Текст книги "Тринадцатая жена герцога де Лаваля (СИ)"

Автор книги: Рианнон Илларионова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Тринадцатая жена герцога де Лаваля
Рианнон Илларионова

1. Пролог

Королевский замок, Франция, 1435 год, за десять лет до основных событий

Сотни свечей заливали величественный зал королевского замка золотистым сиянием, сквозь стрельчатые витражи на каменный пол ложились причудливые пестрые блики. На галерее, меж резных горгулий, музыканты настраивали лютни. Мелодия еще не звучала, но уже витала в воздухе, напоенном ароматами розовой воды, жареного мяса и терпкого воска. Юный паж в ало-золотой ливрее, дрожа, раскладывал ноты.

Придворные дамы в высоких энненах, увенчанных воздушными вуалями, расположились на дубовых скамьях. Мужчины в обтягивающих дублетах стояли тесными группами и переговаривались.

– Герцог де Лаваль женится в четвертый раз, – отрывисто произнес де Бросс, ни к кому конкретно не обращаясь, но его слова привлекли внимание.

Маркиза д’Этан, с напудренным лицом, которое больше напоминало фарфоровую маску, встрепенулась. Ничто так не согревало ее душу, как сплетни, особенно о тех, кто был могущественнее и опаснее ее.

– Три его жены умерли, – маркиза сделала многозначительную паузу, словно набивая цену своей осведомленности, – при… странных обстоятельствах.

Лысеющий унылый король Карл VII, восседавший на троне под балдахином из пурпурного бархата, едко усмехнулся, прислушиваясь к болтовне аристократии. Его настроение не укрылось от взглядов придворных.

– Ваше Величество, – граф де Бросс склонил голову в почтительном поклоне, – позвольте поинтересоваться, почему вы столь благосклонны к герцогу? О нем ходят дурные слухи…

Король лениво махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

– Герцог стал жертвой самой банальной зависти, раз уж англичане ничего не могут поделать с его военным гением. Когда человек обладает богатством и властью, всегда найдутся те, кто будет шептаться за спиной.

Придворные напряженно переглядывались, боясь рассердить короля. Страх перед монархом боролся в них с жаждой скандала.

– Собаки скулят и прячутся, когда он проходит мимо, – выпалил кто-то из толпы. – Даже королевские псы!

Бледные пальцы короля сжали бокал, словно это была талия его фаворитки – Агнесс Сорель. Судя по скучающе-раздраженному лицу Карла, этот разговор успел ему надоесть, как и еще не начавшийся праздник.

– Значит, он превосходный охотник, раз собаки чувствуют в нем вожака, – бросил он.

Но осу-сплетню было уже не остановить. Граф де Бросс, чувствуя поддержку, продолжил:

– Говорят, у него в библиотеке есть книги, переплетенные в… человеческую кожу, – сбивчиво продолжил граф де Бросс, – И если приложить ухо, можно услышать… как бьется чье-то угасающее сердце.

– Книги? И даже не одна? – Король шевельнул губами в подобие саркастичной улыбки. – Книги – дорогая редкость. Вы просто не любите де Лаваля, потому что он займет ваше место маршала Франции.

Кто-то из толпы нервно засмеялся, но большинство сохраняли каменные лица.

– Есть темы, которыми не шутят, Ваше Величество! – маркиза д’Этан жеманно вжала голову в плечи, – Вы забыли, что случилось со знаменитым менестрелем Жаном Фасьеном? Пел балладу о «Черном герцоге» и… наутро исчез.

– Менестрели – народ беспокойный, – король скорчил очередную гримасу раздражения. – Наверное, отправился искать вдохновения в другие земли.

– А раненый солдат? – не унимался граф де Бросс. – Тот, что кричал: «Он кормит зло нашими душами!» Его нашли в канаве с перекошенным от ужаса лицом?

Скучающее лицо короля, наконец, сменилось на откровенную досаду. Болтовня придворных окончательно вывела его из себя.

– Его разум помутился на войне с англичанами. И умер он от ран, а не от сплетен, – резко сказал Карл и снова пригубил вино, показывая, что тема себя исчерпала.

