Текст книги "Тринадцатая жена герцога де Лаваля (СИ)"

Автор книги: Рианнон Илларионова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

50. «Тело вы не найдете»

Главный зал Шантосе

Взгляд Жюстина холодно прошелся по Анне, несомненно, уловив ее напряжение и трепет.

После этих слов напряжение повисло в зале. Герцог не изменился в лице. Лишь едва заметная насмешливая искорка в глубине его синих глаз, дрогнула и погасла. Он медленно перевел взгляд с разгневанного графа на его свиту, словно оценивая нелепость всего этого спектакля, и лишь затем вновь посмотрел на обвинителя.

– Тело, – спокойно произнес герцог, – вы не найдете.

Анна готова была броситься между ним и стоявшими полукругом обвинителями.

«Отрицайся! Скажи, что это ложь!» – закричала она мысленно, но губы не слушались. Руки снова задрожали. Она чувствовала, как дрожь, которую она едва сдерживала, вновь подступает к пальцам, но ладонь, лежащая на руке мужа, ощущала его абсолютное спокойствие.

«Он знает, что делает. Он всегда знает. Доверься».

Утонченная холодность, де Монфора исчезла. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались ярость, боль и торжество человека, получившего подтверждение своей правоты, пусть и столь ужасной ценой. Бледность его кожи сменилась болезненным румянцем, а в глазах вспыхнул стальной огонь.

– Жиль де Лаваль, – его голос сорвался. Он сделал еще один шаг вперед, и солдаты инквизиции инстинктивно сомкнули строй. – Ты признался в своем преступлении сам, без пыток. Инквизиция обвиняет тебя в убийстве Изабо де Витре де Монфор, – он сделал паузу, со свистом вдыхая воздух, – в хранении еретических книг, в сношениях с силами тьмы и прочих преступлениях, противных вере и короне.

Герцог же, казалось, лишь еще глубже устроился в своей роли гостеприимного хозяина, которого слегка утомили неуместные требования гостей. Легкая улыбка вновь тронула его губы.

– Столь внушительный список, – заметил он почти с восхищением, – Ваши следователи явно не теряли времени даром. Жаль, что потратили они его впустую. Вы явились в мой дом бездоказательно, граф, и оскорбляете меня и мою супругу голословными обвинениями. – Он повернул голову к Анне, и его взгляд встретился с ее испуганными глазами.

«Ничего, все будет хорошо», – словно говорил он.

И Анна, затаив дыхание, пыталась в это верить.

Граф де Монфор взмахнул рукой, и двое солдат в шагнули вперед, в их руках мерцали легкие, но прочные кандалы, предназначавшиеся для высокородных пленников. Металл холодно щелкнул, сомкнувшись вокруг запястий герцога.

«Они все-таки посмели. Надеть на него оковы». – Анна сделала порывистое движение, но острый и властный взгляд мужа остановил ее на месте.

Он повернулся к ней, и кандалы звякнули при его движении.

– Анна, – негромко, только для нее одной, сказал герцог, – Будь сильной. Ты герцогиня де Лаваль. Ничего не бойся и береги себя. Я вернусь.

Эти слова были и приказом, и завещанием. Она кивнула, сжимая руки, в глубине сердца уже зная, что этому не суждено сбыться.

– Обыскать замок! – голос Жюстина сорвался, превратившись в хриплый, почти звериный рык. Вся его утонченность испарилась, сожженная пламенем ярости и торжествующей власти. – Каждый камень! Ищите его скверну! Все эти еретические книги, следы его чар!

Герцог, уже окруженный стражей, повернулся к инквизиторам.

– Будьте осторожны, друзья мои, – сказал он, – Гобелены фламандской работы, а вазы – венецианского стекла. Король будет недоволен, если вы попортите его будущую собственность.

