Текст книги "Тринадцатая жена герцога де Лаваля (СИ)"

Автор книги: Рианнон Илларионова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

46. Последняя жертва

Подземелья Шантосе

Анна сидела над развернутым фолиантом в глубине лаборатории. Свет ламп падал ровным кругом на пожелтевшие страницы, испещренные тайными знаками, что она с таким трудом начинала постигать. Именно в это время она уловила неясный и чужеродный для покоев герцога звук.

«Это существо? – подумала она. – Оно же не выберется из колбы? Я просто посмотрю».

Отложив перо, она поднялась и, подойдя к сокрытой за гобеленом двери и нажала на два потайных орнамента. Создание, бывшее для нее символом ужаса, но и доказательством цены, которую платил герцог за их будущее, пульсировало в хрустальной сфере.

Анна выдохнула и повернулась, чтобы уйти, но в тот же миг застыла изваянием. В дальней стене появился новый проход, которого Анна раньше не видела. Сквозь заполненную питательной жижей колбу виднелась еще одна зала. Анна медленно подошла ближе.

Перед зияющим проходом стояла бледная Изабо, с глазами, полными животного страха. Она дрожала, прижавшись спиной к стене, и ее взгляд метался по комнате, не видя ничего, кроме внутреннего кошмара.

– Изабо! – воскликнула Анна, делая еще один шаг вперед.

Этот звук, казалось, вырвал Изабо из оцепенения. Она рванулась к сестре, упала к ее ногам, вцепившись дрожащими пальцами в складки ее платья.

– Анна! Милая, родная моя! – прерывисто забормотала она, захлебываясь слезами и ужасом. – Я увезу тебя! Сию же минуту! Мы бежим отсюда, из этого проклятого места, от этого… чудовища! Ты видишь? Ты видишь, что он сотворил⁈

Она судорожно ткнула пальцем в сторону гомункула.

– Прости меня! Прости за все! За то, что предала, за то, что завидовала… Я любила Жюстина, да, любила! Но это ничего! Ничего не значит! Я все устрою! У меня теперь есть состояние, связи при дворе… После того как этого изверга признают еретиком и сожгут на костре, я представлю тебя самому королю, найду тебе нового мужа, мы забудем этот кошмар как страшный сон!

Ее речь была безумной смесью откровений и обещаний, а в глазах горела искреннее, пусть и запоздалое, раскаяние. Анна медленно, словно в трансе, покачала головой и брезгливо вырвала край платья из сведенных судорогой пальцев сестры. В ее обычно ясных глазах вспыхнул непримиримый огонь.

– Молчи! – резко произнесла она, – Ты ничего не понимаешь! Я люблю его. Я выбираю его и не предам никогда. Ни ради тебя, ни ради спасения собственной души, которую ты так легкомысленно предлагаешь выменять на положение при дворе!

Изабо замерла, и на ее лице, искаженном гримасой страха, медленно проступило иное чувство – омерзение. Она поднялась с колен, отступая на шаг, и ее взгляд скользнул по Анне, по колбе с гомункулом…

– Любишь? – ее голос сорвался на визгливый, истеричный смех. – Ты любишь это? Эту мерзость? Эти кощунственные книги? Ты… ты и сама стала такой же! Колдуньей! Еретичкой! Ты впустила эту тьму в себя! Я вижу ее в твоих глазах!

Изабо больше не могла находиться рядом с сестрой, которая превратилась в нечто чужое, непонятное и пугающее. Она развернулась и бросилась прочь, туда, откуда доносился тусклый свет и где, как ей помнилось, был выход.

– Изабо, стой! – крикнула Анна и бросилась за ней.

Ослепленная паникой, Изабо влетела в круглую залу с чудовищным механизмом. Ее заплетающиеся в длинном платье ноги поскользнулись на отполированном до зеркального блеска камне. Изабо взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и с коротким, обрывающимся криком рухнула на одно из тринадцати сидений.

