокинута, глаза закатились так, что были видны только белки, испещренные сеткой кровавых прожилок. Из перекошенного рта вырывалось низкое хриплое рычание. По его лицу, искаженному гримасой невыразимой агонии, ручьями струился пот. Казалось, внутри герцога сейчас борются две сущности, разрывая плоть изнутри. На его груди, прямо над сердцем, проступило багровое, будто выжженное изнутри, пятно.

Это был не ее Жиль – не тот нежный и страстный любовник, чьи прикосновения заставляли ее трепетать от наслаждения всего несколько часов назад. Это было нечто сломанное, искалеченное, посаженное на цепь, как бешеный пес.

– Нет… Господи, нет… – выдохнула Анна, и ее собственный голос показался ей слабым и тонким, как паутина. – Это сон! Этого не может быть!

Герцог, казалось, услышал ее. Его голова, со страшным, сухим хрустом, медленно поднялась навстречу ее голосу. Его глаза на мгновение сфокусировались на ней, и в них вспыхнула дикая, паническая мольба, смешанная с безумием. Он рванулся в цепях, и оглушительный лязг железа прокатился по комнате. Вены на шее и лбу герцога вздулись и посинели, кожа на запястьях была содрана до мяса, и алая кровь сочилась по черному металлу.

– Уйди… – просипел герцог, и каждый звук давался ему невероятным усилием, словно горло ему забили битым стеклом. – Оно здесь… оно смотрит… Ради всего святого… заклинаю… уйди! Ты не должна видеть меня таким!

Его тело снова выгнулось в немой, выворачивающей судороге. Голова откинулась, и из горла герцога вырвался уже не человеческий голос, а низкий, скрежещущий, полный ненависти рык, принадлежащий иному миру:

– Молчи, червь! – голос звучал натужно и грубо, – Ты принадлежишь мне! Твой стон – моя музыка!

Анна осознала: нечто древнее и злое вселилось в плоть ее мужа. Она не закричала, но не могла отвести немигающего взгляда от этого кровавого представления, бессознательно выставив вперед дрожащую руку в тщетной попытке заслониться.

Мускулы на руках герцога вздулись, цепи натянулись, заскрипев от нечеловеческого напряжения. Казалось, он вот-вот разорвет их. Глаза герцога снова закатились, но он силой заставил их сфокусироваться на Анне. Взгляд его был ужасен: в нем читалась нечеловеческая боль, но и яростное, отчаянное сопротивление тому, что пыталось его поглотить.

Тень за его спиной зашевелилась, встревоженная этим всплеском воли, и ее красные, как раскаленные угли, глаза вспыхнули ярче. Герцог взревел от невыносимой боли. Он с диким, бессильным рыком ударил сжатым кулаком по каменной стене.

Эта вспышка самоистязания на миг вернула ему контроль. Он поднял на Анну взгляд, полный бесконечной муки, стыда и безмолвной мольбы.

– Беги! – это был уже его собственный голос, сорванный и хрипящий, но голос Жиля де Лаваля, и каждое слово было победой над тем, что рвалось изнутри. Он говорил сквозь стиснутые окровавленные губы, а его тело билось в конвульсиях, – Уходи… Пока он… не захотел тебя… Пожалуйста… Анна.

Это последнее, отчаянное усилие окончательно сломило его. Он безвольно, как тряпичная кукла, повис на цепях, заходясь в беззвучном крике, и тьма вокруг него сомкнулась, поглощая его.

Анна отшатнулась, споткнувшись о край медвежьей шкуры на полу, и мир перед глазами поплыл, разваливаясь на куски. Она видела не просто одержимость, это была битва, которую ее муж проигрывал, но не прекращал. И это было страшнее любого кошмара.

Воздух вырвался из ее легких. Яркий солнечный луч превратился в ослепительную вспышку, а потом резко погас. Последнее, что Анна увидела, прежде чем тьма опустилась на ее глаза – это взгляд герцога, полный бесконечной боли и ужасающего стыда.

«Это сон. Всего лишь дурной сон. Я должна проснуться. Сейчас проснусь», – пронеслась в ее сознании последняя, отчаянная мысль.

Но где-то в глубине ее души, из той части, которая не обманет, уже прозвучал ответ: «Ты уже проснулась. Это и есть реальность, его реальность. Теперь она и твоя. Ты вышла замуж не за человека, ты вышла замуж за проклятого».

И Анна, не в силах более сдерживать нахлынувший ужас, отчаянно, пронзительно закричала, проваливаясь в беспросветный кошмар первого утра после свадьбы.

24. Утро после кошмара

Комната Анны

Сознание возвращалось к ней нехотя, обрывками. Анна лежала в своей постели. От ее кожи исходил тонкий аромат ландыша и розовой воды, волосы были аккуратно расчесаны, а надетое льняное нижнее платье – свежим и чистым. Похоже, Николь и Жаннетта позаботились о ней, пока она спала.