Его увели. Широкие двери зала захлопнулись, поглотив его высокую, прямую фигуру, и Анна осталась одна в центре зала, лицом к лицу с человеком, который обрек ее мужа на пытки и мучительную смерть. Она подняла на де Монфора глаза, и в ее горящем в бледном, как полотно, лице взгляде была только бездонная ненависть.

Жюстин, медленно приблизился, не отводя глаз. Гнев его поутих, сменившись странным, почти болезненным интересом.

– Ты стала очень красивой, Анна, – прошептал он, и его голос вновь обрел оттенок той утонченности, что была ему свойственна прежде, но теперь Анна слишком явно улавливала фальшь. Он наклонился чуть ближе, и его следующая фраза прозвучала уже, интимным шепотом: – Скажи мне… Изабо… она действительно погибла?

Губы Анны сомкнулись в тонкую, упрямую линию. Она молчала, дыша ровно и глубоко.

Не дождавшись ответа, Жюстин выпрямился, и на его лице появилась улыбка, от которой у Анны похолодело внутри.

– Не страшно, – сказал он,– После того, как правосудие свершится над еретиком и убийцей… ничто не помешает мне взять тебя в жены. Ты вернешься туда, где должна была быть всегда.

В ее глазах потемнело. Дикое, слепое побуждение броситься на него, вцепиться ногтями в это надменное лицо, заставило ее мышцы напрячься до дрожи.

«Убить. Разорвать, – но из глубины сознания, сквозь багровую ярость пробился холодный луч разума: Ты сделаешь только хуже. Твоему Жилю будет хуже».

– Немедленно покиньте мой дом, – приказала она. – И заберите с собой каждого шелудивого пса, которого вы называете представителем закона!

Анна разжала кулаки. Каждый мускул стонал от непосильного усилия, но она выпрямила спину, подняла подбородок, и бросила на Жюстина последний презрительный взгляд. Не удостоив его больше ни словом, ни жестом, Анна с мертвым, ледяным достоинством, развернулась и вышла из зала.

51. Оружие травницы

Покои Анны, двор Шантосе

Когда тяжелые дубовые двери зала захлопнулись, Анна сорвалась с места. Они забрали его. Увели в кандалах. Эти руки, что так нежно касались ее волос, теперь скованы холодным железом. Она, не помня себя, почти вылетела в коридор, ведущий в ее покои. Камни под ногами казались зыбкими, сердце колотилось, сдавливая дыхание, но разум уже работал.

«Нет времени для слез. Слезы – роскошь обреченных. Я не обречена. Пока я дышу, он будет жить».

Анна вбежала в свою комнату.

– Клодетт! – закричала она, – Немедленно собери мой дорожный сундук! Самые простые платья, теплые плащи. Без гербов и вышивки!

Служанка стояла посреди комнаты, заламывая руки, а по ее круглым, румяным щекам текли беззвучные слезы.

– Мадам… мадам… нашего доброго господина… – она всхлипнула, не в силах вымолвить «арестовали». – Мы его потеряли! А теперь… теперь и вас потеряем, и бедное дитя… Куда мы? Зачем?

«Потеряли? Нет, Клодетт, мы не теряем. У нас отнимают. И за каждую отнятую минуту без него мы будем бороться с яростью загнанной волчицы».

Анна не ответила. Она достала крошечную резную шкатулку из того, что привезла собой из Монсерра. Щелчок, и крышка отворилась, обнажив скромное, уютное сияние скромныхсокровищ: фамильный перстень матери, жемчужный одинец отца [Мужская серьга, которую носили в одном ухе. Прим. автора] и пара простых серебряных колец.

«Не богатство, но память. Это – мои корни, то, что делает меня Анной из Монсерра. Это мне сейчас и понадобится».

Анна с бережной нежностью переложила шкатулку в сумку из прочного вощеного полотна.

«Кем бы ни стал теперь мой муж, он великий ученый и маг. Его мир – громы и молнии, заклинания, написанные в книгах. Мой мир – тихий шепот трав, терпкий запах кореньев, яды и противоядия, что творят чудеса куда более приземленные, но оттого не менее действенные».