Раздался оглушительный щелчок. Механизм содрогнулся и пришел в движение. Железные наручники безжалостно сомкнулись на запястьях Изабо, заглушив ее последний вопль. Бронзовый механизм, подобно чудовищным жерновам, смял безвольное и хрупкое тело Изабо, разрывая его, ручьи крови заструились по желобам, напитывая сакральной мощью неведомый ритуал. Несколько томительных минут, и механизм впитал в себя последнюю, необходимую ему жертву.

Застывший крик Анны так и не сорвался с губ. Голубоватые лампы вспыхнули особенно ослепительно и ярко.

И тогда на металлическом кресле, где еще недавно безжизненно распласталось тело Изабо, начало проявляться нечто. Сначала это была лишь клубящаяся дымка, но с каждой секундой она обретала форму, плотность, черты. Это было рождением, мучительным и величественным появлением из тьмы. Образ колыхался, как мираж, то обретая человеческие черты полные неземной, леденящей красоты, то расплываясь в абстрактные очертания. Но голос был знаком. Он не звучал в ушах, а словно возникал прямо в сознании, вибрируя и пронизывая:

– Зачем тебе тот, кто вечно борется, кто цепляется за свою жалкую волю? – прозвучал торжественный голос, – Его сопротивление… его упрямство… все это лишь помеха на пути к подлинной силе. А вот ее страх… ее жизнь, о, это была изысканная пища. Последний ключ, повернувшийся в замке, что держал меня так долго.

Анна не могла пошевелиться, но и не могла отвести взгляд от возникающего существа. Она чувствовала, как ее рассудок, цепляющийся за остатки веры в Жиля, в их любовь, трещит по швам, не в силах вместить раскрывающуюся бездну.

Существо сделало шаг вперед, и его форма на мгновение обрела четкость – высокий, статный силуэт, лицо ослепительного, почти болезненного очарования, но лишенное какой-либо теплоты или души.

– Ты сделала свой выбор, – продолжил голос с ужасающей нежностью,– Я знаю, ты отвергла светлый, такой хрупкий мир ради мощи, что таится во тьме. Ты добровольно осталась в этих стенах, пропитанных моим дыханием. Ты впустила меня в свое сердце и взрастила в своей утробе новую жизнь, что будет принадлежать нам. Теперь прими же и меня. Полностью.

Сущность протянула руку. Это был изящный, аристократичный жест, но в нем не было просьбы. Это был жест хозяина, забирающего свое.

– Трон этого мира пустует, – голос не давал права на отказ, – Мы займем его вместе.

47. Конец магии

Подземелья Шантосе

Анна поежилась, воздух от присутствия потусторонней сущности стал совсем ледяным. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Тень предвкушающе улыбнулась.

Герцог де Лаваль ворвался в залу, словно ураган. Он был бледен, под глазами залегли густые тени, но в них читалась лишь бешеная, отчаянная энергия. Его взгляд, горящий янтарными углями, мгновенно выхватил Анну, убеждаясь, что она в порядке. Он не оценивал обстановку, а словно знал и понимал все. И был готов на все.

Тень обернулась. Губы сложились в скучающую улыбку, будто она наблюдала за давно надоевшим спектаклем.

– Ах, смотрите, кто вернулся в свою позолоченную клетку, – насмешливо произнесла Тень, – Принес, наконец, то, что мне по праву принадлежит? Или просто решил посмотреть, как пожирают твою последнюю надежду?

Жиль де Лаваль сделал шаг вперед. В нем не дрогнул ни один мускул, ни одна нота не выдавала бушующей внутри бури.

– Отпусти ее, – холодно и ровно произнес он, отчеканивая каждое слово. – Анна уйдет из Шантосе, и больше никогда не переступит его порог. Я же остаюсь. Я предлагаю тебе сделку, старую, как мир: моя жизнь, моя воля, мое тело – в обмен на ее свободу. Я даже подготовил для тебя новый, нетронутый сосуд. Он чист, податлив и не обременен памятью. Возьми его.

Тихий, бархатный, полный презрения смех Тени заполнил пространство.

