Текст книги "Тринадцатая жена герцога де Лаваля (СИ)"

Автор книги: Рианнон Илларионова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

38. Поход в деревню

Окрестности Шантосе

Несколько дней после Анне нездоровилось, и она вернулась в свою комнату. Герцог не беспокоил ее, заперевшись в лаборатории с доверенным слугой.

Очередное утро застало Анну в состоянии тягостной дурноты. Явившаяся с завтраком Клодетт замерла на пороге, беспокойно теребя край белого фартука.

– Мадам… Вам нехорошо? Я сейчас, я принесу уксусной воды, или отвару мятного… Матушка моя, бывало…

– Нет, Клодетт, – слабым голосом пробормотала Анна. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. – Мне нужна твоя помощь. Ты отведешь меня… к своей матери. В деревню.

Глаза Клодетт округлились от изумления, смешанного с восторгом.

– К матушке? О, сударыня! Да, конечно же! Она такая, матушка-то, она все знает, от любой хвори средство найдет, у нее и от лихорадки, и от сглазу, и от тоски сердечной… Она вам поможет, непременно! Я все устрою!– она понизила голос, и ее быстрые, птичьи глазки блеснули.

Анна так и не смогла проглотить ни кусочка. Клодетт только вздыхала, потом принесла охапку теплой одежды. Анна накинула теплый плащ-мантель с капюшоном, отделанный соболем, а руки спрятала в муфту из того же меха, еще хранившую лавандовый запах замковых покоев. Клодетт наклонилась и обула Анну в мягкие сафьяновые сапожки на меховой подкладке.

Вместе они пошли через заросли орешника к боковой калитке. Анну не отпускала мысль, что она пытается сбежать. Тяжелые, окованные железом дубовые ворота замка грозно возвышались перед ними, за ними был мир вольного ветра и свободных дорог, от которого Анна уже успела отвыкнуть. Холодное зимнее солнце играло на острых шипах решетки-герсы, и рядом Анна увидела тех, про кого успела забыть: четырех стражников во главе с начальником. Они переговаривались и смеялись, не замечая ее.

Анна слегка обернулась на Жанетту и подобрала юбку.

«Я здесь хозяйка, и они это знают», – подумала она, приближаясь.

Начальник стражи, суровый мужчина с лицом, изборожденным шрамом, пересекавшим щеку от виска до упрямого, тяжелого подбородка, медленным, оценивающим взглядом окинул обеих. Анна упрямо вскинула подбородок, сглатывая вновь накатившую дурноту.

«Он видит… мою слабость, дрожь в коленях, которую я пытаюсь скрыть… Он чует неладное, как старый волк. Но я не сбегаю, я вернусь».

Клодетт же, напротив, встретила взгляд начальника стражи с такой безмятежной готовностью, словно он был ее старым добрым знакомым. Прежде чем воин успел открыть рот, чтобы изречь свое грозное «Куда?», она уже шагнула вперед, и из ее уст полился такой бойкий, искренний поток слов, что прочие стражники невольно повернули к ней головы.

– Шевалье Клод! – звонко начала она, – Мы к матушке моей, в деревню, по самому что ни на есть спешному делу. Его сиятельство герцог изволили приказать принести новый запас трав, – она многозначительно понизила голос, делая круглые глаза, – А матушка моя, она ведь травница первая в округе, у нее и зверобой от тоски, и дягиль от спазмов, и все прочее. Мы мигом, пока солнце высоко не поднялось… Мадам герцогиня вызвалась лично проследить, чтоб все как надобно было, ведь для герцога – все самое лучшее!

Она замолкла, сияя простодушной улыбкой, и стояла, чуть склонив голову набок, вся – воплощение рвения и служения. Молчание повисло в воздухе. Начальник стражи, Клод Буле, не сводил с Анны колючих, выцветших на солнце глаз, будто пытаясь заглянуть в самую душу, взвешивая, вычисляя, ощущая подвох, но не находя его.