– Мы его не потеряли, Клодетт, – наконец произнесла Анна вслух. Ее голос был тверд, хотя все ее существо содрогалось от внутренней дрожи. – Тюремщики – не демоны. Они люди. У них болят спины, ноют старые раны, они страдают от подагры после дешевого вина и ворочаются ночами без сна из-за долгов или страха. Все это – прорехи в их доспехах и я найду каждую. Буду лечить их боли, успокаивать их страхи. И за каждую каплю моего лекарства они заплатят мне информацией или услугой.

Она собирала свой арсенал, и каждый предмет обретал стратегическое значение в новом, безжалостном плане, что выстраивался в ее голове.

Укрепляющий бальзам. Имбирь, розмарин, можжевеловые ягоды.

«Чтобы кровь бежала быстрее, чтобы сердце билось ровнее, чтобы дух не сломился в сырости каменного мешка. Для него. Чтобы он держался, чтобы дождался меня. Чтобы знал, что я иду».

Успокаивающий чай. Ромашка, мята, и, после мгновения колебания, крошечный мешочек с семенами мака.

«Для надзирателя с нервным тиком. Или для судьи, что любит поспать после обеда. Чтобы смягчить гнев, усыпить бдительность…. Чтобы в нужный момент он кивнул, и пропустил куда нельзя».

И последнее… ее пальцы замерли над маленькой, темной склянкой с притертой пробкой. «Правдивый» эликсир. Белладонна.

«Красавка. Прекрасная дама, несущая исцеление… или смерть. Микродоза… может развязать язык, снять оковы с совести. Но один неверный шаг – и вместо болтливости наступит вечный сон. Опасно. Слишком опасно. Это оружие отчаяния. А я еще не отчаялась. Я только начала бой».

Анна сунула склянку на самое дно дорожной сумки. Это оружие было последним аргументом, на крайний случай.

Клодетт, утирая слезы, смотрела на госпожу со страхом, но и почтением. Анна затянула шнурки сумки и выпрямилась.

«Прощай, нежность. Теперь я – шепот в ухо сильным мира сего. Я – лекарство и яд. Я – герцогиня де Лаваль».

Анна торопливо вышла из покоев, спускаясь на замковый двор, где гудел ветер поздней зимы. Еще не дойдя до конюшен, она увидела высокую, широкоплечую фигуру, застывшую у колодца. Клод Буле, начальник замковой стражи, его лицо, испещренное шрамами, было мрачнее тучи.

– Мадам, – его низкий, хриплый голос прозвучал почтительно, но в нем слышалась горечь бессилия. Он сделал шаг навстречу. – Приказ герцога выполнен. Ни один клинок не обнажен. Но видеть, как уводят нашего господина сквозь строй этих псов… – Он сжал кулаки, и мускулы на его челюстях заиграли.

– Ваша верность не подлежит сомнению, шевалье Буле,– ответила Анна, останавливаясь перед ним, – Но сейчас мне нужна охрана и надежные люди. Мы едем в Нант.

Клод Буле нахмурился, его цепкий ум солдата уже оценивал риски.

– В город? Сейчас? Это логово волка, мадам. Инквизиция…

– Инквизиция будет занята моим мужем, – перебила его Анна, – А я займусь теми, кого не замечают и не принимают всерьез. Мне нужен доступ в тюрьму. К нему.

Страх за госпожу мелькнул в глазах Буле, но был мгновенно задавлен долгом.

– В крепость не проникнуть с боем, мадам. Но… есть другие пути. Люди, которым я доверяю. Они знают каждую щель в тех стенах. Им можно платить не только золотом, – он многозначительно посмотрел на нее.

– Золота у меня достаточно, – холодно подтвердила Анна. – Но я везу с собой нечто иное… Соберите своих людей, шевалье Клод. Пусть будут готовы к отъезду. Мы не можем терять ни мгновения.