– Твое тело, де Лаваль? Оно мне опостылело. Оно источает затхлый дух твоего сопротивления, оно покрыто трещинами твоей жалкой борьбы. А эта… пародия на жизнь, которая дергается в своем хрустальном гробу? Она ничтожна. Мне не нужен сосуд, герцог. Мне нужен носитель. Живой, дышащий, полный нерастраченной силы, рожденный в магии и вскормленный ею. Ее ребенок… наш ребенок… будет идеален. Он станет моим новым началом в этом мире.

Герцог отшатнулся. Все его расчетливое спокойствие, вся стальная броня самообладания были уничтожены одним словом.

– Ребенок?.. – потрясенно выдохнул он.

Герцог посмотрел на Анну с немым вопросом, полным отчаянья и осознания собственной слепоты. Он не знал. Он, строивший хитроумные планы, не видел самого главного.

И в этот миг все величие и гордыня аристократа и мага рухнули. Он не упал, а скорее осел на колени.

– Забери мою жизнь, – хрипло и прерывисто произнес он, – Мою душу. Все, что угодно. Все, что у меня есть. Только отпусти их. Дай им уйти отсюда. Я умоляю тебя.

Тень склонила голову, и ее улыбка стала еще голоднее.

– Твоя жизнь, Жиль де Ре де Лаваль-Манморанси, уже много лет как лежит у меня на ладони. Я просто ждала, когда она мне понадобится. Я не заключаю сделок с тем, что уже является моей собственностью.

Тишина длилось всего одно сердцебиение, но в нем уместилась вся бездна отчаяния, в которую рухнул герцог.

Он не творил заклинание, он взорвался изнутри безмолвным приказом: прекратить, разорвать, уничтожить. Сила, которую он направил, была слепой и безжалостной, она заставляла камни пола трещать, а пламя ламп вытягиваться в тонкие, синие иглы.

Волна невидимой, но осязаемой магии рванулась из него. Она была слепой и безжалостной, лишенной изящества, наполненной яростью отчаяния. Камни под ногами Тени с грохотом пошли трещинами, расходясь лучами.

Тень лишь мягко рассмеялась. Она не стала уклоняться или атаковать в ответ. Она парировала удар с ленивой, почти скучающей грацией.

– Твоя борьба столь же трогательна, сколь и бессмысленна, – ответила она.

Ее собственная мощь была иной природы. Тень не била, а поглощала, питалась отчаянием Анны, застывшей в ужасе, – и с каждым ее прерывистым вздохом барьер вокруг Тени становился плотнее. Тень впитывала сам страх, витавший в воздухе, и ярость герцога рассеивалась, теряя свою остроту.

Герцог стиснул зубы, направляя на Тень новую волну магии. Тень просто растворилась на мгновение, позволив атаке пройти насквозь, и тут же материализовалась вновь на прежнем месте.

– Ты дерешься со своим же отражением, де Лаваль.

Герцог почувствовал, как его собственная сила, начинает обращаться против него, сковывая его по рукам и ногам невидимыми путами. Он пытался сделать шаг, но его ноги будто вросли в камень. Он пытался поднять руку, но его сковала чужая, стальная воля. Он бился в ловушке, которую помог создать сам, и Тень с наслаждением наблюдала, как его собственная мощь душит его.

Тень ударила. Это было нечто абсолютно пустое, холодное и тяжелое. Незримый удар не обжег плоть, не сломал кости, а прошел сквозь тело герцога, как лезвие сквозь дым, и погасил тот самый внутренний огонь, что делал Жиля де Лаваля магом. Свет в его янтарных глазах вспыхнул ярко и протестующе в последний раз – и погас. Словно свеча, утонувшая в болотной жиже, он рухнул на каменные плиты. Глухой стук его тела был ужасающе тихим.

48. Кровь Ключницы

Подземелья Шантосе, покои герцога

«Нет! Жиль!» – мысленно крикнула Анна, но звук так и не сорвался с губ. Ее разум, онемевший от ужаса, лихорадочно заработал.

«Ритуал! Тот ритуал изложения воли… Книги, формулы… все в лаборатории!»

Она оторвалась от стены, пытаясь сделать шаг, пробежать эти несчастные несколько ярдов, что отделяли гибель от надежды.