Анне казалось, что она читает его мысли:

«Для герцога…»

Этим все сказано. Ослушаться? Задержать? Всякое рвение, направленное на пользу господина, священно.

Наконец шевалье Буле медленно, будто нехотя, кивнул, и жест его, короткий и отрывистый, был значимее всяких слов.

– Открывайте! – рявкнул он привратникам, и те молча ухватились за массивные засовы.

Анна, не дыша, прошла под грозной тенью решетки, чувствуя, как на ее спину ложится взгляд Клода Буле. Но ворота были уже позади. Впереди лежала дорога, убегающая в поля, окутанная утренним золотым маревом, и сладкий, пьянящий воздух ударил в голову, заставив на мгновение забыть и о тошноте, и о страхе. Клодетт, поддержав Анну под руку, засеменила рядом, весело и беспечно щебеча что-то о травах.

Дорога, широкая и укатанная, вела их не к убогим лачугам, которые Анна видела в последние годы на землях Монсерра. Окрестности Шантосе выглядели куда благополучнее: по краям пути стояли не хлипкие плетни, а добротные изгороди.

Вскоре перед ними раскинулась деревня. Сам воздух, хоть и был колок от мороза, оказался свеж, пахнул дымом поленьев и едва уловимым, но стойким ароматом смолы – здесь явно не скупились на починку и строительство. Улица оказалась единственная, но просторная, мощенная булыжником. Даже зимой по ней двигались груженые сеном сани, запряженные сытыми, могучими лошадьми. Избы стояли не впритык, а вольготно, каждая с прочной и аккуратно подправленной соломенной кровлей, из-под которой выглядывали слюдяные окошки. Многие дома были двухэтажными, с выступающими вторыми ярусами, где переплетение темных балок на светлой обмазке складывалось в прихотливый узор, говорящий о достатке и некоторой тщеславности хозяина. Между ними виднелись крепкие, крытые дворы, откуда доносилось спокойное мычание упитанных коров и блеяние овец.

Люди, попадавшиеся им навстречу, не спешили шарахаться в сторону, пряча взгляд. Они, плотно закутанные в добротные суконные плащи, останавливались и смотрели на незнакомую знатную даму с любопытством, лишенным страха, и даже кланялись с достоинством вольных или, по крайней мере, зажиточных хлебопашцев. И сам их вид словно говорил: здесь порядок, здесь исправно платят оброк, здесь нет места голоду и разбою.

И все же, при всем этом довольстве, крестьянский дух витал здесь не менее явственно, чем в самых нищих селениях: едкий запах дыма и навоза; свиньи, воровато роющиеся в куче мусора у водопоя; вездесущая грязь, пусть и припорошенная снегом на замерзших колеях, и простая грубость в лицах и манерах людей. Даже воздух, несмотря на морозную свежесть, был насыщен запахами человеческой жизни: немытой шерсти, кислого теста, древесной смолы и вечно тлеющего торфа.

* * *

Дом знахарки

Клодетт, ведя Анну мимо самого большого дома с резными наличниками, гордо пояснила:

– Это дом нашего старосты. Его сын в Париже, у кожевника, учится. А вон там, – она кивнула на крепкое строение с каменным низом, – наша кузница. Лучших подков от Бернадетта не сыскать во всех окрестностях!

И в ее голосе звучала спокойная уверенность и даже гордость за свою малую родину, за этот уголок земли, сумевший отвоевать у судьбы и нужды свой кусок сытости и покоя.

Клодетт, не замедляя шага, прошла мимо любопытных взглядов старух, и при виде детворы, играющей в снежки, бойко кивая и бросая на ходу: «Здравствуй, тетя Марта!», «Привет, Пьер, смотри, какой вырос!», – и ее звонкий и простой голос был здесь своим.

Дверь в дом матери Клодетт оказалась плотной, из толстых досок, с кованой железной скобой, отполированной до блеска множеством прикосновений. Клодетт не стала стучать, а лишь толкнула ее, и створки бесшумно подались внутрь, впустив их в иное пространство, в мир, отличный и от сытого деревенского довольства, и от холодного величия замка.