Буле развернулся. Вид его госпожи, не сломленной, а закаленной горем, вернул ему часть его собственных сил.

– Будет сделано, ваша светлость. Я сам возглавлю ваш эскорт. Клянусь, ни одна муха не посмеет сесть на ваш рукав без моего дозволения.

Кивнув, Анна продолжила путь к конюшням, слыша, как за ее спиной Буле уже отдает негромкие отрывистые приказы. Стражники, еще минуту назад стоявшие в растерянности, теперь бросились выполнять поручения. Клодетт семенила рядом с Анной, но и ее робость уже сменялась решимостью.

– Готовьте карету и запрягите Отиса! – произнесла Анна, обращаясь к конюху,– Мы едем в Нант! К тем, кто решил, что мой муж – разменная монета. Я покажу им, как ошибались.

«Я верну тебя, мой герцог. Или умру, пытаясь», – закончила она про себя.

52. Пепел легенды

Нант

Мрачный зал в Нанте вобрал в себя всю сырость бретонской зимы. Скупой свет из высоких стрельчатых окон скользил по влажным пятнам, будто стены истекали холодным потом. В центре этого каменного мешка стоял в цепях Жиль де Лаваль.

Король Франции, резко постаревший и осунувшийся от подозрений и унижений, которые он более не желал терпеть, сидел на возвышении. Рядом замер перебирающий четки епископ Нантский, словно отмеряя секунды, оставшиеся герцогу для покаяния.

В стороне замерли вооруженные солдаты. Герцог медленно перевел на них глаза, тряхнул своими цепями и усмехнулся.

Король Карл первым нарушил тягостную тишину:

– Монсеньор де Лаваль. Бретонские волки до сих пор рыщут у моих границ. Я приказывал распустить их.

Жиль де Лаваль скользнул взглядом по лицу короля.

– Наемники? Они охраняют мои земли. От тех, кто приходит с королевским гербом, и без.

– Или от королевских указов? – голос Карла дрогнул, ярость прорвалась наружу, окрасив его скулы легким румянцем.

Герцог де Лаваль улыбнулся.

– Бретань помнит свои хартии. Ваши указы заканчиваются там, где начинаются наши права.

Король сжал подлокотник высокого кресла.

– Права? А долг? Казна пуста, а ты, один из самых богатых людей Франции, отказываешь в золоте на войну! И более того, торгуешь с Англией, поставляешь английским выродкам металл и зерно. Или решил, что никто не узнает? Ты – предатель!

Герцог сделал шаг вперед, не обращая внимания на цепи. Его голос снова обрел ироничность.

– Я не умею творить золото из воздуха, что бы про меня не болтали в трактирах и на площадях. Через порт Пемполь бретонская соль плывет в Дорсет, олово – в Кале. Я купил Франции победу при Орлеане. Золотом и кровью моих солдат. Теперь Франция мне должна. Или вы забыли, кому обязаны короной, ваше величество?

Карл помнил, и был готов проклясть эту память. Помнил сияние короны в Реймсе и ту самую девушку…

– Не смей говорить об этом – не выдержал Карл,– Ты поставил девчонку выше короны!

Герцог де Лаваль бесстрастно посмотрел на короля.

– Она была выше вас всех. И когда ее жгли в Руане, ваш меч был в ножнах, Ваше Величество. Предательство не в том, чтобы не дать денег. Оно в том, чтобы не протянуть руку.

Повисла недолгая тишина, которую заполнил голос епископа. Он вступал в бой, его время пришло.

– Ваша гордыня губит вас, монсеньор. Как и ваша тяга к запретному, – епископ положил перед королем массивный фолиант в потертом переплете,– И подобного найдено слишком много. Эти книги будут сожжены.

Жиль с трудом вытянул вперед закованную руку, словно касаясь книги на расстоянии.