Но Тень была уже перед ней. Не приблизилась, а материализовалась, заполнив собой пространство. И на Анну обрушилась не боль, а нечто худшее: волна тоски и отчаяния. Теперь не было смысла жить, дышать, бороться. Это была пытка безнадежностью, и она надломила Анну, заставив ее беззвучно завыть и рухнуть на колени.

И тогда Тень ударила еще. Незримая, но сокрушающая сила отшвырнула Анну к стене. Из ее носа и рта потекли алые струйки крови. Сознание поплыло, мир сузился до туманного туннеля. Но страх за ребенка, более сильный, чем воля, заставил ее двигаться. Не к выходу. Она ползла, как раздавленное насекомое, к ближайшей опоре – к зловещему, замершему механизму, в недрах которого скрылось разорванное тело Изабо.

Рука Анны бессильно легла на холодный, отполированный металл. Алая капля скатилась с ее подбородка и упала прямо в паз механизма, на то самое место, где несколько минут назад впиталась в камень кровь ее сестры.

Раздался оглушительный лязг, будто ломались гигантские внутренние шестерни. Металл, еще секунду назад был готовым к работе, замер с судорожным вздохом. Свет, бежавший по рунам на его поверхности, погас, оставив после себя лишь мертвую, холодную бронзу.

Ритуал был прерван.

Шантосе содрогнулся от фундамента до самого донжона, вобрав в себя ярость обманутого бога и оглушительный треск рвущейся на части реальности. Тень забилась, извергая проклятие, полное бессильной злобы:

– Ключница…

Ее голос раскатился по залу, но в нем уже не было силы, лишь жалкая, свирепая досада. Контуры Тени поплыли, расползаясь, втягиваясь обратно в распахнувшуюся прямо в воздухе астральную щель.

Хрустальная колба с гомункулом, лишенная подпитки темной энергии, которая одна лишь и поддерживала в ней жуткую пародию на жизнь, не выдержала. Она взорвалась с глухим, влажным хлопком, залив ближайшие столы и пол мерцающей, фосфоресцирующей слизью. Это был окончательный крах всех планов Жиля де Лаваля по созданию искусственной жизни.

Анна, истекая последними силами, уже не видела этого. Весь мир для нее сузился до неподвижной фигуры, лежащей в нескольких шагах от нее. Она ползла, цепляясь окровавленными пальцами за шершавый камень, оставляя за собой алый след, будто раненая птица. Она с трудом приподнялась и коснулась его холодной щеки.

– Жиль… – прошептала она,– Жиль, очнись…

Лицо герцога дрогнуло. Медленно, с усилием, он приоткрыл веки. Анна замерла. Глаза герцога, которые она знала, те, что пылали демоническим янтарным огнем, в чьей глубине таилась вся мощь и опасность его духа, стали иными. Теперь они были ясными, глубокими, бездонно-синими, как небо над Шантосе в редкий ясный день. В них не осталось ни искры магии, лишь человеческая боль, растерянность и усталость. Он стал свободен, но ценой этой свободы оказался его дар, его сила, сама суть его личности. Магия покинула его, оставив лишь хрупкую человеческую оболочку.

В тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием, воздух вокруг заструился, заколебался, словно над раскаленными камнями в зной.

Одна за другой, словно из самой памяти замка, вокруг начали проявляться тени. Не страшные призраки, а легкие силуэты в развевающихся одеждах. Они возникли вокруг прозрачным хороводом, и в их чертах не было ни укора, ни печали, а лишь безмерная благодарность.

Былые герцогини Шантосе парили в воздухе, и их взгляды, полные неземного умиротворения, были обращены к Анне. Они смотрели на нее не как на соперницу, занявшую их место, а как на избавительницу, разомкнувшую заколдованный круг их страданий. И вот, словно дым от погасших свечей, их силуэты начали таять, обращаясь в мерцающие искры.

Последней осталась Элоиза. Ее тень, всегда такая скорбная, теперь была легкой и невесомой. Она склонилась к завороженной Анне, и та не отпрянула. Призрачные губы коснулись ее лба, и это прикосновение было мимолетное, чистое и невыразимо нежное.