Здесь пахло не просто дымом, а десятками сушеных трав, развешанных пучками под темными, закопченными балками потолка: горьковатой полынью, сладковатым донником и терпким чабрецом. Пахло воском от огарка свечи, мерцавшего в красной глиняной чашке на крепком дубовом столе, пахло сушеными грибами и кореньями, разложенными на полках, сухой землей и чем-то звериным, точно в логове.

В глубине комнаты, у очага, где неярко тлели поленья, сидела в низком кресле, сплетенном из ивовых прутьев, женщина. Она не встала при их появлении, не подняла глаз от глиняной ступки, в которой медленно и ритмично растирала что-то длинными костлявыми пальцами. Лицо ее, испещренное морщинами, было обрамлено седыми, заплетенными в жесткие косы волосами, и в полумгле оно казалось высеченным из старого, желтоватого камня.

– Вот и мы, матушка! – голос Клодетт прозвучал приглушенно, почти благоговейно, утратив свою обычную бойкость. – Мадам герцогине нашей нездоровится третий день.

Темные, глубокие, почти черные зрачки знахарки уставились на Анну с безмолвной проницательностью. В них не было ни любопытства деревенских жителей, ни подобострастия слуг, лишь спокойное внимание. Она смотрела на Анну так, будто уже знала все: и причину ее визита, и тайну, скрытую в самой глубине ее существа, и сам исход этой встречи.

Наконец, знахарка медленно отложила ступку в сторону. Ее движения были лишены суеты и полны неспешной уверенности женщины, привыкшей не торопить события, будто она знала, что все приходит в свой час.

– Подойди ближе к огню, дитя, – сказала она. Голос ее был низким, хрипловатым и в нем не прозвучало ни ласки, ни угрозы, – И покажи мне свои руки.

Это был не просьба, а повеление. И Анна сделала шаг вперед, в круг света от очага. Она медленно, почти против воли, протянула руки

Пальцы знахарки, сухие, шершавые, как коренья, прохладные на ощупь, приняли ее руки с неожиданной бережностью. Она не спеша повернула их ладонями вверх, потом вниз, изучая не линии судьбы, а кожу, ногти, сами подушечки пальцев, будто читая в них некую тайную летопись тела. Ее прикосновение было безличным, точным, лишенным какого бы то ни было волнения. Потом она перевела темный, неотрывный взгляд на лицо Анны, долго всматриваясь в синеву под глазами, в легкую отечность век, в ту особенную, восковую прозрачность кожи, что бывает лишь у женщин, носящих под сердцем новую жизнь.

– Ложись, – просто сказала она, кивнув на широкую, застеленную овчиной лавку у стены.

Анна повиновалась, ощущая под собой жесткость дерева сквозь мягкость шкуры. Знахарка наклонилась над ней, и на Анну пахнуло смолой и дымом. Она не использовала никаких инструментов, лишь свои руки. Одну, тяжелую и теплую, она положила Анне на лоб, другую – на низ живота, чуть ниже пупка. Ладонь ее была удивительно спокойной и неподвижной. Она не давила, не щупала, словно прислушивалась, позволяя себе уловить то, что было сокрыто от глаз. Анна зажмурилась.

«Она ищет… Она знает…»

Минута тянулась бесконечно. Наконец, знахарка медленно выпрямилась. Она отступила на шаг, ее лицо в полумгле не выражало ни радости, ни печали, и посмотрела прямо на Анну. Ее черные глаза, казалось, видели и замок, и герцога, и весь тот запутанный клубок страха и надежды, что сжимал горло.

– Твое недомогание – не болезнь, дитя мое, – произнесла она,– И не отравленье. Оно – от жизни. Ты понесла. В твоей утробе бьется теперь два сердца.

Анна не смогла издать ни звука, лишь ощутила, как по всему ее телу разливается волна осознания и изумления.