– Труд Авиценны. Он спас мою жизнь. Сожгите его, и ваши молитвы не исцелят ни одного умирающего. Сожгите меня вместе с ними.

– Но есть вещи и пострашнее этих книг. Свидетельства из Шантосе… крики, которые, мы уверены, долетали даже до небес. А это? – епископ выхватил из стопки пергамент с удивительно точными, пугающими в своей откровенности анатомическими зарисовками, – Вскрытие тел, созданных по подобию божьему? Это уже не гордыня. Это богохульство!

Герцог склонил голову набок.

– Я зарисовал сердце моего оруженосца. Искал причину его смерти. А вы… – он медленно повернулся к епископу, – вы строите свои храмы на мощах. Кто здесь богохульник?

Епископ побледнел.

– В подвалах Шантосе обнаружены хирургические инструменты арабского образца и засушенные органы. Ваша душа погибает! Как давно вы были на мессе? Двенадцать лет вы не пускали священника в свой замок!

Жиль де Лаваль рассмеялся.

– Моя душа – моя собственность. А прежде чем говорить о ее спасении, посмотрите на ваши амвоны. Ваши арендаторы голодают, пока вы копите зерно. Кто из нас ближе к дьяволу?

Король Карл поднялся.

– Довольно. Жиль де Лаваль, ты виновен в измене, мятеже и ереси. Твои земли конфискуются, титулы – аннулируются.

– Церковный суд отлучает вас от лона Церкви, монсеньер. Признайте вину – сохраните жизнь, – добавил с мнимой скорбью епископ Нантский.

Герцог де Лаваль стоял перед ними, изможденный, в оковах, но в его осанке была мощь поверженного титана. Он смотрел на них с такой бездной презрения, что казалось, это он их судит.

– Сохранить жизнь? Чтобы стать таким же продажным ублюдком, как вы? – он сделал паузу, – Нет. Лучше костер.

Его увели. Звон цепей затих в сумрачном коридоре. Карл неподвижно стоял у своего кресла.

– Он думал, что война дала ему бессмертие? – глухо и устало прошептал король, не глядя на епископа.

Епископ отозвался с показным сожалением, сложив руки на круглом животе:

– Гордыня – смертный грех. Он сам выбрал свою участь.

Карл медленно повернулся.

– Напомните всем, епископ. Напомните, что даже Жанна гниет в земле. А его имя… станет не легендой, а очередной… грязной историей.

Взгляд короля упал на рукав епископа, откуда торчал желтоватый уголок пергамента.

– Что это у вас? – подозрительно спросил он.

Епископ Нантский замялся, пытаясь спрятать пергамент в складках рясы.

– Пустяки, Ваше Величество… крамольные стишки, которые мы изъяли…

Карл рванулся вперед и выхватил пергамент прежде, чем прелат успел опомниться. Развернул. Его глаза пробежали по строчкам, лицо исказилось.

– Уже пишут? Уже сочиняют⁈ – прошипел он. – Уничтожьте это! Немедленно!

Он швырнул клочок обратно в руки епископу, и его голос сорвался:

– Ради всего святого, уничтожьте этот памфлет! Де Лавалю стоило бы знать, как заканчивают любимцы толпы! Он забыл, кто здесь король!

Голос карла дрожал от ярости.

– В Бретани говорят: «Лучше десять лет без короля, чем один день без Лаваля», —опасливо пробормотал епископ.

Не меняя выражения одутловатого лица, он смял пергамент, подошел к камину и положил хрупкий листок в самое жадное, алое пламя. Уголки пергамента тут же почернели и завернулись, испуская горькую струйку дыма.

Они ушли, король, прячущий лицо в складках плаща, и епископ, бесстрастный, как надгробие. В камине пламя лизало последние строки народной баллады: «…поют песню о Жанне и ее капитане…»

53. Ночлег «У трех свечей»

Нант, трактир

Город встретил их колокольным звоном и равнодушной, будничной грязью, въевшейся в щели между булыжниками. В тяжелом воздухе витали запахи дешевого вина, конского навоза и немытых тел. Они вошли в него, как струйка дождевой воды в мутный поток: неспешно, стараясь не вспугнуть его дремучее безразличие.