– Спасибо, – прошелестело в самом сердце Анны.

И Элоиза растворилась. Рассыпалась счастливым вздохом и сотней сияющих пылинок.

Анна опустила ресницы, влажные от слез.

«Безумие. Это боль… это потеря крови…» – попыталась убедить она себя, но в глубине сердца теплилась уверенность: она только что стала свидетельницей не конца, а начала. Начала их свободы и долгого, наконец-то мирного, пути.

Герцог и Анна безмолвно взглянули друг на друга. Никогда еще тишина не была столь красноречива. Он, слабый и опустошенный, она, израненная, но не сломленная, помогли друг другу подняться. Опираясь друг на друга, они медленно, шаг за шагом, покинули подземелье.

Они вошли в спальню, где еще так недавно он обучал ее тайным наукам и сладчайшей любви, и опустились у камина. Они не размыкали объятий, словно боясь, что кошмар вернется. Анна посмотрела на герцога, с радостью увидев в ответном взгляде покой и облегчение.

И в этот миг абсолютного, почти священного затишья, в дверь резко постучали.

На пороге возник камердинер и доверенный слуга герцога Жак Бантьен. Его лицо, обычно невозмутимое, было искажено крайней степенью тревоги, и его руки слегка подрагивали.

– Ваша светлость… – прерывисто пробормотал он, – Простите за вторжение… но в замок прибыли… королевские инквизиторы.

Он сделал мучительную паузу, глотая воздух, и его взгляд скользнул по бледным, изможденным лицам господина и его герцогини.

– Их возглавляет граф… Жюстин де Монфор.

49. Враг у дверей

Покои герцога, главный зал Шантосе

≼═══════════════════≽ 𝔊𝔦𝔩𝔩𝔢𝔰 𝔡𝔢 𝔏𝔞𝔳𝔞𝔩 ≼═══════════════════≽

Герцог повернулся к Анне, и в его взгляде была и решимость, и бездонная нежность. Его могучая ладонь легла поверх ее пальцев, и только тогда Анна ощутила, насколько ее собственные руки холодны. В ушах стоял нарастающий гул.

«Они пришли. Де Монфор…» – бессвязно метались ее мысли.

Ужаса не было. Он затаился где-то в глубине сердца, еще неосознаваемый. Анна, словно ребенок, пыталась успокоить себя, что все происходящее – очередное видение, сон или глупое недоразумение.

– Не трепещи, душа моя, – ровно сказал герцог, и в его голосе Анна не уловила ни капли страха. Перед ней стоял воин.

Она взглянула на мужа. Его взгляд был так же открыт и смел, как и его слова.

Анна попыталась что-то сказать, но губы не повиновались, она лишь прерывисто, почти беззвучно вздохнула.

«Он не понимает? Как это можно не понимать? Это инквизиция! Они никогда не выпустят тех, кто уже попал в их застенки. Они никогда не признают невиновными тех, кого уже назначили на жертву!»

– Я… я не могу… там Жюстин… – вырвался у нее обрывистый и бессвязный шепот.

Герцог наклонился чуть ближе, и его взгляд стал пронзительным, словно он пытался передать ей свою волю одной лишь силой мысли. Его пальцы сжали ее руку чуть крепче, и это прикосновение немного остановило ее панику.

– Ничего не бойся, – повторил он, – Ни инквизиторов, ни де Монфора. Пока я с тобой, тебе нечего страшиться. Они пришли к герцогу де Лавалю. Значит, это я с ними разберусь. Ты веришь мне?

Анна смотрела ему в глаза и не видела ни вызова, ни бравады, лишь удивительное, такое неподходящее ситуации спокойствие. Она ответила едва заметным кивком, больше для себя, чем для него.

– Твоя магия… – шепнула она. – Ты можешь наложить иллюзии… внушить им?

– Нет, Анна, – так же тихо ответил герцог. – Больше не могу. Но не только в том была моя сила. Я гнал англичан мечом, а не заклинаниями, и они бежали.

