Текст книги "Тринадцатая жена герцога де Лаваля (СИ)"

Автор книги: Рианнон Илларионова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

41. Искра доверия

Прежняя комната Анны

Анна вошла в свою старую спальню, тут же ощутив пустынность и заброшенность. Там было холодно, в камине не горел огонь, роскошные вещи, так поразившие ее в первый день, потеряли прежнее очарование. Анна уже считала своими покои герцога, те, откуда легко было пройти в лабораторию. Пусть полную тревожных и запретных предметов, но там стояли книги Реймонда де Монсерра, и так Анна могла быть ближе к памяти отца. Она присела на край кровати с балдахином, разложив перед собой несколько безделушек, скользя взглядом по знакомым вещам.

«Что взять с собой? Что будет уместно в его покоях, где сам воздух наполнен невысказанными тайнами?»

Мысли путались, и за этим незначительным выбором скрывалось куда больше – страх перед неизвестностью, и осознание, что ее жизнь переходит некий невидимый, но непреодолимый рубеж.

Анна вздохнула и перевела взгляд на дверцу в комнатку служанок. Разрешит ли герцог поселить Клодетт поближе? Анна справлялась, привыкнув к простоте Монсерра, но, познакомившись с роскошью, уже рассчитывала на постоянное присутствие служанки.

Анна прислушалась и слегка нахмурилась – до нее донесся приглушенный, но отчетливый звук. Сначала это был невнятный шепот, но потом к нему примешалось иной: сдавленный, прерывистый, похожий на всхлипывания, которые кто-то отчаянно пытался подавить. Анна замерла.

«Плачут? Но кто? И почему?»

Тихое горе, пробивавшееся сквозь толщу дерева и камня, показалось ей в этот миг куда более реальным и важным, чем собственное беспокойство о платьях и украшениях.

Анна поднялась с места и подошла к узкой, низкой дверце. Не дав себе времени на раздумье, она нажала на железную скобу и вошла внутрь.

Коморка, освещенная единственной сальной свечкой, встретила ее спертым воздухом и запахом мыла. В тусклом свете она увидела двух женщин, сидевших на грубом соломенном тюфяке. Николь, вся съежившись, сидела, опустив голову, и ее плечи судорожно вздрагивали. Лицо было скрыто в тени, но по сдавленным, душащим ее рыданиям было ясно: она плакала навзрыд. Рядом с ней, положив руку на ее согнутую спину, сидела Клодетт. Лицо младшей камеристки, выражало беспомощную жалость и растерянность.

Увидев вошедшую герцогиню, обе женщины вздрогнули.

– Что здесь происходит? – тихо спросила Анна,– Николь? Что случилось? Почему ты плачешь?

Увидев Анну, Николь попыталась вскочить, но у нее не хватило на это сил. Вместо этого она лишь глубже вжалась в жесткую солому.

– Николь, – снова произнесла Анна, и на этот раз ее голос звучал решительнее. Она сделала шаг вперед,– Что случилось? Говори. Может, я смогу помочь.

Николь затрясла головой, сжимая в кулаке влажный от слез платок.

– А то вы не знаете? – голос Николь на миг потерял обычную сдержанность, а взгляд полыхнул неожиданным гневом.

Анна вздрогнула. Теперь ей не казалось: в глазах Николь действительно читался неприкрытый упрек. Но за что? Она подавила желание отчитать служанку за дерзкий тон.

– Если ты провинилась перед герцогом в какой-то мелочи, я попрошу тебя не наказывать. Если хочешь уйти в деревню к семье, я не буду тебя удерживать.

Николь хмуро смотрела в сторону, потом встала. Взгляд ее уперся в Анну.

– Моя семья… из нашей семьи только я и сестра младшая… – голос Николь снова дрогнул, а по щекам потекли слезы. – Да не может быть, чтобы вы не знали?

Она снова пристально взглянула на Анну и шагнула к двери.

– Позвольте выйти на свет.

Анна кивнула, возвращаясь в свою спальню и остановившись у окна. При дневном солнце лицо Николь показалось совсем опухшим и покрасневшим, точно плакала она уже давно.