В этот момент тяжелые дубовые двери зала распахнулись, и ближайшие к выходу придворные склонились в поклонах. Гомон и разговоры стихли мгновенно. Дамы замерли, мужчины выпрямились, как по команде, даже пламя свечей, казалось, затаило дыхание.

На пороге возник Жиль де Ре де Лаваль-Манморанси – очень высокий, затянутый в черный бархатный дублет, расшитый серебром. С его плеч ниспадал плащ, отороченный мехом чернобурого лиса, а на руке мерцал перстень с гербом, символом рода – три аиста на щите.

Его темные волосы отливали синевой, высокие скулы были резко очерчены, тонкий нос с легкой горбинкой придавал лицу аристократическую утонченность, а губы цвета темного вина складывались в едва уловимую усмешку. Но больше всего пугали глаза – янтарные и пронзительные, как у хищной кошки, видящей в сумерках то, что скрыто от дневного света. Он медленно обвел зал тяжелым, изучающим взглядом, и каждому показалось, что этот человек видит самые потаенные, грязные уголки их душ, их страхи, грехи и тайные помыслы.

Стоило ему сделать первый шаг, как королевские псы, дремавшие у камина, бросились прочь, поджав хвосты. Герцог усмехнулся.

– Монсеньоры… дамы… – голос был негромким, бархатистым, – Кажется, я несколько опоздал…

Он снова окинул зал медленным взглядом, будто выискивая кого-то.

– … но, судя по тому, как оживленно вы шептались, вы неплохо проводили время и в моем отсутствии.

Тишина стала мертвенной, даже музыканты затаились в галерее. Герцог направился сквозь толпу, безошибочно отыскивая свою невесту. Когда он проходил мимо канделябров, пламя кренилось в его сторону, словно в поклоне. Герцог шел медленно, давая каждому рассмотреть себя, и наслаждался страхом, который оставлял за собой.

Юная Элоиза де Шательро стояла в окружении прочих фрейлин королевы Марии, словно зачарованная. Ее розовое с золотом сюрко, шитое алмазами, оттеняло пшеничные волосы, убранные в ажурную сетку.

«Матерь Божья, дай мне силы», – молилась она про себя, чувствуя, как колени подкашиваются от страха.

Воздух внезапно стал тяжелым, словно в преддверии грозы.Когда пальцы герцога коснулись ее руки, Элоиза едва сдержала вздох.

– Вы дрожите, мадемуазель, – прозвучал над ее головой бархатистый и насмешливый голос герцога. – Страх ли заставляет ваше сердце биться так часто? Или же вы предвкушаете ту бездну, в которую готовы шагнуть?

За ее спиной послышался сдавленный смешок. К горлу подкатил ком, но Элоиза сжала зубы, заставляя себя держать голову высоко – жалости в этом зверинце, прикрытом шелком и бархатом, она не ждала.

По щекам разлился горячий стыд. Рука герцога скользнула ниже по спине, коснувшись изгиба талии, и Элоиза непроизвольно прижалась к нему.

– Я… не понимаю, о чем вы, монсеньор, – выдохнула она едва слышно.

«Что творится со мной? Это колдовство…» – замелькали мысли.

– Вы боитесь меня, милая Элоиза? – повторил герцог, склоняясь так близко, что его прохладное дыхание коснулось ее щеки. – Или же тех чувств что я в вас пробуждаю?

Мысли Элоизы заметались, словно перепуганные птицы:

«Филипп… мой бедный, легкомысленный брат… Если бы ты знал, какую цену я плачу за твои долги. Ты бы все равно проиграл наш дом? Нашу честь? Мою жизнь?»

Герцог притянул ее ближе, и Элоиза почувствовала его бедро между своих ног. Тело предательски ответило волной жара.

«Нет… нет! Это не могу быть я – воспитанная в монастыре, чистая. Как та самая кобылица, которую отец показывал мне в детстве – дрожащая, покорная, готовая принять жеребца».

– Нет, – солгала Элоизаа, опустив ресницы. – Мне просто… холодно.

Герцог де Лаваль снова довольно улыбнулся, на этот раз только для нее, но взгляд его остался внимательным и изучающим.

И словно по незримому приказу, музыканты заиграли. Герцог повел ее в центр зала, открывая бал.