Герцог отпустил ее руку, и выпрямился во весь свой немалый рост. Перемена, произошедшая в одно мгновение, была поразительна: вся мягкость, все то тепло, что он лишь секунду назад дарил ей, испарилось без следа, уступив место повелительной, не терпящей возражений силе, той, что была выкована в бесчисленных битвах и дворцовых интригах. Взгляд упал на доверенного слугу, застывшего в тени.

– Жак.

Камердинер вздрогнул и вытянулся.

– Слушаюсь, ваша светлость.

– Передай охране. И лично Клоду Буле, – теперь голос герцога звучал властно и отрывисто,– Чтобы ни один меч не был обнажен. Ни один арбалет не взведен. Никакого сопротивления. Инквизиция действует по воле короля. Я сам во всем разберусь.

Жак резко кивнул.

– Я понял, ваша светлость.

– Ступай.

Жак вышел из комнаты. Герцог де Лаваль задержался на мгновение, его взгляд скользнул по бледному, но теперь уже более собранному лицу Анны. Он почти церемонно предложил ей руку. Анна, чувствуя, как подступает дурнота, вцепилась в его локоть. Его исполненная неизменного достоинства фигура, сейчас казалась Анне воплощением самой крепости Шантосе. Герцогу предстояло идти навстречу осаде, и он шел, не склоняя головы.

Они вышли из покоев и направились в главный зал. Теперь они были связанные узами, куда более прочными, чем брак по расчету – общей судьбой и общей опасностью, что поджидала их в сердце их же дома.

Широкие створчатые двери главного зала распахнулись, впуская их. Сначала Анне показало, что перед глазами потемнело от страха и слабости, но зал был заполнен людьми в черных сутанах, чьи лица были скрыты глубокими капюшонами, а их невидимые, но ощутимые взгляды впились в Анну и герцога.

У дверей встала дюжина солдат в латах с королевскими лилиями, воплощая строгий, бездушный порядок и отрезая любую попытку к бегству.

«Они повсюду, они выпили весь воздух», – пронеслось в голове у Анны, и она невольно сильнее вцепилась в руку мужа, чувствуя, как сердце ее замирает, а затем принимается колотиться с бешеной силой. Она перевела взгляд на дальнюю часть зала.

Он стоял в нескольких шагах впереди своего мрачного сопровождения, и луч света, падающий из высокого витражного окна, облачал его фигуру в призрачное сияние. Жюстин де Монфор. Все тот же светловолосый юноша в изысканном дублете цвета зимнего неба, с тем же холодным, словно выточенным из слоновой кости, профилем. Но теперь будто невидимый резчик прошелся по его лицу, сгладив острые углы юношеской надменности, и оставил взамен следы усталой, преждевременной зрелости. Легкую тень у глаз, чуть более твердый изгиб тонких губ, складку меж бровей, говорящую о въевшейся в душу горечи.

Неужели это тот самый юноша, чей образ она когда-то хранила в сердце, чью улыбку безнадежно ждала? Теперь он казался ей чужим и неприятным, отталкивающим в своей новой, обретенной жесткости, и она удивилась, что некогда находила эту мраморную холодность прекрасной.

Герцог де Лаваль, ни на мгновение не замедляя шага, повел ее вперед, его осанка была воплощением невозмутимой власти, а легкая, едва уловимая улыбка скользила на губах. Взгляд был полон иронии, будто герцог ощущал себя хозяином, застигнутым внезапным визитом немного навязчивых, но в целом забавных гостей.

– Мессиры, – бархатным глубоким голосом произнес герцог. Он сделал паузу, окидывая собравшихся взглядом, в котором читалось скорее любопытство, чем страх, – Какая неожиданная честь для моего скромного Шантосе. Прошу простить нас с герцогиней за неподобающий вид. Мы, увы, не были предупреждены о столь высоком визите и не успели подготовить достойный прием для слуг Святой инквизиции и лично графа де Монфора. Надеюсь, вы не сочтете это за неуважение к короне и вере.

Жюстин де Монфор сделал шаг вперед.

– Жиль де Лаваль, – начал он, – Где моя жена Изабо? Она приехала в гости к своей сестре.