– Почему вы со мной такая добрая? – недоверчиво буркнула Николь, и Анна совсем растерялась.

– Я вижу, что у тебя серьезное горе, ведь ты не из тех, кто рыдает по пустякам. Но я могу больше, чем ты, и готова помочь, если это не нарушает человеческих… – Анна осеклась и продолжила: – иных законов.

Николь снова прижала платок к трясущимся губам.

– Как только ее увидела… сестру вашу… сразу поняла: от них она.

Николь замолчала, закрыв лицо руками, ее плечи снова начали дрожать. Анна растерянно коснулась ее спины.

– От кого?..

– От графа де Бросса.

Николь протяжно всхлипнула.

– Мою младшую сестру… – прерывисто сказала она, судорожно сжимая и разжимая пальцы,– зовут Ивонн. Она… она в страшной беде. И я тоже.

Что-то окончательно надломилось в ее душе, и слова полились с неудержимой силой, точно недавние слезы. Она говорила о долге, о ростовщике с его безжалостными, казенными письмами, о сумме, что висела над ними… И о том, что стояло за всем этим – о безжалостной воле графа де Бросса. Николь повторила его слова: «Зачем герцогу и маршалу защищать родню простой девки, ученицу портнихи? В темной подворотне мои люди найдут твою сестру… Она просто исчезнет…»

Анна слушала, не перебивая, и по мере того как перед ней вырисовывалась вся картина этого подлого, изощренного шантажа, ее первоначальная растерянность сменились холодной яростью. «Так вот как они действуют. Они находят самую уязвимую точку, самую незащищенную душу и давят».

Когда Николь, наконец, умолкла, исчерпав и слова, и слезы, Анна медленно выпрямилась.

– Поэтому ты так смотрела на меня? – осенило ее, – Ты решила, что я на стороне твоих мучителей?

Николь опустила голову.

– Простите, мадам… Ваша сводная сестра замужем за племянником графа де Бросса…

Анна резко выдохнула, осознав всю подлость ситуации. Николь шмыгнула носом.

– Так граф и порекомендовал меня в этот замок несколько лет назад, чтобы я шпионила для него… чтобы с моей сестрой ничего не случилось. Только я…

– Ты шпионила? – переспросила Анна, и Николь судорожно затрясла головой.

– Что я могла узнать, всякие мелочи… граф де Бросс в последнее время совсем лютует.

Она подняла глаза на Анну, полные робкой надежды.

– Я уж лишний раз не выйду никуда, сестру вот увидела, как она вам платье приехала шить…

– Довольно, – сказала она,– Ты больше не одна в этой борьбе, Николь. Слышишь меня?

Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание отчаявшейся женщины.

– Этот долг будет выплачен, – продолжила Анна,– Я позабочусь об этом. Твоя Ивонн будет свободна по закону.

– Вы расскажете герцогу? – со страхом выпалила Николь.

Анна покачала головой.

– Скажу, но не сейчас. Нужно найти время. Пока же притворяйся, что полностью в их власти, выполни какое-нибудь незначительное поручение.

Николь, еще до конца не веря, что в ее жизни появилась надежда на избавление, низко поклонилась. Впервые за этот тягостный разговор, в глазах Николь, помимо застывшего страха и отчаяния, появилась слабая искорка доверия.

Анна закусила губы. У герцога были могущественные враги. Он не мог об этом не знать. Но сейчас они подобрались лишком близко, и это была та, которую Анна знала с самого детства: Изабо де Витре де Монфор.

42. «Наш маленький секрет»

Комната Изабо

В покоях, выделенных Изабо, висел тяжелый дурманящий аромат духов. Перед ней стоял распахнутый кипарисовый ларец с украшениями, словно нарочитая попытка создать уют в каменных стенах Шантосе. Сама хозяйка восседала на низком табурете перед ярко-начищенным серебряным зеркалом, медленно, с наслаждением проводя серебряной щеткой по светлым, отливающим золотом волосам, когда в дверь постучали.