Первым к ней вернулось ощущение мягкости перины под спиной и знакомый запах лаванды на подушках. Потом – слепящие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели ставней. И, наконец, – оглушительная, звенящая тишина.

Все вокруг было привычным и мирным: резной балдахин, туалетный столик, с разложенными гребнями и шкатулками, тлеющие угли в камине. Идиллическая картина утра после свадьбы.

Но тело ее онемело, голова раскалывалась от боли и была тяжелой, словно налитой свинцом. Анна медленно приподнялась на локтях, прислушиваясь к себе. Она не помнила, как снова оказалась в своей комнате, и кто принес ее. Память билась о сознание, и ночные видения возвращались обрывками: каменный пол в углу покоев герцога, лязг железа, нечеловеческий, хриплый рык, его глаза, полные неизбывной муки…

«Кошмар, – пронеслось в голове со щемящей надеждой. – Всего лишь кошмар».

– Ты уже проснулась, любовь моя? – послышался знакомый бархатный, спокойный голос.

Анна вздрогнула всем телом, не заметив ничьего присутствия.

– Я принес тебе завтрак. Ты так крепко спала, что я все не решался тебя разбудить.

Анна перевела взгляд на высокое кресло у камина, откуда поднимался ее муж, а затем на поднос на прикроватном столике. Теплый, только что испеченный хлеб с хрустящей корочкой, мед и свежее масло в прохладной мраморной пиале, овсяная каша сдобренная корицей и изюмом, кубок яблочного сидра. От вида еды ее затошнило, и она снова, с нарастающим смятением, посмотрела на герцога.

Герцог де Лаваль был безупречен, как всегда: темный строгий дублет, расшитый серебром, безукоризненно уложенные волосы. В золотистых глазах светилась та самая, покорившая ее с первого взгляда утонченная ирония и уверенность.

Но чем дольше она вглядывалась в его лицо, стараясь найти в нем подтверждение своим ночным кошмарам, тем явственнее проступали сквозь этот идеальный фасад тонкие, почти неуловимые трещины. Кожа его была неестественно бледной, а под глазами, обычно насмешливыми и живыми, залегли усталые синеватые тени. В каждом движении ощущалось тщательно скрываемое напряжение, будто все, что происходило ночью, было подавлено и скрыто под толщей ледяного самообладания.

– Монсеньор… Жиль… – слабо прошептала Анна. – Что… это было?

Герцог коротко и невесомо коснулся ее руки, пальцы его были холодными.

– Тебе приснился дурной сон, моя дорогая, – произнес он с легкой, снисходительной усмешкой, с какой взрослые утешают детей. – Этот старый замок полон скрипов, сквозняков и пугающих теней. Он будоражит воображение. Особенно тех, кто к нему еще не привык, чья душа чиста и впечатлительна.

Слова прозвучали слишком гладко и безупречно, словно эту фразу повторяли уже много раз, отточив до совершенства. Анна закусила губу и откинулась на подушки. Слова герцога не стыковались с памятью ее тела, с тем ужасом, что она испытала.

– Но… я видела… я слышала… – ее взгляд метался по комнате, не в силах ни на чем остановиться, – Цепи… твои руки… они были в крови…

Герцог поправил манжет, машинально прикрывая багровый синяк на запястье.

– Я болен, Анна, – признался он с театральной печалью. – Со мной порой случаются… приступы. Темная меланхолия, болезнь крови, унаследованная от предков. Я скрываю правду ото всех, ведь это позорно для воина и политика. Я сам заковал себя в те цепи, чтобы в беспамятстве не причинить тебе вреда. Прости меня за тот ужас, что тебе довелось увидеть.

Анна вздрогнула, вспоминая строки из давно прочитанных медицинских трактатов.

«Истерия… падучая… – ее разум отчаянно цеплялся за это пугающее, но логичное и понятно объяснение. – Да, так бывает».

Но память тела была упрямее: Анна все еще помнила холодную твердость пола и ощущала во рту привкус тлена и ржавого металла.

– Но я видела тени, слышала голос… это был не ты… не только ты…

Герцог тяжело вздохнул и поднялся с кресла.

– Думаю, я перед тобой сильно виноват, дорогая, – начал он с покаянной серьезностью.

Его голос стал тихим и усталым, вся привычная уверенность исчезла. Анна молчала, чувствуя, как каждый мускул ее тела напряжен до дрожи.

Теперь герцог стоял над ней, нависая всей своей могучей фигурой, но не делая ни шага вперед.

– Мой поступок не имеет оправдания, – сказал он. – Перед свадьбой… я велел подмешать тебе в вино успокоительные травы. Я боялся, что твой разум, воспитанный в строгости, не примет моих богов, моего храма. Моей истины. Боялся, что ты отшатнешься, отвергнешь меня и сбежишь, не дав нам ни единого шанса.

Анна горько усмехнулась про себя. Куда ей бежать? Кому верить?