«Два сердца…»

Анна порывисто поднялась с лавки.

– Не говорите… – прошептала она,– Никому… Ни единого слова.

Ее взгляд метнулся от спокойного лица знахарки к встревоженному лицу Клодетт.

«Герцог… Тень. Тень смотрит его глазами, слушает его ушами. Тень везде, где есть он. Узнает он – узнает и Она. И тогда… тогда ребенок…»

Эта сущность не потерпит наследника. Не потерпит соперника. Не потерпит жизни, возникшей помимо ее воли.

Мысли неслись вихрем, обрывочные, панические. Анна видела только безликую, всепоглощающую тьму, протягивающую свои щупальца к беззащитному комочку жизни у нее внутри.

– Я сама… – выдохнула она, пытаясь вложить в слова хоть каплю уверенности, которой не было в душе. – Я сама скажу монсеньору.

Это была отчаянная и жалкая ложь, призванная выиграть время. Надо было замести следы, сделать так, чтобы ни один намек, ни один шепот не достиг ушей герцога, став затем доносом в бездонные уши Тени.

Анна смотрела на лекарку, умоляя, ища в ее глазах не просто согласия, а соучастия в этом заговоре молчания. Рука ее инстинктивно потянулась к животу, еще плоскому, но уже ставшему источником тайны.

39. Нежданная гостья

Замок Шантосе

Обратная дорога была и до обидного короткой, и мучительно бесконечной. Каждый шаг Анны по утоптанному снегу отмерял удары того самого второго сердца, что теперь билось в такт ее собственному, превращая тайну в тяжкое бремя.

«Два сердца…» – стучало в висках набатом. Анна прятала в муфте пергаментный пакет с травами, которые ей сунула знахарка, и это словно было возможностью сохранить связь с окружающим миром.

Знакомый пейзаж: припорошенные инеем ветви ольшаника и хмурое небо, нависавшее свинцовым пологом, виделся Анне символом гибельной бездны, в которую она была готова шагнуть по собственной воле. Вот только теперь она была не одна: внутри нее зрела новая жизнь, потерять которую Анна не мыслила.

Она шла, почти не ощущая под собой земли, кивая на безудержный, как весенний ручей, поток слов Клодетт. Служанка, чутко уловив ее смятение, то затихала, пугливо поглядывая на госпожу, то вновь пыталась развеять мрак ее души наивными рассказами о деревенских свадьбах, где пиво лилось рекой, а жених и невеста сияли от счастья. Через пару минут она сбилась и повела рассказ уже о том, как крепки и румяны бывают здешние младенцы, вскормленные жирным молоком и чистым воздухом.

Когда же Шантосе вознес над поредевшим лесом угрюмые, серые башни, Анна почувствовала, как что-то холодное и тяжелое сжимается у нее в груди. У подступов к грозным дубовым воротам замерла чужая, запыленная дорожная карета запряженная парой усталых, взмыленных лошадей. Возле нее толпились стражники. Они украдкой поглядывали на стройную фигуру в плаще и казавшуюся воплощением всего, что было чуждо этой грубой, мужской твердыне.

Сам герцог де Лаваль, облаченный в дублет из темно-серого бархата стоял у ворот, и его осанка, как всегда, была безупречна, но в скрещенных на груди руках и едва уловимом наклоне головы читалось напряжение. Анна ощутила это лишь по его силуэту и прибавила шаг, приглядываясь, кто стоит рядом? Что-то знакомое чудилось в хрупкой фигуре…

Это была молодая женщина. Плащ из тонкого зеленого сукна, отороченный соболем, и изящный, усыпанный жемчужинами чепец кричали о деньгах и жизни, полной придворных удовольствий.

Изабо…

Анна замерла на месте, чувствуя, как кровь разом отливает от ее лица. Мир сузился до точки: высокий, недвижимый силуэт мужа и хрупкая фигура сводной сестры, чье внезапное, нежданное присутствие показалось Анне самой злой и изощренной насмешкой судьбы.