– Войди, – бросила она, не оборачиваясь, и в затуманенном зеркале поймала отражение Николь. Служанка робко вошла в комнату. На фоне ее собственной, тщательно созданной, изящной позы, Николь показалась Изабо совсем ничтожной.

Служанка замерла у самого порога, опустив глаза.

– А, Николь, – Изабо со сладострастной медлительностью отложила щетку и так же неспешно повернулась к ней. Ее улыбка была приторной и липкой, но в глазах плескался безжалостно оценивающий интерес. – Подойди ближе. Не бойся. Я не кусаюсь.

Николь сделала несколько неслышных шагов по толстому восточному ковру, словно боясь не только раздавить его драгоценный ворс, но и нарушить хрупкое, ядовитое спокойствие, что царило в комнате.

– Надеюсь, наша Анна не слишком обременяет тебя своими… тревогами? – начала Изабо с наслаждением растягивать слова, – Она, бедняжка, всегда была такой… хрупкой. Нервной. Требовала массу внимания и участия. Тяжелая ноша для служанки, не правда ли?

– Нет, мадам, герцогиня добра ко мне, – прошептала Николь.

– «Герцогиня»… – Изабо усмехнулась,– Прекрасно, – она многозначительно замолчала. Взяла со столика флакончик с духами, небрежно поднесла его к носу, вдыхая аромат, и вдруг, словно между делом, бросила, глядя куда-то мимо Николь: – Скажи, милая, а в тенистых уголках ваших садов, куда гости заглядывают редко, нет ли каких-нибудь… особых грядок? Не тех, где розы цветут, а тех, что пахнут скорее жизнью земной, даже слишком земной.

Николь резко дернулась в сторону, не поднимая глаз на Изабо, но та будто ничего не заметила.

– Говорят, со стороны смотрятся как неухоженные компостные ямы, – продолжала она, – но какой полезный урожай они в итоге приносят. Я слышала, именно там, среди отбросов и извести, можно найти что-то действительно ценное. Селитру, кажется? Любопытная штука.

– Я… я не знаю, мадам, – выдавила Николь, – Я не хожу в сад.

– Не ходишь? Как странно, – Изабо сделала большие, наивно-удивленные глаза, – А мне почудилось, что ваш герцог поручает тебе такие… своеобразные, скажем так, поручения. Собрать там каких-нибудь странных травок, корешков, сушеных жуков… или, скажем, того самого белого порошка. Он ведь большой охотник до всяких… естественных наук, не так ли?

– Его светлость интересуется многим, – уклончиво ответила Николь, сутуля плечи, – Но я к его делам не причастна.

– О, не скромничай! – Изабо легким движением заправила непослушную прядь за ухо. – Слуги всегда в курсе дел своих господ. Особенно такие… внимательные, как ты. Знаешь, – она понизила голос, – я человек невероятно любопытный. И мне бы ужасно хотелось взглянуть на эту… селитру. Не принесла бы ты мне немного? Совсем чуть-чуть. Горсточку.

– Я не могу! – вырвалось у Николь, и в ее голосе прозвучала неподдельная, дикая паника, – Это… запрещено! Строго-настрого!

– Запрещено? – Изабо приподняла бровь, и ее улыбка стала еще шире, – Кем? Герцогом? Милая, ты, кажется, забываешь, с кем разговариваешь. Я – сестра герцогини. Моя кровь – это ее кровь. Мой интерес – это интерес семьи. А семья, – она сделала театральную паузу, вкладывая в это слово всю тяжесть скрытой угрозы, – должна заботиться о своей репутации. И о репутации… своих слуг. Особенно тех, у кого есть… сестрички в городе. У тебя ведь есть сестра, верно?

Она произнесла это с такой сладкой, утонченной нежностью, будто пробовала на язык изысканный десерт. Николь задрожала.

– Есть… – прошептала она.