«Только не в монастырь!» – вспышкой мелькнуло у нее в голове.

Анна прямо посмотрела герцогу в глаза. Теперь она его законная жена, герцогиня де Лаваль. Брак заключен и скреплен не только странным обрядом, но и ночной страстью.

– Я думал, что дарю тебе покой, уберегаю от тревог, – продолжал герцог, – а вместо этого… отравил твой сон и нарушил доверие. Я поселил в твоей голове кошмары, которые твой воспаленный разум принял за правду. Так твое сознание пыталось осмыслить и соединить образ моей болезни и действие зелья.

Анна задумалась. Что-то было не так. Какая-то деталь, крошечная, но важная, не стыковалась.

«Он продолжает мне лгать!» – безжалостно поняла она и это осознание выбило остатки воздуха из ее легких.

– Эти травы… мне дали их только один раз? – спросила она, не отрывая взгляда от его лица, выискивая малейшие признаки лжи.

Герцог, не моргнув глазом, кивнул.

– Лишь единожды, перед тем, как ты пришла в святилище. Клянусь честью, эта еда безопасна, – он мягко пододвинул к ней тарелку, от которой еще поднимался легкий соблазнительный пар. – Я больше не посмею переступать через твою волю, Анна.

Он покачал головой.

– То, как ты приняла мой мир, увидев его во всей его… странности… – герцог неуловимо улыбнулся, – для этого тебе потребовалось куда больше мужества, чем мне для всех битв с англичанами. Ты оказалась сильнее, чем я предполагал. И я прошу у тебя прощения не как твой господин и повелитель, а как муж у жены, которую едва не погубил собственной глупостью.

Он окинул ее внимательным, изучающим взглядом, словно пытаясь определить, достигли ли его слова цели.

– Поешь, пожалуйста, тебе нужно восстановить силы. Здесь ты в полной безопасности.

Анна медленно разжала пальцы, все еще судорожно сжимавшие покрывало. Дыхание ее постепенно выровнялось.

– Я… я, пожалуй, еще немного полежу, – она опустилась на подушки, чувствуя, как снова подкатывает тошнота. – Голова кружится.

Легкая тень скользнула по лицу герцога, но голос остался ровным.

– Конечно, дорогая. Отдыхай, – он наклонился и коснулся прохладными губами ее лба.– Я распоряжусь, чтобы больше тебя никто не беспокоил. Запри дверь, если это придаст тебе уверенности.

Герцог бесшумно вышел.

Теперь Анна не сомневалась: герцог только что лгал ей в лицо, и каждое слово было частью тонко сплетенной паутины обмана. И это осознание было страшнее цепей, страшнее рычащего голоса в темноте. Его предупредительная забота была не проявлением любви или раскаяния, а тонкой попыткой усыпить ее бдительность.

Самый страшный обитатель этого замка только что принес ей завтрак и, как заботливый супруг, посоветовал запереться на ключ.

Ее блуждающий по комнате взгляд упал на массивный сундук у стены. На нем, аккуратно и бережно, было разложено алое свадебное платье. Анна, превозмогая слабость, поднялась с кровати, тело ныло и гудело, словно она всю ночь таскала каменные глыбы.

Контраст между вчерашней ночью страсти и сегодняшним ужасом оказался настолько разительным, что вызывал тошноту. Ее рука сама собой потянулась к платью – потрогать эту дорогую ткань, в которой она всего несколько часов назад чувствовала себя королевой и богиней, чтобы вернуть хоть часть того ощущения.

Пальцы ее скользнули по сложной, искусной вышивке на рукаве, вновь ощущая шелковистость нитей и твердость нашитого жемчуга… Взгляд зацепился за едва заметный крошечный шов, скрытый в изгибах орнамента. Анна пригляделась и постепенно разобрала в причудливых серебряных узорах, среди переплетений мифических ветвей и стилизованных птиц, тончайшую, почти невидимую надпись:

«Правда в галерее Северной Башни»

Анна замерла, и кровь разом отхлынула от ее лица.

«Ученица портнихи! Та самая испуганная девушка с безмолвным криком в глазах! Она подавала мне знак и пыталась предупредить. Как я могла забыть? Осмелела… расслабилась… растаяла от наслаждения! Слишком рано!»

Она оглядела комнату лихорадочным взглядом и заметила на столе, рядом с подносом, уже забытую тяжелую связку ключей.

И тут в ее памяти всплыли слова герцога, сказанные при первой их встрече: «Подвал Западной Башни для вас закрыт. Это единственное место в Шантосе, куда вам нет хода».

«Но я уже спускалась туда, – дерзко подумала Анна. – Я уже нарушила главный запрет и первое правило. Значит, весь остальной замок, все его башни и галереи в моем распоряжении».

Она подошла к окну, отодвинула тяжелую, бархатную занавесь и посмотрела на солнце, уже клонящееся к западу. Решение созрело в ней мгновенно.