«Зачем? Почему именно сейчас, когда я беззащитна как никогда?»

Изабо первая заметила их приближение. Ее утонченное лицо озарилось сладкой улыбкой, в которой Анна сейчас видела не радушие, а лишь холодную, отточенную вежливость.

– Анна, дорогая! – голос Изабо, звонкий и чистый, разрезал морозный воздух, – Я уже начала бояться, что застану тебя больной в этих суровых стенах!

В тот же миг случилось нечто, от чего сердце Анны дрогнуло и замерло в груди. Герцог, увидев ее, бледную и замерзшую, на мгновение забыл о присутствии Изабо, о стражниках, обо всем мире. Его сумрачные, резкие черты преобразились, а в янтарных глазах вспыхнуло трепетное облегчение, смешанное с такой беззащитной нежностью, что у Анны перехватило дыхание.

Он шагнул к ней, и его рука нашла ее холодные, дрожащие пальцы.

«Я ушла так внезапно… даже для самой себя. Что он мог подумать?» – пронеслось в мыслях Анны.

– Моя возлюбленная, – произнес герцог, – Я начал беспокоиться. Надеюсь, прогулка пошла тебе на пользу? Понравилось ли тебе наша деревня?

Анна облегченно улыбнулась, осознав, что герцог не сердится. Она высвободила руку и достала из муфты пакет.

– Она… прекрасна, монсеньор, – сказала Анна. – И воздух здесь такой свежий…

Герцог скользнул взглядом, едва заметно приподнял брови, но больше ничем не высказал удивления или волнения.

– Я благодарен, что ты принесла мне травы, которые я просил, – сказал он мягко, и решительно вытащил пакетик из ослабевших пальцев Анны. – Я безмерно рад, что могу поручить тебе такие важные дела, а я был слишком занят утром.

Затем герцог повернулся к Изабо, и его лицо вновь обрело вежливую холодность.

– Мадам де Монфор, – он склонил голову с безупречной, почти оскорбительной учтивостью,– Вы застали нас врасплох, но тем ценнее и неожиданнее ваш визит. Прошу, войдите в наш скромный дом и согрейтесь после долгой дороги. Анна, я уверен, просто горит желанием насладиться обществом своей любимой сестры.

Его слова повисли в морозном воздухе, лишенные всякого смысла. Анна видела и будто читала в самом сердце герцога: он не был рад. Он не доверял. Но неписаные законы света предписывали ему надевать маску радушного хозяина, и он делал это с убийственным совершенством. Изабо, сделав изящный реверанс, скользнула вслед за ними в распахнутый провал ворот, и ее улыбка не дрогнула. Но в глазах, на мгновение встретившихся с взглядом Анны, промелькнуло что-то безжалостное, словно хищная птица заприметила добычу.

Проводив Изабо в отведенные для гостей покои, Анна почувствовала, как тревога, давившая на сердце, наконец, отпустила, позволив сделать спокойный вдох.

– Надеюсь, тебе здесь будет удобно, сестра, – сказала она, и голос ее прозвучал даже более уверенно, чем она ожидала. Анне показалось, что она запирает Изабо не просто в комнате, а в красивом сундуке, куда на время можно спрятать нежеланную вещь.

Именно в этот миг в дверях возникла Николь, принесшая свежее белье и кувшин с нагретой водой.

«Вот и решение… – молнией пронеслось в голове у Анны. – Простое и элегантное. Убрать ее с глаз долой. Отдать под присмотр той, чье внезапное появление и без того отравляет воздух. Пусть ядовитые цветы растут на одной клумбе».

– Николь, – обратилась она к служанке, и та вздрогнула,– С этого момента и до отъезда мадам де Монфор ты будешь прислуживать ей. Исполняй все ее просьбы. Я надеюсь на твое усердие.

Она позволила себе взглянуть на Изабо, встречая ее сладкую улыбку, и на бледное до синевы лицо Николь.