– Прекрасная пора – юность, – мечтательно сказала Изабо, глядя в потолок. – Так хочется верить, что впереди долгая, счастливая жизнь. Без всяких… несчастных случаев. Подумай, – Изабо откинулась на спинку стула, вновь принимая вид беззаботной, легкомысленной светской дамы, наблюдавшей за интересным спектаклем. – Что в конечном счете страшнее: нарушить сомнительный, никому не ведомый запрет твоего господина… или позволить чему-то нехорошему, неотвратимому случиться с твоей единственной, кровной сестрой из-за твоего непослушания? Герцог закрылся от мира в своих башнях, он не всесилен. А опасность… о, она может быть совсем близко. Прямо за городской стеной. В темном переулке. Она дышит тебе в спину.

Она видела, как по лицу Николь пробегают тени настоящего, непритворного ужаса, и, наконец, полной, безоговорочной беспомощности. Битва была проиграна, даже не начавшись.

– Я… я посмотрю, – наконец, едва слышно, прошептала та.

– Вот и умница, – Изабо снова улыбнулась, на этот раз с искренним, глубоким удовлетворением. – Я знала, что на тебя можно положиться. Ты благоразумная женщина. Это будет наш с тобой маленький, женский секрет. Самый крепкий союз на свете. Можешь идти.

Когда дверь за Николь бесшумно закрылась, Изабо медленно повернулась к зеркалу и снова взяла в руки серебряную щетку. Ее отражение улыбнулось.

43. Дверь, которой нет

Помещения Шантосе

План Изабо был до гениальности прост и рождался не из дерзости, а из холодного, безошибочного понимания человеческой природы.

«Не стоит следить за солнцем, можно ослепнуть, – размышляла она, стоя у окна в своих покоях и наблюдая, как последние отсветы заката тонут в сизой мгле, – но можно изучать теплые пятна на камнях, которые оно оставляет после себя. И по ним вычислить его путь».

Герцог и был таким солнцем: ослепительным, недосягаемым и опасным. Но его слуги… были теми самыми теплыми пятнами.

Изабо выскользнула из комнаты, когда замок затих, погрузившись в тяжелый сон. Каменные своды гулко отдавались на каждый ее осторожный шаг, и она двигалась бесшумно и плавно, растворяясь в углублениях стен при малейшем шорохе.

Ее терпение было вознаграждено в первую же ночь. Из полумрака трапезной, когда Изабо затаилась в глубокой, уходящей в стену нише, донеслись приглушенные голоса и скрип дверцы массивного шкафа.

Двое. Старые слуги со сгорбленными спинами и морщинистыми лицами, из тех, кто застал герцога еще ребенком. Верные служаки. Изабо внутренне ощутила, что здесь не помогут ни уговоры, ни запугивания, ни подкуп. Их звали Жозе и Пьер, Изабо услышала их имена позже, в случайных обрывках разговоров. Слуги почти не перекидывались словами, слаженно выполняя привычную работу, но в их отточенных, лишенных суеты движениях ощущалась преданность, держащаяся не на страхе.

Управитель, которого Изабо не рассмотрела, только лишь уловила его имя – Клемент Велен – протянул Жозе, тому, что был повыше и суше, глиняный кувшин. Пьеру, приземистому и широкому, как дубовый пень, он вручил деревянный поднос, на котором лежала краюха свежего, еще теплого хлеба, миска с чем-то похожим на рагу, и аккуратно свернутая белая салфетка.

– Ну что, старые кроты, – буркнул управитель,– Несите. Да смотрите, не расплескайте по дороге. Герцог не любит, когда подают с опозданием.

– Наша служба измеряется не минутами, а верностью, мэтр Велен, – скрипуче отозвался Жозе, – Вода не остынет.

«Верность, – мысленно усмехнулась Изабо, прижимаясь спиной к холодному камню. – Какое трогательное оправдание для рабства. Но именно вы, верные псы, и ведете меня к своему хозяину».

Она не последовала за ними. Это было бы грубо, очевидно и глупо. Ее острый и цепкий взгляд отметил, как слуги, не обменявшись больше ни словом, развернулись и засеменили прочь от людных помещений. Их тени, отброшенные светом факелов, поплыли в сторону старой галереи, где с потемневших от времени полотен взирали на мир бледные, надменные лики предков де Лаваля – безмолвные свидетели ушедших эпох.