Элоиза затравленно оглянулась. Ей померещилось, что все лица искажены злобными гримасами и глумлением. Шепот де Лаваля врезался в ее сознание:

– Вы лжете. Я чувствую ваш пульс, – он сжал ее запястье, прижимая ладонь к своей груди. – Чувствуете себя загнанным зверьком?

Герцог иронично усмехнулся.

– Вас впервые коснулся мужчина? Но почему вы отводите взгляд? Хотите, я отпущу вас? Откажусь от брака?

Элоиза мысленно закричала:

«Да! Ради всех святых, да! Но… Филипп? Его ждет долговая яма или того хуже… Нет, я должна…»

– Я… ваша невеста, монсеньор, – выдохнула она, ненавидя дрожь в своем голосе.

Губы герцога скользнули по ее шее. Внутри Элоизы все сжалось от ужаса…и странного ожидания.

«Господи, что он делает? Это грех… но такой сладкий… Нет! Думай о Филиппе! Только о нем!»

Перед внутренним взором встал образ брата: на коленях, с разбитым лицом: «Сестра, они убьют меня! Ты же не дашь им убить меня?»

А теперь кредиторы довольны – их долги оплатит сам герцог де Лаваль. Ценой же будут ее тело и душа.

Ладонь герцога скользнула по ее щеке. Элоиза закусила губу, сдерживая стон.

«Как он читает мои мысли?.. Он точно знает, где прикоснуться, чтобы вызвать этот трепет… Неужели он и вправду дьявол?»

Герцог смотрел на свою невесту с затаенной усмешкой, словно знал все, что она чувствует.

– Вы платите высокую цену за жизнь брата. Но кто сказал, что расплата не может быть приятной – в его голосе звучала насмешка. – Я позабочусь о вашем удовольствии. Но не молчите. Я вижу, вас гложут сомнения.

– Правда ли то, что о вас говорят? – прошептала Элоиза, не в силах поднять глаза на герцога.

– Какие именно слухи терзают ваше невинное сердечко, мадемуазель? – голос герцога стал особенно мягким и ласкающим.

– Что вы… продали душу дьяволу… – голос Элоизы сорвался.

Герцог рассмеялся – красиво и мелодично, но от этого смеха у нее кольнуло под сердцем.

– Какая глупость. У меня никогда не было души.

Элоиза побледнела еще сильнее, губы задрожали от святотатства. Ее глаза снова забегали по лицам придворных. Они казались такими далекими, будто ее отгородили от всего мира прочной кристальной стеной. Все улыбки казались ей притворными, словно за ними скрывались шепот и злорадство: все были рады отдать ее на закланье зверю.

– А то, что вы проводите в подземелье… странные обряды? – голос Элоизы вновь прервался.

Лицо герцога стало серьезным, янтарные глаза снова блеснули… Он резко сменил фигуру танца, притянув Элоизу еще ближе.

– А вот это – правда, – наклонился он к ее уху, снова понизив голос до вибрирующего шепота. – И вы, как моя супруга, примите в них живейшее участие. Я открою вам многие тайны, Элоиза.

Герцог помолчал, давая словам просочиться в ее сознание.

– Мой замок полон сокровенных знаний. И я поделюсь ими с той, что разделит мое ложе. Вы научитесь видеть мир за гранью привычного, чувствовать музыку сфер и поэзию звезд.

Элоиза снова вздрогнула, вцепившись пальцами в его рукав.

– Вы пугаете меня.

На лице герцога появилась удовлетворенная улыбка.

– Наконец-то честность. Страх – начало покорности.

Голова Элоизы шла кругом от бешеной скачки мыслей:

«Он все чувствует! Но если я сбегу, Филиппа найдут в Сене с камнем на шее. А если останусь… что сделает со мной это чудовище? Как умерли три другие его жены? Я предаю себя и свою веру… Но разве не большее предательство – позволить брату умереть? Где грань между жертвой и соучастницей? И когда ужас становится… этим томлением?»

– Эти ритуалы… – она закусила губу, пытаясь игнорировать странный жар, разливающийся внизу живота. – Что вы будете со мной делать?

«Говорят, он пьет кровь девственниц. Что его жены умирают в муках экстаза. Но раз я согласилась… я уже одна из них? Я уже обречена?»

Герцог резко остановился перед высоким зеркалом в позолоченной раме, все еще прижимая к себе готовую лишиться чувств девушку. Его пальцы с силой развернули ее лицо к отражению.