Перед въездом в город Клод Буле еще раз осмотрел их обоз: скромный, усталый отряд в пропыленных плащах, скрывавших добротные, но лишенные всяких гербов доспехи. Группа зажиточных, но небогатых купцов, чьи лица выражали лишь утомления от долгой дороги.

«Вот так, тихо, как мышь», – промелькнуло в голове у Анны, когда она, подобрав темное, добротное сукно платья, ступила на мостовую. Плотный платок, скрывавший волосы и половину лица, отгораживал ее от посторонних взглядов, и она сжала его, ощущая прохладную шершавость ткани. Рядом шла Клодетт с круглыми от смеси страха и любопытства глазами.

У городских ворот их встретил не глава городской стражи, а один из его подручных, тощий, веснушчатый малый с пустым, сонным взглядом.

– Мы купцы из Ренна, – проговорил Клод Буле, и его голос, обычно звучный и властный, теперь был лишен всяких оттенков, кроме усталой деловитости. – Пробудем недолго.

Монета, блеснувшая на его ладони, была скромной, ровно настолько, чтобы заплатить положенный сбор, не привлекая лишнего внимания ни скупостью, ни щедростью. Малый мотнул головой, даже не взглянув на них как следует, и жестом, полным скучающей небрежности, пропустил внутрь.

Анна мгновенно погрузилась в гул голосов и скрип телег по узким темным улочкам, где солнце едва пробивалось сквозь сомкнутые выступы крыш.

«Раствориться, исчезнуть», – ритмично отбивалось в висках, пока ее взгляд скользил по грязным фасадам, вывескам кабаков, по фигурам, мелькавшим в полумраке переулков.

Они миновали ратушу – высокомерное, устремленное в небо каменное сооружение. Стрельчатые окна, словно слепые глазницы, взирали на городскую суету без малейшего участия.

«Мимо, только мимо», – просилось изнутри, и Клод Буле, словно угадывая это беззвучное пожелание, вел их дальше, в лабиринт узких, пахнущих кислым пивом переулков, где вывески постоялых дворов обещали путникам сомнительный кров.

Он спешивался у нескольких таких пристанищ, и каждый раз Анна, затаив дыхание, следила за его неспешными, полными скрытой напряженности движениями. Вот он скинул перчатку, поправляя узду, вот его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по темному проему двери, по замызганному фасаду, по фигуре хозяина, лениво выглянувшего на стук подков.

– Слишком дорогие места нам не подойдут, – пояснил шевалье Буле, наклонившись к Анне, – Но нужно, чтобы было не слишком грязно, дабы избежать болезней, но и не слишком дорого, дабы не привлекать внимания. И чтобы хозяин был не слишком болтлив и любопытен, а с этим сложнее всего.

Он снова отошел к очередной вывески, оставив Анну и Клодетт под охраной солдат.

– «У „Трех свечей“», – коротко бросил Клод, возвращаясь к ним. – Ваше сиятельство, придется потерпеть.

Анна лишь беззвучно кивнула, следуя за шевалье. Гостиница была как все: низкая, приземистая, с потемневшими от времени балками и тусклыми окнами.

Солдаты Шантосе, чьи лица стали за время пути почти что родными, не остались под этой же крышей. Едва устроив Анну, они, не привлекая внимания, разместились в соседнем трактире, где ночевали возчики и мелкие торговцы. Шевалье Буле пояснил, что скопление вооруженных людей вызовет лишь предположение о наемниках для охраны товара.

– Теперь мы не будем единой и удобной для удара целью, – пояснила служанке Анна, наблюдая, как Клод Буле отдает солдатам последние, тихие, отрывистые распоряжения.