«Не в подземелья. Не в башни. В галерею. Интересно… Неужели призраки предков тоже нуждаются в ужине?» – подумала Изабо.

На следующую ночь она была уже ближе, спрятавшись за массивной колонной у входа в ту самую галерею. Ритуал повторился с обрядовой точностью. Кувшин. Поднос. Краткий, вымученный диалог с управителем. И вновь – их уход в царство теней и портретов.

«Паук не бегает по всей паутине, – родилась в ее сознании очередная ядовитая аналогия, пока она наблюдала, как их фигуры растворяются в глубине коридора. – Он ждет в центре, пока мухи сами принесут себя в его сети. Эти двое приносят ему пищу. Они приведут прямиком к сердцу гнезда».

Изабо выждала, мысленно отсчитав несколько десятков медленных ударов собственного сердца, и тогда, наконец, тронулась с места. Ее шаги по толстому, поглощающему звуки ковру, устилавшему галерею, были беззвучны. Она скользила мимо строгих лиц в золоченых рамах, чувствуя на себе их застывшие, равнодушные взгляды. Пахло старым лаком, воском и пылью.

Слуги исчезли. Они не дошли до конца галереи, не свернули в один из боковых проходов. Они просто испарились. Изабо замерла на том месте, где, как ей показалось, она потеряла их из виду. Ничего. Глухая стена, огромный гобелен с изображением сцены псовой охоты, темные краски которого слились в единое бурое пятно в полумраке. Ни одной двери. Ни одной арки.

«Вот как, – медленно прошептала она про себя, и в этом смешались разочарование и вспыхнувшее с новой силой любопытство. – Значит, здесь. Где-то здесь. Стена, которая не стена. Дверь, которой нет».

Она не стала ощупывать камни, не пыталась сдернуть гобелен. Это была бы работа каменщика, а не охотника. Она нашла то, что искала, – ниточку. Теперь предстояло распутать весь клубок.

«Дверь, которую так тщательно скрывают, важнее, чем сам хозяин. Потому что она ведет в самое сердце его власти. А в сердце… всегда есть свои слабости».

Теперь предстояло найти не след, а саму добычу, притаившуюся в каменной западне. И Изабо де Монфор улыбнулась во тьме, чувствуя, как азарт охоты наполняет ее энергией. Игра только начиналась.

44. Сердцебиение камня

Помещения Шантосе

Обретя точку опоры в виде таинственного исчезновения слуг, Изабо превратилась из охотника, бредущего по следу, в скрупулезного картографа. Их совместный с Жюстином план вступил в новую, методичную фазу, где главным инструментом становилось не зрение, а иные чувства, обостренные до предела, словно у зверя, чующего добычу сквозь толщу лесной подстилки. Изабо не искала дверь, она искала ее дыхание, сердцебиение, ее незримый отпечаток.

На следующее утро, когда замок лишь начинал пробуждаться в предрассветной сизой мгле, она уже стояла в галерее. В руках она сжимала тяжелый медный подсвечник, где трепетало единственное пламя, – маленькое, послушное солнце, призванное вывести на чистую воду местного демона. Она двигалась медленно, ее тень плясала на стенах, на которых горделиво застыли предки де Лаваля.

Пламя горело ровно, его язык был направлен строго вверх, красновато-золотистый и почти недвижимый. Шаг. Еще шаг. Но в одном месте, меж двух ничем не примечательных каменных плит, с пламенем случилась странность. Оно не просто дрогнуло, оно резко рванулось в сторону, вытянувшись в горизонтальную оранжевую полоску, словно пытаясь сорваться с фитиля. Изабо остановилась и склонилась к стене. Сквозняк, струившийся из щели, был ощутим даже кожей ее лица.

«Нашла, – беззвучно прошептала она,– Нашла твое дыхание, чудовище».