– Все, что пожелаю, – прошептал он. – Но сначала научу вас жаждать того же. Посмотрите, как вы прекрасны в этой борьбе с собой. Огонь отчаяния в глазах, дрожь страсти на губах… Вы уже не знаете, чего хотите – вырваться или пасть.

Последней отчаянной мыслью Элоизы было: «Спаси меня, Филипп… Брат, если бы ты знал, в какую бездну я погружаюсь ради тебя… Но ты не узнаешь. Никто не узнает, что творится за стенами Шантосе».

Рука герцога скользнула ниже талии. Элоиза закрыла глаза, чувствуя, как тают последние остатки гордости.

Король наблюдал за ними из-под нахмуренных бровей, его пальцы нервно барабанили по дубовому подлокотнику. Придворные переглядывались и перешептывались.

– До встречи у алтаря, моя невеста, – герцог в последний раз взглянул на Элоизу и резко повернулся к дверям.

Де Лаваль покинул зал, и за ним повисла тяжелая, гнетущая тишина.

2. Искушение барона де Витре

Десять лет спустя

1445 год, Бретань, замок Монсерра

Тени плясали по дубовым панелям кабинета, цепляясь за выцветшую позолоту – последние следы угасшего величия. В камине потрескивали дрова, но тепло не доходило до кресла, где сидел барон.

Барон де Витре напоминал перезревший плод. Его прежде внушительная фигура походила на мешок с зерном, нелепо перехваченный золоченым поясом.

Его одежда, сшитая из дорогих тканей, была неопрятна: пурпуэн в пятнах от вчерашнего ужина, залоснившиеся кружевные манжеты, шоссы, плотно облегающие опухшие лодыжки.

«Шестьдесят зим… жизнь проходит», – с горечью подумал барон.

Уже три года он встречал зимы в этих стенах. И с каждой из них замок становился все холоднее.

Тяжелые дубовые двери скрипнули. Барон не обернулся на негромкий, подобострастный стук, продолжая смотреть на потрескивающие поленья.

– Войдите, – пробурчал он голосом хриплым от возраста и вина.

Дверь приоткрылась, впуская сгорбленную фигуру старого Антуана. Лицо камердинера, изборожденное морщинами, напоминало печеное яблоко, а редкие седые волосы были зачесаны в тщетной попытке скрыть лысину.

– Мессир… – произнес Антуан, кланяясь так низко, что его длинный нос чуть не коснулся колен.

– Ну? – Барон недовольно повернулся, и бокал в его руке дрогнул, оставив рубиновое пятно на лежащих на столе счетах.

– К вам… гость, мессир, – сбивчиво пробормотал слуга, нервно теребя край поношенного камзола.

– Граф де Монфор? Надеюсь, он привез обещанные деньги?

Антуан замялся.

– Нет, мессир… Он… не представился. Но…

– Как это – не представился? – Барон резко поставил бокал, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. В эти смутные времена нежданные гости редко несли добрые вести.

– Он… в маске, мессир, – Антуан понизил голос. – И говорит, что вы его ждете.

У барона екнуло сердце.

«Кредиторы подослали убийцу? Или…»

– Он вооружен?

– Не видно… но… – взгляд Антуана метнулся к двери.

– Но что? Говори, черт тебя побери! – барон начал терять терпение.

– Он… не отбрасывает тени, – выдавил слуга и сжался, будто ждал удара.

Барон замер с остановившимся взглядом. «Не отбрасывает тени». Эта фраза отозвалась в его памяти старыми легендами, шепотками у каминов, историями о тех, кто давно переступил грань между мирами.

– Впусти его, – прошептал де Витре.

Антуан побледнел еще сильнее, но кивнул и, пятясь, удалился. Спустя мгновение, дверь бесшумно открылась вновь.

Барон поднял голову. На пороге замер незнакомец в маске из черной кожи, плотно облегавшей лицо и открывавшей лишь глаза и линию подбородка.

Вошедший был воплощением опасной элегантности: высокий, статный, с фигурой, отточенной годами военных походов. Его осанка выдавала аристократа до кончиков пальцев – горделивая посадка головы, развернутые плечи, та самая врожденная грация, которую невозможно приобрести, а лишь унаследовать через поколения благородной крови.