За порогом гостиницы Анну окутало марево затхлого воздуха, пропитанного луком и влажной шерстью плащей. Ее взгляд, привыкший к высоким сводам и вышитым гобеленам, теперь видел лишь низкие, закопченные балки, тусклое мерцание сальных свечей и грубые, испещренные царапинами столы, за которыми сидели люди с усталыми лицами.

Анна инстинктивно втянула голову в плечи, стараясь казаться еще меньше и незаметнее под грубым сукном плаща.

Именно в этом полумраке, среди нарочитой бедности, каждая деталь их одежда и даже жест могли стать предательской уликой.

Анна шла, опустив глаза, стараясь перенять усталую, немного шаркающую походку, что была у женщин возле городских ворот.

Клод Буле приблизился к стойке, за которой стоял хозяин– ширококостный и облысевший, с маленькими, похожими на свиные, глазками, в которых не читалось ничего, кроме сонной апатии.

– Есть две свободные комнаты? – спросил шевалье, – Для меня и для двух женщин, моей сестры и ее служанки. Мы проездом.

Его рука скользнула в кошель, высыпая на грубую, заляпанную стойку несколько монет.

Хозяин медленно, перевел взгляд с мощной фигуры незнакомца на двух закутанных в плащи женщин в глубине, и Анна задрожала.

– Две комнаты есть, – хрипло проговорил он, – У стены, выходят во двор. Тихо. – Он сделал паузу и добавил с легким оттенком деловой гордости: – Но сено в тюфяках свежее.

Клод коротко кивнул, соглашаясь на условия. Он положил их на стойку еще несколько монет.

– Без лишних вопросов, – произнес Клод, – Нам нужен только ночлег и еда.

Их взгляды встретились – прищуренные, пронзительные глаза солдата и маленькие, заплывшие глазки трактирщика. Повисла короткая пауза, потом волосатая и с грязными ногтями рука хозяина поползла по стойке, накрыла монеты и разом сгребла их в кулак. Он кивнул и отвернулся, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Молчание было куплено.

Комнаты оказались низкими, с крошечными оконцами, выходившими не на улицу, где жизнь била ключом, а в глухой, заваленный всяким хламом двор-колодец, куда едва проникал тусклый свет заходящего солнца.

Сумерки сгустились до состояния почти что осязаемой черноты, а из щелей в ставнях перестал пробиваться и без того скудный серый свет, и Клодетт рискнула зажечь пару взятых с собой восковых свечей. Анна сидела на краю жесткой кровати, вслушиваясь в доносящиеся снизу, из таверны, приглушенные гул голосов и редкие взрывы хриплого смеха. Под ложечкой уже начало предательски посасывать от неуместного, такого лишнего сейчас голода.

И тогда, словно угадывая это мимолетное, никем не высказанное желание, за дверью послышались тяжелые шаги, которые невозможно было спутать ни с чьими другими.

Вскоре шаги раздались вновь, на сей раз приближающиеся, отягощенные ношей. Клодетт распахнула дверь, впуская шевалье Буле. Он поставил на грубый столик две тарелки простой похлебки, положил рядом бугристую краюху хлеба, и с молчаливым поклоном удалился.

Анна слегка вздохнула. Как это отличалось не только от роскоши Шантосе, но и от ее собственного дома в Монсерра, но эти лишения казались ничем в сравнении с судьбой герцога. Анна присела за столик, кивком пригласила Клодетт и сама отломила для нее кусок хлеба.

Еда была добыта без риска, без лишних глаз и вопросов. И этот хлеб и жидкая похлебка вдруг показались Анне самой дорогой, самой изысканной трапезой в ее жизни. Ее цена была измерена не в монетах, а в тишине и безопасности, купленных умом и осторожностью ее защитников.

Сам Клод Буле занял комнату рядом с ее – тесное помещение прямо у лестницы, так что каждый, кто вздумает подняться наверх, неминуемо будет замечен. Он был живым щитом, последним и самым надежным рубежом.