Но одного дыхания было мало. Нужен был стук его сердца. Изабо дождалась часа, когда замок, насыщенный дневной суетой, наконец, замолк, погрузившись в кратковременный, поверхностный сон перед ночной стражей. Все затихло.

Изабо вернулась в галерею, прильнула к холодному камню там, где пламя выдало присутствие сквозняка. Сначала она не слышала ничего, кроме собственной пульсации крови в ушах. Затем возник глухой, отдаленный звук, рожденный, казалось, в самых недрах земли. Неясный, металлический лязг, будто кто-то с силой передвинул тяжелую железную цепь или массивный засов, ржавый от времени и сырости. Звук был приглушенным, обезличенным толщей камня, но он был реальным и почти осязаемым.

«Оно бьется, – мысленно усмехнулась Изабо, отстраняясь от стены,– Бьется твое железное сердце, герцог-предатель. Кто же ты там, в своей каменной колыбели? Алхимик? Колдун? Или просто безумец, что боится дневного света?»

Она опустила глаза на пол. Плиты здесь были одинаково стары. Но одна… та самая, у которой пламя вело себя столь странно, была иной. Ее поверхность была отполирована до матового, блеска бесчисленными прикосновениями подошв, а по краям, в пазах между камнями, где у ее соседок лежал бархатистый почти нетронутый слой серой пыли, здесь была чистота, будто эту плиту регулярно сдвигали и возвращали на место.

«Вот она, – заключила Изабо с торжеством,– Дверь. Самая настоящая дверь. И ею пользуются так часто, что камень отполирован, как в королевской опочивальне. Какое трогательное пренебрежение к собственной безопасности, мой дорогой герцог. Ты прячешь замок, но оставляешь начищенную ручку».

Она выпрямилась, отступив на шаг, и ее внимательно сузившиеся глаза скользнули по плите, по стене и гобелену, запоминая. Теперь она не просто верила в существование тайны, она знала и держала ее в руках. Этот ключ еще не отпирал замок, но уже лежал в скважине, оставалось лишь повернуть его.

45. Порог чужого кошмара

Подземелья Шантосе

Ночь в Шантосе была не просто временем суток, в эту пору замок начинал существовать по своим собственным, никому не известным законам. Именно в этот час Изабо в который раз выскользнула из своих покоев. Ее план был прост и дерзок: старые слуги, Жозе и Пьер, не пришли к мэтру Велену за вечерней трапезой.

«Значит, хозяин пещеры не на месте, а логово пустует».

Изабо быстро шла на привычное место, где была несколько последних ночей, затаившись и наблюдая. Галерея предков встретила ее гробовым безмолвием и высокомерным взором с портретов.

Изабо подошла к роковой плите. Ее изучающий взгляд скользнул по отполированной до блеска кромке.

«Ну что же, пришло время. Если дверь сделана так, чтобы ее открывали дряхлые старики, то чего я, молодая и полная сил, могу опасаться?»

Изабо даже резко притопнула ногой – ей, знатной даме, приходилось равняться на слуг, чтобы добыть то, что ей нужно.

Она вложила пальцы в едва заметное углубление, тот самый секрет, на раскрытие которого ушли часы наблюдений. И тут ее ждала первая неожиданность. Изабо была готова потратить время, чтобы сдвинуть неподъемную глыбу, но плита послушно, с легким скрежетом, поддалась. Она сдвинулась на ровно столько, чтобы в образовавшуюся щель мог протиснуться человек.

«Как просто, – раздраженно подумала Изабо. – Ни тебе заклятий, ни запоров. Просто немного удачи и достаточно терпения. Он что, совсем не боится? Или настолько уверен в своей неуязвимости?»

Из черного провала на нее пахнуло многослойным ароматом: запах холодного камня и чего-то едкого и сладковатого одновременно, словно из лавки аптекаря. И под этим всем тонкая, но неистребимая нота металла, будто где-то внизу лежала груда холодного, отполированного оружия.

Перед ней, уходя вниз в непроглядную тьму, зиял узкий проем. Не величественная лестница, а нечто вроде каменной горки, грубо вырубленные в толще стены уступы, настолько крутые и неудобные, что спускаться по ним приходилось почти спиной вперед, цепляясь за выступы руками.