На нем был черный дублет с серебряной вышивкой, сапоги из мягчайшей кожи и тяжелый бархатный плащ. На руке – единственный перстень, повернутый камнем внутрь.

– Кто вы? – прохрипел барон, безуспешно пытаясь выпрямиться в кресле и не выдать страха.

Незнакомец помолчал, наслаждаясь смятением в глазах барона.

– Герцог де Лаваль, – его голос был мягок, бархатист, но в нем звенела стальная угроза. – Но я уверен…

Он бесшумно шагнул вперед и опустился в кресло напротив.

– … что вы узнали меня, едва я переступил порог.

По спине барона потек ледяной пот. Де Лаваль. Маршал Франции, о котором шептались в замках и на деревенских перекрестках, чье имя произносили со смесью страха и восхищения. Колдун. Чернокнижник. Тот, чьи жены умирали при загадочных обстоятельствах.

– Что вам угодно? – Барон попытался вложить в голос всю оставшуюся властность, но не мог унять дрожь в руках. – Как вы прошли мимо стражи?

Герцог улыбнулся.

– Проходить везде, где пожелаю, – один из моих… скромных талантов, – ответил он снисходительно. – Я пришел за своей тринадцатой женой.

Барон сглотнул. Тринадцатую. Проклятое число, число тайных знаний, число, что красовалось на титульных листах запретных гримуаров.

Герцог взглянул на барона, и в свете камина его глаза цвета старого янтаря, вспыхнули красноватым отблеском. Во взгляде читалась ледяная ясность ума, несокрушимая логика и… что-то демоническое, тлеющее в глубине.

Маска по-прежнему скрывала его лицо, оставляя видимыми лишь иссиня-черные волны волос с благородными серебряными прядями и резко очерченный подбородок с легкой щетиной. Эта нарочитая небрежность словно намекала на бессонные ночи, проведенные то ли в любовных утехах, то ли за чтением древних манускриптов.

– Моя дочь… – начал барон. – Она уже обещана графу де Монфору.

Герцог прервал его легким движением руки.

– Вы лжете. Это Анна помолвлена с графом еще в детстве. Но ваша вырождающаяся кровь меня не интересует. Мне безразлично, что вы сочините де Монфору. Мне нужна именно Анна.

Падчерица. Не его плоть и кровь. Барон ощутил облегчение, смешанное с жадным любопытством.

– Почему? – вырвалось у него, прежде чем он успел обдумать вопрос. – Приданое? Но у нее почти ничего нет, кроме клочка земли и разваливающегося замка. И чем вы докажете?..

Герцог поднял руку, и тень от его длинных пальцев легла на стену, приняв на мгновение форму когтистой лапы.

– У меня есть документ. – Он достал из плаща свиток и подал барону.

Тот опасливо развернул свиток, вглядываясь в незнакомый почерк.

– Договор о моей помолвке с Анной заключен раньше, чем с де Монфором. Подписан мной, ее отцом и свидетелем-священником. – Герцог откинулся в кресле. – Будете упорствовать, я создам вам такие проблемы, что долговая тюрьма покажется королевскими покоями.

Герцог потянул руку к графину, и барон вздрогнул, колыхнув животом, но герцог только налил себе вина.

– А будете благоразумны, я оплачу ваши долги перед королевскими сборщиками.

Барон опасливо замер, чувствуя, как сердце начинает биться с бешеной скоростью.

«Он знает. Боже правый, он знает все».

– Какие… какие именно долги вы имеете в виду? – пробормотал он, пытаясь сохранить остатки достоинства.

Герцог отпил вина, и его глаза снова сверкнули.

– Триста золотых ливров за просроченные платежи по землям. Плюс проценты за последние два года. – Он сделал паузу. – И, конечно, тот небольшой… инцидент с пропавшими налогами в прошлом году. Очень некрасивая история.

Барон побледнел. Если эти слухи дойдут до ушей монарха, ему не сносить головы, а его дочь Изабо, его единственное сокровище, не найдет себе мужа среди достойных дворян. А так… можно будет выкрутиться. Спасти себя. И пристроить Изабо за де Монфора, раз уж Анна уходит… уходит к этому…

Мысли де Витре скакали, как дрессированные блохи. Де Лаваль молча наблюдал за ним, попивая вино.