«Сделано. Я отгородилась от нее. Теперь ее подозрительные взгляды будут принадлежать Изабо. И если в этой женщине и впрямь таится змея, пусть кусает мою сестру, а не меня…»

С этим чувством Анна кивнула им обеим и вышла, притворив за собой тяжелую дверь.

Стоило лишь затихнуть ее шагам в глубине коридора, как улыбка на устах Изабо не исчезла, а преобразилась из учтиво-светской в хищную и заинтересованную. Изабо медленно, с наслаждением растягивая мгновение, повернулась к Николь, которая все еще стояла, прижав к груди свернутое белье.

– Значит, ты и есть та самая Николь? – тихо и проникновенно произнесла Изабо, Она сделала легкий, небрежный шаг вперед, – Мне говорили, что ты… исполнительна. И очень находчива.

Изабо выдержала паузу.

– Я надеюсь, наша добрая Анна не слишком обременяла тебя своими тревогами, – продолжила она,– У тебя есть для меня что-нибудь? Какая-нибудь… безделушка, оставшаяся от твоих прежних обязанностей? Что-то, что могло бы развеять мою скуку в этих стенах?

Николь застыла, не в силах оторвать взгляд от пронзительных глаз гостьи. Вопрос повис между ними, обнаженный и опасный, лишь притворяющийся невинной просьбой. Их молчаливый сговор был заключен.

40. Ядовитая стрела

Замок Буссак, несколько дней назад

Кабинет графа де Бросса утопал в полумраке, лишь поток бледного зимнего света выхватывал из тьмы фрагменты роскоши: портрет хозяина в зените политической и военной славы, потемневший от времени гобелен, дубовый стол, на котором стояли недопитые кубки с вином.

Сам граф, высохший и прямой, как клинок, заржавевший в ножнах, восседал в высоком кресле у камина. В его неестественной неподвижности угадывалась собранная, как тетива лука, энергия старого полководца, привыкшего командовать не криком, а силой присутствия. Годы не расплылись на нем тучностью, а словно выжгли все лишнее, оставив лишь кости, кожу да несгибаемую волю, закаленную в десятках сражений. В камине потрескивали толстые поленья, но их пламя казалось безжизненным рядом с тем холодным внутренним огнем, что тлел в глубине его взгляда.

Племянник графа, Жюстин де Монфор, нервно прохаживал взад-вперед по ковру, и его порывистая суетливость лишь подчеркивала грозную и зловещую статичность дяди, готовую в любой миг обрушиться на врага ударом молнии.

– Не могу более выносить этого! – резким срывающимся голосом произнес Жюстин. Он остановился, вцепившись длинными пальцами в спинку стула. – Каждый день, дядя, я слышу, как на пирах восхваляют его доблесть! – Жюстин сменил голос на саркастично-дурашливый: – «Маршал де Лаваль, гордость Франции!», «Наш славный герой!»

Жюстин расхаживал по кабинету, продолжая говорить.

– Они не видят, что за этим фасадом скрывается еретик и колдун! Его надо остановить. Нет, не остановить – уничтожить. Арестовать. Предать суду. И пусть палач покажет Парижу, что должно случаться с теми, кто продал душу дьяволу!

Граф де Бросс медленно, с наслаждением смакуя каждый глоток, отпил из своего кубка. Его взгляд был прикован к языкам пламени.

– Успокойся, Жюстин, – его голос был густым и глухим,– Гнев – плохой советчик. Особенно когда дело касается таких… могущественных врагов. Срубить дуб одним ударом нельзя. Сначала нужно подточить корни.

– Корни? Какие корни⁈ – Жюстин с силой оттолкнул от себя стул, и тот с противным скрипом отъехал назад. – Мы ждем уже месяцы! А он тем временем хорошеет в своем проклятом Шантосе, как сыр в масле катается, пользуясь милостью короля!

– Милость короля, – граф усмехнулся,– вещь изменчивая. Особенно когда на стол ложатся доказательства. Не слухи, племянник. Доказательства.

Он, наконец, оторвал взгляд от камина и уставился на Жюстина.