«Не лестница, а лаз. Не для торжественных процессий, а для крыс. Или для тех, кто не хочет, чтобы его видели входящим и выходящим».

Один миг Изабо провела в нерешительности, но отступать было поздно.

– Будь ты проклят, Жюстин, – пробормотала Изабо сквозь зубы, подбирая и подтыкая подол платья, – Как и мой папаша.

Развернувшись, она осторожно, на ощупь, начала спускаться. Камень был шершавым и прохладным, и нежные ладони с непривычки саднило. Каждое движение казалось Изабо шагом в другое измерение. Она не видела ничего, кроме пятна бледного света над головой, которое с каждым мгновением становилось все меньше. Изабо была одна на пороге тайны.

Спуск казался бесконечным, но вот ноги Изабо наконец коснулись ровного каменного пола. Она замерла, пытаясь вдохнуть полной грудью, но воздух в этой подземной келье был словно в склепе. Пахло не просто сыростью, а чем-то куда более омерзительным – гнилостным ароматом, смешанным с едкой химической вонью и терпким дымом обугленных в жаровнях трав. Света почти не было, лишь тусклое, фосфоресцирующее свечение исходило от нескольких стеклянных сосудов, висевших на стенах. Массивный стол неподалеку оказался заваленным предметами, чье назначение она боялась даже предположить.

Когда глаза Изабо привыкли к полумраку, она увидело больше. В большом хрустальном шаре, подвешенном на цепях к потолочной балке, плавало нечто, напоминавшее недоношенного младенца. Неизвестное существо было живым, но до того искаженным и чудовищным, что разум отказывался признавать в нем подобие человека. Сквозь полупрозрачную, синеватую кожу проступала сеть тонких сосудов, крошечные, ручки судорожно сжимались и разжимались, а там, где должны были быть глаза, зияли две темные, бездонные впадины.

«Господи… Святая Дева… Что это?..» – мысль, лишенная формы, оборвалась, не родившись. Разум, воспитанный в строгих рамках веры и приличий, не находил имени для этого творения, этого союза алхимического безумия и самой дьявольской ереси. Это был гомункул – порождение титанической гордыни, попытка сотворить жизнь, минуя бога.

Ужас, настоящий, физический, сковывающий ужас, накатил на Изабо. Он перехватил дыхание, сжал виски стальными обручами, выжег дотла все ее расчеты, всю язвительность, все планы. Остался лишь животный, первобытный инстинкт – бежать.

Она рванулась прочь, не ощущая ничего, кроме лютой жажды вырваться из этого ада, забиться в дальний угол, где нет этого сладкого трупного запаха и этого пульсирующего в хрустале уродства. Ее дрожащие руки вцепились в стену, обшаривая шершавый камень в поисках щели, зацепки, чего угодно. Пальцы наткнулись на выступ, она отчаянно нажала на него, толкнула, не думая, не рассчитывая, повинуясь лишь слепому отчаянию.

Раздался негромкий скрежещущий звук. Часть стены неожиданно поддалась, повернувшись на скрытой оси, и ослепительный свет хлынул в темноту, заставив Изабо на мгновение ослепнуть.

Когда зрение вернулось, Изабо замерла на пороге обширной, круглой залы, освещенной не свечами и не факелами, а десятками ламп с неестественно ярким, холодным, голубоватым пламенем. И в центре этого дьявольского святилища возвышался гигантский механизм, отливавший тусклой бронзой. Он напоминал чудовищный зодиак, но созданный не для познания небес, а для каких-то неясных целей. Огромное металлическое кольцо, испещренное непонятными Изабо рунами и астрологическими символами, было установлено под углом, а по его внутреннему краю располагались тринадцать… металлических кресел. Это были каменные сиденья с железными наручниками для запястий и от каждого к центру конструкции тянулись начищенные до блеска медные желоба.

«Жертвенник…» – пронеслось в ее помутневшем сознании.