– Взамен, – продолжил герцог,– я прошу лишь то, что пылится без дела. Библиотеку покойного монсеньора Реймонда де Монсерра. Все его книги, записи, инструменты.

Барон застыл. Книги? Эти старые, запыленные фолианты, которые Анна так бережно хранила?

– Вы… не просите земель? Денег? – недоверчиво переспросил он.

Герцог негромко рассмеялся.

– Разумеется, прошу. Но пока можете оставаться в этом замке в качестве управляющего. Что мне нужно, я уже сказал: книги… и Анна де Монсерра.

Барон не спросил, зачем герцогу библиотека. Боялся услышать ответ.

– Я согласен, – выдохнул он.

Герцог склонил голову, будто давно знал, что так и будет.

– Решено. Через два дня я пришлю своих людей за невестой… и за книгами. Я желаю заключить брак до зимнего солнцестояния.

Он повернулся, его плащ взметнулся, и на мгновение барону показалось, что в камине погас огонь. Когда же пламя снова вспыхнуло, выхватывая из мрака знакомые очертания мебели, герцога уже не было.

Барон дрожащими руками налил еще вина.

«Я сделал это ради семьи», – убеждал он себя. Но где-то в глубине души уже шевелился червячок сомнения.

Потому что книги, которые так желал герцог, не должны были попасть в чужие руки.

А Анна… даже не знала, что ее уже продали.

3. Анна в саду

Следующее утро, замок Монсерра, сад

В каменных коридорах стоял холод. Анна скользила пальцами по неровной поверхности стен – потускневшие гобелены, изображающие поблекшие сцены охоты и забытые битвы, не в силах были защитить от промозглой осенней сырости.

Две темно-русые пряди выбивались из небрежного пучка, обрамляя ее лицо с высокими, скулами и хрупким, упрямым подбородком.

Она могла пройти этот путь с закрытыми глазами – каждый выступ кладки, каждый поворот были ей знакомы.

Из глубокой ниши бесшумно выскочил черный кот с белой лапкой. Обсидиан, последнее живое напоминание об отце, жил в замке годами, появляясь и исчезая, когда вздумается.

Он умел добиваться своего. Стражники уже знали: если у ворот мяукает этот хитрец – надо впускать.

Проходя мимо, Анна задержала взгляд на массивных дверях запертой библиотеки. За ними, на потемневших дубовых стеллажах, пылилось наследие ее отца: фолианты в потрескавшихся переплетах и диковинные аппараты – сокровища, собранные по крупицам.

Отец редко пускал ее в библиотеку. Маленькая Анна мечтала в деталях рассмотреть странные приборы на массивном столе: медные циркули и стеклянные шары с цветной бурлящей жидкостью. А больше всего ей хотелось поиграть с Обсидианом, вальяжно развалившимся в отцовском кресле, но Реймонд де Монсерра быстро выпроваживал ее, отдавая на попечение слуг.

«Вырастешь, все покажу и научу», – говорил отец. Но не успел.

– Опять ты, Оби, – Анна улыбнулась, когда кот, урча, потерся о ее ноги. – Всех мышей распугал на кухне или приберег парочку на ужин?

Кот ответил лишь гордым взглядом янтарных глаз и растворился в сумрачном повороте коридора. Анна поспешила к замковым дверям.

Сад в утреннем тумане был напоен горьковатыми ароматами увядающих трав. Анна глубоко вдохнула воздух, пахнущий влажной землей и сладковатым тлением опавшей листвы.

Ее ловкие пальцы привычным движением нашли на старой каменной скамье старый секатор и плетеную корзину – вещи матери, которые Анна берегла, как реликвии.

– Ну, мои красавицы, – шепнула она, наклоняясь к лаванде. Точные движения рук – срез выше пары листьев – говорили о годах практики. Здесь, среди шелеста листьев и жужжания последних пчел, Анна чувствовала себя по-настоящему свободной – от условностей и чужих решений.

Опустившись на колени перед розовым кустом, она вспомнила наставления матери:

«Роза прощает грубость ножа, но гибнет от небрежных рук».

Голос звучал так ясно и отчетливо, будто мать стояла прямо за спиной. Анна открыла глаза. Сад был пуст и тих. Лишь осенний ветер, словно невидимый садовник, шевелил иссоп и лаванду, разнося их пряный аромат.