– У каждого могучего замка есть свои слабые места. Потайные ходы. И не только в стенах, но и в доверии его хозяина. В Шантосе есть уши, которые слышат больше, чем следует. И глаза, которые видят то, что скрыто.

Жюстин замер, его злость сменилась жадным, хищным интересом. Он придвинулся ближе.

– У вас есть человек? В его доме? – прошептал он.

Граф де Бросс многозначительно потянул носом воздух, словно улавливая запах назревающей добычи.

– Есть слуга. Не самый значительный, но… находящийся в нужном месте. И имеющий веские причины быть не в восторге от своего господина. Птичка, которая поет, когда знает, что ее гнездо под угрозой. Она уже принесла кое-какие… безделушки. Пустяки, безделицы, но из таких пустяков и плетется веревка для виселицы.

Лицо Жюстина озарилось нехорошим, торжествующим светом. В его воображении уже рисовались картины падения герцога: конфискация земель, титулов, богатств…

– Его земли, дядя… Земли, прилегающие к нашим… – он сглотнул и в его голосе зазвучала неприкрытая алчность. – И его сокровищница. Я хочу свою долю. По праву. Он украл у меня невесту, я украду у него все.

Граф де Бросс тяжело поднялся с кресла.

– Всему свое время, Жюстин, – произнес он с холодной, отеческой укоризной,– Сначала – голова. Потом – раздел добычи. Не забегай вперед. Аппетит, проявленный слишком рано, выдает охотника и спугивает дичь. Запомни: терпение – это не просто добродетель. Это оружие. И сейчас мы точим его лезвие.

Жюстин замер, уперевшись руками в край тяжелого стола, заваленного документами. Нервная энергия, что буквально сотрясала его минутой назад, сменилась сосредоточенностью. Нужен был ход более тонкий, удар, направленный в самое сердце – в те покои, куда не ступала нога постороннего.

– Дядя, – начал он,– Вы говорите о слугах, о «ушах» в стенах. Это хорошо. Это – грубая сила, осада. Но любая крепость, даже самая неприступная, имеет потаенную калитку. И к этой калитке нужен особый ключ.

Граф де Бросс не шелохнулся, лишь его цепкий, ястребиный взгляд стал острее. Он знал, что самые ценные зерна истины часто рождаются в горниле юношеского задора, и давал племяннику высказаться.

– Моя жена, Изабо… – Жюстин выдержал паузу,– Ее не нужно вербовать, не нужно подкупать. Она и есть тот самый ключ. Она – сводная сестра Анны де Монсерра, нынешней герцогини де Лаваль.

На лице графа не дрогнул ни один мускул, но он сменил позу в кресле, словно прислушиваясь к словам племянника.

– Не совсем кровные, но все же узы, дядя, – продолжал Жюстин, – Особенно между сестрами, выросшими под одной крышей. Там всегда есть место и старой зависти, и невысказанным обидам, и мнимой близости. Кто, как не любящая сестра, сможет навестить несчастную Анну в ее золотой клетке в Шантосе? Кто, как не она, сможет вызвать на откровенность, уловить ту самую слабость, ту трещину, которую не разглядеть шпиону из прислуги?

Он выпрямился, и в его глазах вспыхнуло торжество.

– Изабо умна, амбициозна и… разделяет наши интересы. Она видит в браке Анны унижение для нашей семьи. Она станет нашими глазами и ушами там, где бессилен любой другой. Она сможет подобраться к тайнам герцога так близко, как не сумеет ни один наемный слуга. Она – наша стрела, выпущенная из самого сердца его же крепости.

Жан де Бросс медленно сцепил длинные, костлявые пальцы. В его взгляде, устремленном на племянника, читалось не одобрение, но холодное, безжалостное признание целесообразности.

– Сестра… – промолвил он,– Да. Это… изящно. Гораздо изящнее, чем грубый подкуп. Женщины воюют не мечами, а шепотом. И раны от их стрел заживают куда дольше.