Текст книги "Тринадцатая жена герцога де Лаваля (СИ)"

Автор книги: Рианнон Илларионова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)

61. Эпилог

Шантосе, два года спустя

Благодарю Скади (Людмилу Смеркович) за вдохновение,

которое я искренне постаралась выразить в тексте.

Рианнон Илларионова

Прошло несколько лет, и в замке Шантосе, в который вернулся звон кубков и детский смех, настала пора отрадного покоя. В один из таких вечеров, когда первые осенние туманы уже начали стелиться в долине Луары, ворота замка распахнулись перед одиноким путником. Это был Жан Фосьен, менестрель с лютней за спиной, чья слава опережала его самого. И в роскошном замке, где когда-то витал дух мрака и отчаяния, а теперь пылал огонь в каминах, и пахло медом и яблоками, он нашел ночлег.

Именно там, под сенью величественных сводов, он и сложил свою песню. Сидя у огня, он наблюдал, как юная хозяйка замка, Анна, с улыбкой, в которой искрилась прежняя живость, но прибавилась новая, зрелая нежность, слушает его напевы, а блики рубинового кольца – того самого, материнского, которое она чудом вернула, – скользили по ее пальцам, сплетенным с пальцами супруга. На коленях у герцога, крепко обнявшего отца маленькой ручкой, сидела их двухлетняя дочь, Жанна – живое воплощение благословения, темно-золотые кудри которой окружали серьезное личико с большими, внимательными глазами.

«Хозяйка была молода и смешлива…» – заводил менестрель, и его теплый голос наполнял зал.

Анна, слушая, тихо повторяла: «Красиво…», и в ее глазах стояла вся их история – боль, страх и это невероятное счастье, что пришло после. Жиль де Лаваль, чьи виски уже украшала благородная, внушавшая уважение, седина слушал, одной рукой сжимая руку жены, а другой нежно покачивая на колене маленькую Жанну, уставившуюся на менестреля с безмолвным восторгом. Старые латы, былые свидетели битв и предательств, теперь покоились на стенах, сверкая в отблесках огня не как символы былой печали, а как напоминание о побежденной тьме.

«Я пел ей о вечной любви…»

И когда менестрель заводил эту строку, казалось, сама вечность приникала к стенам Шантосе. Свечи истекали воском, словно слезами, но это были слезы очищения. В этих стенах, выстоявших против ненависти, песня о вечной любви звучала не как мечта, а как обет, уже исполненный и продолженный в безмятежном дыхании спящей на руках у матери дочери.

«Я пел ему песни боев…»

Герцог слушал, улыбаясь, и в его молчании было больше слов, чем в любой балладе. Он сжимал маленькую ручку дочери, и ему слышалось в музыке менестреля не ярость сражений, а гимн той единственной битве, что подарила ему это спокойное и прочное будущее.

Прогостив несколько дней, Жан Фосьен собрался в путь. На рассвете он пересек гостеприимный и уютный двор замка, и в последний раз обернулся, чтобы взглянуть на зубчатые стены, рисующиеся в серой утренней дымке. В высоком окне он успел заметить силуэт Анны с ребенком на руках и стоящую рядом с ней высокую фигуру герцога де Лаваля.

Затем он тронулся в дорогу, и вскоре по обочине его пути, среди начинающих золотиться виноградников и седой от росы паутины, поплыла его песня – уже не только о хозяевах Шантосе, но и о самой жизни.

«Я пел на ходу о судьбе, что манит в опасные дали…»

И пока он шагал, его голос, становясь все тише и растворяясь в осеннем воздухе, добавлял к старому напеву новые, рожденные в стенах замка строки, обращенные к той, кого он оставил позади и к которой теперь возвращался:

«…Но не прибавляет печали. Я пел на ходу о судьбе… И все вспоминал о тебе…»

И было в этой уносящейся вдаль песне величественное спокойствие. Она уходила вместе с менестрелем, чтобы странствовать по свету, но ее главный смысл навсегда оставались здесь, в замке над Луарой, где любовь оказалась сильнее огня и стали, и где каждый вечер зажигались огни, встречающие тех, кто нашел свое пристанище вопреки всей жестокости мира.

КОНЕЦ