Пальцы, рыхлившие влажную землю, внезапно наткнулись на что-то холодное и скользкое – корень, покрытый гнилью, – и, на свободу вырвалось то, что Анна годами держала запертым в самом дальнем чулане памяти.

Ей было четырнадцать.

В тот вечер она снова пришла в библиотеку, нарушив запрет. Это была комната с высоким потолком, где всегда пахло пергаментом, чернилами и горькими травами. Отец сидел за столом, его обычно аккуратно подстриженная борода была всклокочена, а глаза горели нездоровым лихорадочным блеском.

– Папа? – шепотом, полным страха и недоумения, позвала она. Его вид – дикий и отрешенный – напугал ее; таким, потерянным и чужим он никогда не выглядел.

Реймонд де Монсерра резко обернулся, и его лицо, обычно спокойное, на мгновение исказилось гримасой – не улыбкой и не гневом, а чем-то невыразимо странным и оттого пугающим.

– Анна, – сказал он хрипло и незнакомо, – тебе нельзя сюда. Никогда.

Она хотела подбежать, обнять, как делала в детстве, когда ее мучили ночные кошмары. Но отец резко отстранился.

– Немедленно возвращайся в свою комнату! Сейчас же!

Анна повиновалась. А на следующее утро, затаив дыхание, стояла на цыпочках у двери родительской спальни, подслушивая разговор лекаря с матерью.

Сквозь щель она видела, как свет свечи играл на бледном лице отца. Его благородные черты, обычно такие выразительные, теперь казались восковыми. Пальцы, всегда ловко перелистывавшие страницы фолиантов, судорожно сжимали край одеяла.

– Отравление, мадам, – бормотал лекарь, пряча глаза и вертя в пальцах трубку для прослушивания сердца. Его грязные ногти контрастировали с белизной простыни,– но я клянусь, не ведаю, каким ядом! Его природа мне незнакома!

Мать не плакала, а лишь крепче сжала руку мужа, когда тот зашелся в кашле. Алые брызги оставили на его губах жуткий узор.

Анна моргнула, прогоняя наваждение, и перевела взгляд на землю.

Черная, как платье матери на похоронах. Влажная, как та, что сыпалась на гроб ее отца. Анна помнила все: гроб, опускаемый в землю, завывания священника и тошнотворную смесь запахов ладана и мокрой глины.

Через полгода в опустевший замок пришел новый хозяин, а мать Анны обменяла траурные одежды на подвенечное платье без единого украшения. Церемония была столь же скромной, сколь и поспешной.

«Наши земли теперь в безопасности, – словно пытаясь оправдаться, шептала мать той же ночью, расчесывая волосы Анны костяным гребнем. – Но никогда не упоминай при нем о книгах твоего отца. Некоторые знания слишком опасны для обычных умов».

Но барон откуда-то узнал, и Анна помнила его слова:

– Ты будешь слушаться и будешь тихой. А если осмелишься рыться в библиотеке, я брошу эту ересь в огонь.

Его холодные снулые глаза скользили по Анне, как по неодушевленному предмету. Побледневшая мать стояла рядом, сжав губы, но молчала. Анна так и не поняла, было ли то молчание сообщницы или жертвы.

Анна вздрогнула, возвращаясь из прошлого в сырое осеннее утро.

«Скоро приедет Жюстин, – промелькнуло у нее в голове. – Еще немного, и я вырвусь из этой клетки. Стану графиней де Монфор».

Но внутренний голос тут же настойчиво заспорил: разве это то, чего она хочет? Стремилась бы она к этому браку, если бы родители были живы? Способен ли Жюстин, человек из мрамора и правил, понять ту бурю, что порою бушевала в груди, ту жажду знаний, что жгла изнутри?

Возможно, именно от безысходности этих мыслей ее всю неделю терзал навязчивый, будоражащий сон…

Темнота, в которой не видно собственной руки. Тяжелые, мерные шаги за спиной. Горячее дыхание на ее шее. Сильные, уверенные руки хватают ее за талию, прижимают к чему-то твердому. Она не видит лица, только чувствует прикосновение губ к обнаженному плечу, слышит низкий, бархатный голос, шепчущий слова на незнакомом языке…

Анна встряхнула головой, отгоняя будоражащее видение. Кем бы ни был этот темный незнакомец из ее снов, он был полной противоположностью Жюстину – воплощению холодного расчета и благопристойности.

Она прикрыла веки, и память тут же перенесла ее в день первой встречи с женихом.

Жюстин де Монфор был на семь лет старше Анны. Высокий, статный, с пепельно-русыми волосами, собранными черной лентой. Неискушенной девочке он показался существом иного мира – удивительно прекрасным, но лишенным тепла. Его глаза цвета неба перед снегопадом смотрели слишком холодно и оценивающе для человека его лет.

В темно-синем дублете, расшитом серебром, с тяжелым фамильным перстнем в виде оскаленной волчьей головы, Жюстин де Монфор казался собственным портретом, а не живым человеком.

– Мадемуазель де Монсерра, – он склонился в безупречном поклоне, но даже не попытался улыбнуться ей.

Анна, в своем лучшем платье из голубого бархата, подбитом мехом горностая, сделала реверанс, и слова вырвались сами:

– Вы действительно… хотите на мне жениться?

Жюстин смотрел на нее сверху вниз, и в его взгляде читалось легкое изумление, будто он не ожидал такой дерзости от тихой мышки. Наконец уголки его безупречных губ едва заметно дрогнули:

– Когда-нибудь, возможно. Но не сегодня. – Он развернулся и отошел, потеряв к ней всякий интерес.

С тех пор он появлялся в их замке лишь раз в год, хотя его владения располагались неподалеку, и всегда осенью. Неизменно вежливый и холодный, словно октябрьские сумерки.

Он интересовался ее успехами в вышивании, но никогда не спрашивал, что она чувствует и о чем мечтает, или какие читает книги.

Его подарки были так же практичны, как он сам: изящный молитвенник в кожаном переплете, пустой хрустальный флакон для духов, а в прошлом году – ножны для дамского кинжала.

– Вам стоит научиться защищать себя, мадемуазель, – сказал он тогда, вручая подарок. – В наше смутное время даже женщине не мешает владеть оружием.

И на этом все. Ни одного лишнего слова, ни теплого жеста, ни взгляда.

Анна не могла представить, как эти холодные руки обнимают ее, тонкие губы касаются ее щеки, как этот рассудочный человек смеется вместе с ней от всей души. Она понимала, как невероятно повезло ее матери – отец, суровый с чужими, был нежен и внимателен с ними обеими.

Не будь перед глазами этого примера, Анна, возможно, смирилась бы с участью удобной и молчаливой супруги. Но эта пустота между ней и Жюстином была невыносима.

– Вам в тягость этот брак… со мной? – решилась она спросить во время его последнего визита.

Жюстин повернулся, и впервые за все годы знакомства в его глазах мелькнуло нечто, кроме вежливой отстраненности: удивление, смешанное с досадой.

– Здесь речь идет не о желаниях или тяготах, мадемуазель. Только о договоре. Я дал слово вашему отцу…

– А если я откажусь? – выпалила Анна, не думая ни о приличиях, ни о последствиях.

Жюстин не изменился в лице.

– Тогда ваш отчим, без сомнения, найдет вам другого мужа. А я… – он сделал паузу и едва заметно вздохнул, – я, по крайней мере, не зверь.

На рассвете он уехал.

С тех пор прошел целый год. Анна встряхнула подол платья, сбивая налипшие травинки,

«Разве брак – это просто отсутствие жестокости?» – она отчаянно, всеми силами своей души сопротивлялась такой судьбе, зная, что иное счастье – редкая, почти невозможная удача для женщины ее круга.

Она снова представила лицо Жюстина – благородные, словно высеченные из мрамора черты, сдержанную, почти невидимую улыбку. Граф де Монфор: добродетельный, богатый, приближенный ко двору. Безупречный аристократ. Идеальная партия.

Но в прошлый его приезд он смотрел на нее лишь с холодным, отстраненным восхищением коллекционера, разглядывающего новое приобретение. Как ни старалась, Анна не могла разглядеть в глубине его ясных глаз ни искры страсти, ни тени настоящего желания. Только чистый расчет и чувство долга, как он и сказал ей тогда.